Женись, Сатору

К концу сентября Александра вошла в шестой месяц. Осень в тот год выдалась тёплой и дождливой. Сосны вокруг нашего дома стояли мокрые от затяжных ливней, а воздух пах прелой листвой и влажной хвоей. Я каждый день проверял барьеры, усиливал защитные контуры и старался бывать дома как можно чаще. Миссии никуда не делись, но теперь я брал только самые срочные и возвращался сразу, как только мог. Идзичи привык к моему новому графику и больше не удивлялся, когда я телепортировался прямо с поля боя, даже не дожидаясь формального завершения миссии. Александра изменилась. Не просто физически — хотя её живот теперь был заметен под любой одеждой, а движения стали более плавными, осторожными, — но и эмоционально. Она, всегда сдержанная, строгая, привыкшая всё контролировать, стала… другой. Более открытой. Более требовательной. И, как я узнал, более голодной. Первая сцена случилась в самом начале месяца, когда за окном шумел тёплый сентябрьский дождь. Я вернулся домой поздно — очередное заседание совета, на котором Зенины пытались протолкнуть очередную идиотскую инициативу по ограничению прав гражданских в магических зонах. Александра не поехала. Она всё чаще пропускала заседания, ссылаясь на плохое самочувствие, и передала право голоса мне. Совет принял это — кто-то с облегчением, кто-то с подозрением, но формально всё было законно. Старейшины Годзё, кстати, были в восторге. Ещё бы: теперь вместо строптивой главы Фудзивара, которая ставила им палки в колёса, на заседаниях сидел я. А я, при всех моих выходках, всё-таки был Годзё. Я вошёл в спальню, ожидая увидеть её спящей. Вместо этого она сидела в постели и читала — в свете одной лампы, закутанная в одеяло лишь наполовину. За окном шумел дождь, и в комнате было тепло и уютно. Увидев меня, она отложила книгу и улыбнулась — той самой медленной улыбкой, которую я так хорошо знал. — Как совет? — Скучно. Зенины опять пытались протолкнуть свою чушь. Я заблокировал. — Молодец. Тебе полагается награда. Она откинула одеяло, и я замер. Под ним на ней была надета тонкая шёлковая сорочка, почти прозрачная, купленная пару недель назад. Мягкая ткань облегала её изменившуюся фигуру, подчёркивая налившуюся грудь и плавный изгиб живота. Я сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает знакомая горячая волна. — Ты знаешь, что делаешь, — сказал я, садясь на край постели. — Конечно, знаю. Я целый день ждала тебя. И дождь этот... он меня заводит. Напомнил о нашей первой ночи в горах. Она села и притянула меня к себе. Её губы нашли мои — требовательно, жадно. За последние недели она стала гораздо более инициативной. Шоко говорила, что во втором триместре либидо часто повышается. Шоко не сказала, что моя жена превратится в ненасытную кошку, готовую наброситься на меня в любое время дня и ночи. — Сатору, — прошептала она, и её голос был низким, с той самой хрипотцой, от которой у меня всё переворачивалось внутри. — Я хочу тебя. Сейчас. Немедленно. — Я только с заседания, даже не успел помыться... — Мне всё равно. Твой запах, твоя усталость — всё это моё. Ты мой. Её руки уже расстёгивали мою рубашку, и пальцы скользили по плечам, груди, животу. Она царапала кожу ногтями — легонько, но достаточно, чтобы я завёлся с пол-оборота. Я стянул с неё сорочку через голову и на мгновение залюбовался: в мягком свете лампы её тело казалось выточенным из слоновой кости, а округлившийся живот делал её ещё более женственной, ещё более желанной. — Иди ко мне, — прошептала она и легла на спину, потянув меня за собой. Я навис над ней, стараясь не давить на живот, и начал покрывать её тело поцелуями. Медленно, дразняще. Сначала губы, потом шея, то место за ухом, от которого она всегда вздрагивала. Затем ключицы. Я задержался там, чувствуя, как учащается её пульс. Она застонала и выгнулась, подставляя мне грудь. — Не дразни, — потребовала она. — Я и так уже мокрая. — Даже так? — я усмехнулся, спускаясь губами ниже. — А если проверить? Моя рука скользнула по её животу, между бёдер. Пальцы коснулись влажного шёлка, и она всхлипнула, вцепившись в мои плечи. — Сатору... не останавливайся... пожалуйста. Я не собирался останавливаться. Мои пальцы ласкали её, скользя по складочкам, дразня клитор. Её бёдра двигались навстречу, она стонала всё громче, уже не сдерживаясь. Я