Feathers fires

В хрустальном чертоге, подвешенном меж витков Невозможной Крепости, Алый Король метался, словно раненая птица в клетке. Его перламутровые крылья — роскошные перья из радужного эфира — нервно трепетали, роняя на мозаичный пол искры переливчатого света. Собранный воедино — почти полностью, за исключением той самой, "лучшей" части души, — Магнус был великолепен и ужасен. Но покоя ему не было. Плоть его помнила. То мгновение, когда Ариман соединил осколки Примарха с силой величайшего Повелителя Перемен... тот самый миг, когда сущность Циклопа на кратчайший, ослепительный, невыносимо прекрасный миг коснулась сущности другого — того, кто провёл почти вечность в Колодце Вечности. Кайроса Судьбоплёта. С тех пор тело Магнуса, это совершенное вместилище варп-энергии, жаждало. Не просто знаний, не просто могущества, а того самого касания. Того, как две бездны смотрят друг в друга. Того, как древнее, как сама Вселенная, сознание Кайроса проникало в каждую клетку его существа, а он, Магнус, мог ощущать себя не просто Примархом — но самой тканью судьбы. Он должен был испытать это снова. Немедленно. — Кайрос! — голос Циклопа прокатился по чертогу, и хрустальные стелы отозвались мелодичным звоном. — Я знаю, ты слышишь меня. Я знаю, ты видел, что я призову тебя. Воздух уплотнился. Запахло озоном, старыми книгами и чем-то сладким, словно перезрелые экзотические фрукты. Из сгустка теней, изнанка которых сияла ярче звёзд, выступил любимый Оракул Тзинча. Кайрос Судьбоплёт. Две головы на длинных змеиных шеях. Два клюва, замерших в вечном полунамёке на улыбку. Шесть глаз, в которых плясали отражения прошлого и будущего. И крылья — о, крылья Кайроса были под стать Магнусовым: исполинские, истрёпанные ветрами вечности, но всё ещё царственные, сияющие всеми оттенками невозможной синевы. — Вот ты где, — выдохнул Магнус, и его глаз загорелся голодным огнём. — Ты понадобился мне. Правая голова Кайроса, та, что зрит грядущее, склонилась набок. Клюв щёлкнул, и из него вырвалась очередь бессвязных, но жутко осмысленных фраз: — Жаждущий наполнен, но пуст! Петух у лужи видит не воду, но отражение собственного гребешка! Птенец кричит в гнезде, но змея уже обвила ветвь! О да, ты понадобился себе, но пришёл ко мне! Магнус нахмурился. Он любил загадки, но... Не сейчас. Сейчас демонический примарх хотел лишь одного: — Хватит иносказаний, Судьбоплёт. Я... Правая голова Кайроса снова продолжила иносказания: — Примарх, чья плоть помнит прикосновение бездны, возвращается к источнику, как мотылёк к пламени, не зная, пламя ли это или зеркало. Левая голова добавила: — Магнус хочет опять пощупать нашу энергию! Смотри, у него перья дыбом! Демонический Примарх сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить величественную осанку, но крылья предательски трепетали. — Я не "хочу"! Я исследую. Это чисто научный интерес. В конце концов, мы — два величайших создания Тзинча, и наше объединение может раскрыть тайны, недоступные даже Богу Перемен. Кайрос не двигался, но тень птицы жила своей жизнью — она извивалась, тянулась к Магнусу, обвивая уже тень Примарха, переплетая алый и лазурный. Правая голова застрекотала: — Река течёт вспять, и рыба глотает рыбака! Желание обладать становится обладанием желания! Да, да, девять тысяч исходов, и в каждом Красный Циклоп кричит, но не от боли! Левая голова подхватила, и в её бреду прорезался жуткий, почти осязаемый смысл: — В Колодце нет времени, но есть холод. Холод уходит, когда входит жар. Старый демон помнит жар! Старый демон скучает по жару. Плоть моя стара, но и она помнит. Магнус задрожал. Не от гнева — от предвкушения. Он подошёл почти вплотную. Их крылья почти соприкасались, и в пространстве между ними рождались крошечные вселенные, чтобы тут же погибнуть. — Тогда не отказывай мне, — голос Циклопа упал до шёпота, пропитанного слаанешитским томлением. — Я...