Пой, мой милый соловей

Слова песни застывают полынной горечью на губах, ей бы ответить, распахнуть душу, рвануться сердцем навстречу звонкой соловьиной трели менестреля. Ей бы протянуть руки, принимая венок с белыми восковыми звездочками — айири — знаком первой любви. С белыми восковыми звездочками — гэллаис — знаком нежности щемящей и беззащитного сердца. Ей бы принять венок, глядя в небесную глубину глаз, в которых бескрайним морем разлилась печаль, ей бы стереть тоску ожидания ладонью на щеке. Надеть менестрелю венок. Ей бы вплести среди трав горный мак — лайни — согласием на обручение да жаркой радостью.    Да только сплетает она в венок ему горькие стебли полыни — элхэ йолли — «горек путь мой, милый соловей, мне им одной идти». Да только ложится в венок осока — энгъе — «не быть нам вместе, звезда моя крылатая, не стать крылами одной птицы». Она не плачет, только ломкий зеленый лед глаз становится прозрачнее, когда дрожащие руки протягивают венок менестрелю. Ей бы изломать стебли да бросить венок в воду, не вкладывать его в теплые ладони, не видеть, как тоска гасит ясный взгляд. Да только ей, Видящей, достался страшный дар. Дар видеть задолго, но не уметь остановить.   — Почему, Элхэ-йолли? — менестрель держит стебли в ладонях растерянно, будто безвинно раненый.    Она видела такое лицо у него однажды, в собственном видении. «Последняя песня тебе, Учитель!» — выкрикнул он тогда, стоя пред армией Валинора. Выкрикнул и запел, распахнув душу навстречу. И ложь это, что не пробьет стрела чужая беззащитную грудь, если сердце не сковано сталью и нет в руках оружия. Окрасилась звезда крылатая на груди его алым — знак внезапной смерти. Тогда и увидела она это выражение лица, эти распахнутые в детском изумлении ясные глаза, словно у ребенка, впервые узнавшего, что есть боль. И теперь он стоит перед ней, и кажется — вспыхнул отблеск смертельной раны на груди.   Ей бы сейчас прильнуть к его груди и шептать, шептать сбивчиво и торопливо слова прощения за нанесенную рану. Рану не от холодной стали, но от сплетения трав, что режет пальцы листьями осоки. Ей бы распахнуть сердце и отдать всю любовь, всю нежность. Ей бы гладить пряди волос его, сплетя в небрежную косу и расплетая обратно. Да только разве дозволено любить ей, Видящей? Судьбою ей начертано встать меж Учителем и клинком, принять удар хрупкой девичьей грудью и опуститься на землю стеблем сломанным. Можно ли изменить судьбу? Можно ли солгать предвидению, сказав сердцу: «Забудь»?   — Потому что я люблю, Гэлрэн, — слова падают тяжело, каплями горячей крови на траву. — И потому не могу любить.   Он не понимает. Как может понять тот, чье сердце — открытая рана, поющая струна под ветром? Менестрель всегда распахнут миру, он вбирает в себя боль и радость, не прячась за щитом отстраненности. А она — она вся состоит из щитов. Из ледяных зеркал грядущего, в которых отражается лишь то, чему суждено сбыться. И не протянуть раскрытых ладоней, не принять сердце и песню — дар души крылатой.    Однажды спросила она у Тано, можно ли вернуться, можно ли не уйти в звездную даль к новым мирам, можно ли рождаться снова и снова — здесь. Учитель тогда смотрел долго, и в ясных его глазах залегла печаль. Так смотрят отцы на не в срок повзрослевших детей, на чьи плечи ложится недетская доля. Учитель смотрел долго, не выдержал — отвел взгляд, прежде чем ответить.    «Если нужно, если что-то не окончил, не исполнил, не завершил, и больше - некому... Наверное, можно».   — Элхэ! — руки менестреля сжимают ее ладони, а в глазах… В глазах нежность и тоска, тоска такая. Не смотреть, не смотреть! — О, Элхэ-йолли, стебелек мой полынный… Погляди, как ярко расцвели этим летом ирисы, как ласков ветер… Доля твоя — Видящей. Так разве не видишь ты — мир оплакивает нас, принося последние дары, чтоб гибель наша не стала столь горькой? Если и бывает время любить — вот оно.   Он не кричит — менестрели редко кричат, когда им по-настоящему больно. Он говорит тихо, и от этой тишины звон в ушах стоит сильнее, чем от боевого рога Светлого воинства, что в ее видении сжигает стены города. Он не кричит, нет, но сердце его истекает горечью, горечью, что остается почему-то на ее губах.    — Прости, Гэлли-раэнэ, — шепчут непослушные губы, — Прости.    Ей бы прошептать, что они еще встретятся, не могут не встретиться два сердца, сплетенные воедино без клятв да венчания. Ей бы раскрыть сердце ему навстречу, выпустить бьющуюся в груди птицу-тоску. Да только нельзя, не время. Быть может суждено встретиться им в другое время? Быть может новое рождение застанет тихие времена, когда не в силах будет война их разлучить?   На губах горько и солоно. Она не знает, чьи это слезы — его или ее собственные. На губах горько и солоно, но она целует, как целуют лишь прощаясь навек без надежды на встречу.    — Прости, мой милый соловей, — шепчет она, обхватив ладонями его лицо, — Сегодня день для радости и песен. Пой. Пой сегодня для нас, как станешь петь пред воинством Валинора. Пой для Йолли, Королевы Ирисов. И прости… что я ею не стала.