В прологе другое имя

Он не проснулся. Солнечный свет мягко пробирался сквозь кружевные шторы в небольшую комнатушку в квартире доходного дома близ набережной. Лучи рассеянно падали на пол и стены, касаясь ковра и кровати спящего. Пшеничные кудри Александра де Либерта беспорядочным пятном выделялись на белом полотне подушки. Каждая линия здесь, каждая складка одеяла, каждый резной узор на комоде — все говорили о спокойной, нежной нерушимости, окутываемой всё пространство. Казалось, так могло продолжаться вечность. Его глаза открылись резко, будто распугивая стаю бабочек с цветущей полянки. Он лежал неподвижно всего секунду, после чего резким движением сел в кровати. Взгляд Александра метался по всей комнате, пытаясь найти объяснение, что вообще произошло. Ему были непривычны все эти линии, вся эта узорность и нежность, окутывающая всё помещение. Либерт, привыкший ко сну в максимально лаконично обставленной комнатушке ощетинился, но не от страха. От омерзения. Эти кружева, эта мягкость, этот сладковатый запах... это было гадко. Как чужая кожа. Его пальцы, привыкшие сжимать не перо, а рукоять, впились в шёлковое одеяло. Острый взгляд выхватывал детали. Халат, брошенный на стуле. Две чашки на прикроватном столике. Александр опустил взгляд на руки, осмотрел тело. Это был он. Определённо он. Вот проклятые веснушки, точно на том месте, вот маленькие шрамы из детства, здесь уже покрупнее. Фактически это уже чужое тело. Тело некого Саши. Александр Христофорович поднялся резко, отбрасывая одеяло в сторону. Он подошел к висящему на стене зеркалу, с отвращением посмотрев на себя. Его волосы были длиннее привычного, плечи чуть опущены. Невыносимая картина слабости. Впервые за много лет Алесандр видел в себе мать. В их доме её имя было табу уже 18 лет. Она была просто "недоразумением" и "ошибкой семьи". Отец жалел, что ему достались её проклятые гены. И вот сейчас, стоя перед этим зеркалом Либерт видел её. Марию де Либерт — сентиментальную, мягкотелую бунтарку. Француз резко отошел от зеркала. Он больше не мог находится здесь в бездействии и смотреть на ошибку своего днк. Он вышел из комнаты, направившись вперёд по коридору квартиры. Из дальней комнаты ему послышался странный звук. Слабые, глухие удары ножа о разделочную доску, звон кружек и тарелок. Как будто, нет, точно кто-то был в его квартире и хозяйничал здесь. Быть может, его жена? Отец часто говорил о необходимости свадьбы. Зайдя в комнату Александр замер. Около шкафчиков спиной к нему стоял молодой парень, на вид лет 18. Он выглядел расслабленным и непринуждённым, на плечи наброшен светлый халат. Темные кудри незнакомца еле заметно подпрыгивали от его движений. Впрочем, врать он себе не мог. Он точно видит этого человека не впервые. Его тронуло смутное чувство дежавю, как будто они раньше общались, но он не мог вспомнить ни имени, ни лица. Впрочем, это было и не нужно. Юноша сам к нему обернулся, с теплой, слащаво теплой улыбкой. — О, ты уже проснулся? Всегда так тихо подходишь, я и не замечаю) Либерт застыл в дверях, смотря на Вишневского, на россыпь темных родинок, на угловатость его черт лица, на эти лукаво поблескивающие глаза. Смотрел неотрывно, стеклянно, будто и не живой вовсе. — Саш, ты чего, не выспался что ли? — Виктор подошёл чуть ближе к "декабристу", инстинктивно протянув к нему руку. В эту же секунду его руку отдернула твёрдая хватка юноши, его взгляд заметно охолодел, как и голос. — Не называй меня так. И не касайся. Александр отошел от Виктора, пройдя в глубь кухни. Он подошел к столешнице, рассматривая разделочную доску, кусочки нарезанного хлеба и овощей, на оставленные там же приборы. Всё его тело было напряжено до предела, но идеально праеой осанки он не терял. Кончики светлых пальцев мелко подрагивали, от сдерживаемых эмоций. — Ты чего? — Виктор