прошу тебя. Как равный — равного. Вот тут Кайрос расхохотался. Обе головы одновременно издали такой пронзительный, издевательский, многоголосый хохот, что хрустальные стены пошли трещинами. — Равный! — каркнула правая. — Король без короны! Властитель без трона! Корона всегда была гребешком, а трон жердочкой! — Равный! — прошамкала левая. — Помню Просперо! Помню, как ты падал, но не в Колодец, а в грязь! Помню, как ты плакал, звал папу, а папа не отвечал! И теперь сей плачущий — равный Мне? Магнус вспыхнул — в буквальном смысле. Его кожа засияла алым пламенем, а в чертоге запахло палёным. Но он сдержался. Он знал: гордость сейчас — ничто по сравнению с тем, что он мог получить. — Чего ты хочешь? — процедил он сквозь сжатые зубы. — Назови цену. Кайрос выдержал паузу, которая длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы гордость примарха превратилась в пепел. — Проси, — велела левая голова. — Что? — Проси, примарх. Мы желаем услышать, как Алый Король, продавший душу за знания, просит о том, чего жаждет больше знаний. Магнус стиснул зубы. Его глаз метнулся к правой голове в поисках поддержки, но та лишь закивала и выдала: — Унижение — тоже часть Плана! Тзинч любит унижение! Особенно с пёрышками! Прошла минута. Две. Три. Где-то в Невозможной крепости часы пробили время, которое ещё не наступило. — Кайрос... — выдохнул Магнус, и его голос дал трещину. — Я прошу тебя. Слейся со мной. Дай мне снова ощутить полноту бытия. Моя плоть... моя душа... я не могу без этого. Ты был во мне, и теперь я — лишь половина себя. Я жажду прикосновения твоей силы. Я жажду...тебя. Левая голова удовлетворённо прикрыла веки. — Вот теперь, когда гордыня повержена, а похоть обнажена, мы можем начинать. Правая голова радостно заверещала: — Экстаз! Экстаз! Слияние в бирюзовом! Свидетели — только стены, а стены здесь — само время! Никто не узнает, но все запомнят! Кайрос расправил крылья, и его лазурное оперение засветилось изнутри. Магнус шагнул к нему, и пурпур встретился с бирюзой в вихре прошлого, настоящего и будущего. Магнус застонал. Демонический Примарх снова чувствовал это — течение времени, знание всего, абсолютную, невыносимую, божественную полноту бытия. Его тело выгибалось, перья на крыльях вставали дыбом, а из глаза текли слёзы, которые, падая на пол, превращались в хихикающих ужасов Тзинча и разбегались по углам. Правая голова Кайроса, не переставая сливаться с сущностью Магнуса, вещала куда-то в вечность: — Орёл и змея в одном гнезде! Птенцы их будут — перемены! Узрите, силы, узрите, боги: даже гордость склоняется, даже знание принимает форму чувства! Левая голова, трясущаяся от древней, почти старческой дрожи, добавляла в бреду, обращённом к самому себе прошлому: — Помню день, когда Тзинч бросил меня в воду. Было мокро. Было страшно. Но это...приятнее. О да. Гораздо приятнее. Красный цвет... Такой тёплый. Такой... Договорить она не успела. Вихрь достиг крещендо. Хрустальный чертог взорвался фейерверком осколков. В Хрустальном Лабиринте на мгновение наступила абсолютная тишина, а затем все демоны Тзинча, от голубого ужаса до Экзальтированного Лорда Перемен, ощутили волну чистейшего, незамутнённого наслаждения, прокатившуюся по варпу. А в центре владений Тзинча, в объятиях друг друга, парили два демонических птица с переплетёнными крыльями — перламутровыми и лазурными. И от их слияния рождались новые и новые нити судьбы. Магнус, тяжело дыша, отстранился первым. Его глаз сиял удовлетворением. — Это... было... необходимо, — произнёс Примарх, пытаясь вернуть голосу привычную величавость. — Для науки. Правая голова Кайроса, слегка помятая, но довольная, щёлкнула клювом: — Наука? О да! Анатомия гордыни! Физика падения! Химия экстаза! Левая голова, полуприкрыв глаза, пробормотала: — Петух... но вкусный петух... И Кайрос растворился в тенях, оставив Магнуса одного — восстанавливать рассыпавшиеся перья и достоинство. Но оба знали: это повторится. Потому что прошлое помнит. А будущее... Будущее уже ухмылялось, глядя на них всеми возможными вариантами пророчеств.