инстинктивно отошел, но почти сразу снова приблизился. Он слегка наклонился, пытаясь разглядеть зеленые глаза Саши. — В чем я опять провинился? Если обиделся, то так и скажи! — он запаниковал, попытавшись снова к нему прикоснуться, но на этот раз уже робко, будто жаждя разрешения. Его речь звучала обрывисто и встревоженно — ладно, прости! Прости, прости. Саш, пожалуйста, скажи, что случилось..! Удар пришёлся чуть ниже груди. Холодное лезвие кухонного ножа, секунду назад мирно лежавшего возле доски резким движением вонзилось в тело Вишневского. Атака была точной, быстрой, как будто не пронзая плоть, а ставя жирную точку в неприятном для него диалоге. — Я сказал не называть так меня. Кровь крупными каплями закапала на деревянный пол, извилистыми линиями растекаясь возле раны. Александр свободной рукой дотронулся до кровавого пятна. Почувствовав на своей ладони что-то теплое и вязкое он поднял её к лицу, смотря так, будто это была не кровь, а ключ от сдерживаемой его цепи. Отец уже много лет запрещал ему прикасаться к настоящему оружию. Ещё с того момента, как он чуть не убил дворецкого из Тулузы из за какой-то мелочи с предпосылками из прошлых неудач. В отличии от Христофора, у которого склонность к насилию выражалась в потребности доминирования Александру хотелось крови и пыток физических. Тяжелые раны и сдавленные крики жертв действовали на Либерта как наркотик. За это отец часто упрекал его и бывало, сам остерегался собственного сына. И вот теперь эта цепь разорвалась одним ударом. Никто не пришел, не начал ругаться, не ударил в ответ, не запер на чердаке. Нет, всего этого не было. Он в своих действиях был абсолютно безнаказан. Виктор медленно осел на пол, пытаясь сдержать кровопотерю. Он с ужасом смотрел на того, кто только вчера тепло улыбался, зарывшись пальцами в темной шивелюре. Это были его руки, его волосы, мягкие изгибы тела были Сашиными, но глаза. В них не было ни капли света, ни капли чего-то живого. Его взгляд был холодным и стеклянным, там не было и крупицы той нежности, с которой он смотрел на него раньше. Эта высокая фигура была его Сашей от шеи до кончиков пальцев, измазанных в его же крови. Но фигура эта не удосужилась даже посмотреть в его сторону. — Что я тебе сделал..? – голос Виктора дрожал от слабости и слез, текших ручьями по раскрасневшимся щекам. Ему так хотелось, чтобы всё это было дурным сном, чтобы он сейчас проснулся рядом с ним и ничего этого не было. Или что бы он хотя бы.. Посмотрел на него как тогда. Александр оторвался от разглядывания кровавых пятен и медленно, как хищный филин опустился на корточки рядом с Вишневским. Он склонил голову на бок, смотря на него неотрывно. Губы его еле дрогнули, сбрасывая слова: — Назвал меня этим чертовым именем Виктор упал на пол. В эту секунду у него забрали самое драгоценное — солнечную картавость, из за которой он всегда отводил взгляд. Картавость, которой Саша всегда стеснялся сейчас звучала не смущённо, а абсолютно бесчувственно. Либерт даже поморщился, услышав из своих уст проклятую букву. Это был последний гвоздь в крыше его гроба. Его рука, всё ещё пытавшаяся зажать рану, бессильно упала на окровавленный паркет. Дыхание стало прерывистым, в ушах зазвенело. Ему не хотелось верить, что всё это происходит взаправду. Француз молча смотрел, как свет в тёмных глазах угасает. Он хотел почувствовать пьянящую радость, чувство вседозволенности, которое жаждал все эти годы. Но ничего не было. Вместо этого Александр не чувствовал ничего. Ни счастья, ни сожаления. Только глубокую, инородную, до боли знакомую пустоту. Ту самую, от которой он бежал будучи ребёнком. Ту самую, что пытался заполнить чужой кровью. В эту секунду она была абсолютно обнажённой, выставленной на показ ему самому. В прологе другое имя. Вишневский стал первой главой.