прижался губами к её груди, втянул сосок, и она вскрикнула. — Боже, да... вот так... ещё... Я сменил позу: лёг между её разведённых ног и прижался ртом к самому чувствительному месту. Она закричала, как только мой язык коснулся её. Её пальцы вцепились в мои волосы, бёдра приподнялись навстречу. Я лизал, посасывал, проникал языком внутрь, чувствуя её вкус — солоноватый, пьянящий. Она стонала, срываясь на всхлипы, её тело дрожало. — Да, да, да... Сатору... не останавливайся... Я не останавливался. Доводил её до грани, замедлялся, снова ускорялся, пока она не взорвалась — с громким криком, выгнувшись дугой. Волны оргазма пробегали по её телу, и я чувствовал каждую. Но она не дала мне передышки. — Теперь иди ко мне, — потребовала она, тяжело дыша. — Я хочу тебя внутри. Глубоко. Она потянула меня вверх, и я подчинился. Но она ловко перевернулась сама, оказавшись сверху, и медленно, дюйм за дюймом, опустилась на меня. Мы оба застонали. Я чувствовал её жар, влажность, тесноту. Она была идеальна. — Смотри на меня, — приказала она, и я смотрел. Она двигалась медленно, волнообразно, её бёдра описывали круги. Грудь покачивалась перед моими глазами, и я поймал сосок губами. Она застонала громче. Её движения ускорились, и я положил руки ей на ягодицы, помогая, направляя. — Да, глубже, — шептала она. — Заполни меня всю. — Ты такая мокрая, — прохрипел я. — Такая тугая. Просто мечта. — Это твоё, — ответила она, глядя мне прямо в глаза. — Всё твоё. Бери. И я брал. Мы двигались в одном ритме, всё быстрее, всё яростнее. Дождь за окном хлестал по стёклам, вторя нашим стонам. Я чувствовал, как приближается разрядка, и по её прерывистому дыханию знал, что она тоже близко. — Вместе, — выдохнул я. — Да... Она вскрикнула, и её тело сжалось вокруг меня в оргазме. Меня накрыло следом — горячо, слепо, до искр в глазах. Она рухнула на меня, и мы лежали, оба мокрые, тяжело дыша. Дождь за окном стихал. В комнате пахло сексом, потом и чем-то тёплым, домашним. — Ещё, — сказала она через минуту. Я засмеялся. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Твой ребёнок хочет, чтобы его мать была счастлива. — Мой ребёнок ещё не умеет хотеть такого. Ему около тридцати сантиметров роста. — Он знает. Я чувствую. Иди ко мне. Я притянул её к себе, и она уткнулась лицом в мою грудь. На этот раз мы просто лежали, переплетя ноги, чувствуя тепло друг друга. — Завтра, — пообещал я. — У нас будет время. — Завтра, — согласилась она и закрыла глаза. Я смотрел на неё — раскрасневшуюся, довольную, сонную. Эта женщина была моей женой, матерью моего будущего ребёнка, и я ни на что в мире не променял бы эту жизнь. Даже если ради этого приходилось высиживать скучнейшие заседания совета. Вторая сцена — ночные перекусы — стала нашей маленькой традицией. Началось всё с того, что однажды ночью Александра разбудила меня в три часа ночи и заявила, что хочет жареных бананов. Не просто бананов — жареных бананов с мёдом и кунжутом. В три часа ночи, когда за окном шумел дождь, а единственные бананы в доме были сырыми и явно не жарились. — Ты серьёзно? — спросил я, приподнимаясь на локте. — Абсолютно серьёзно. Твой ребёнок хочет жареных бананов. — Мой ребёнок ещё не умеет хотеть жареные бананы. — Умеет. Я чувствую. Сладкое. С мёдом. И чтобы кунжут сверху. Я смотрел на неё — растрёпанную, сонную, но с таким решительным выражением лица, с каким она когда-то ставила на место Наобито. Вздохнул. Встал. Натянул джинсы. — Жареные бананы с мёдом и кунжутом, — пробормотал я. — В три часа ночи. В конце сентября. В дождь. — Ты обещал заботиться обо мне, — напомнила она. — Вот и заботься. Я пошёл на кухню. Нашёл бананы — к счастью, они были. Разогрел сковороду. Нарезал. Пожарил. Полил мёдом. Посыпал кунжутом — благо, он у нас был, потому что она же на прошлой неделе потребовала кунжут для какого-то странного салата. Через двадцать минут я вернулся в спальню с тарелкой и чашкой имбирного чая. — Ты святой, — сказала она, хватая вилку. — Я знаю. — Нет, правда. Святой. Когда я ем это, мне кажется, что мир прекрасен. — Когда ты ешь это в три часа ночи, мне кажется, что ты сводишь меня с ума. Она улыбнулась, жуя банан, и эта улыбка компенсировала всё. Третья сцена была связана с массажем. На пятом месяце у Александры начала болеть спина. Это было ожидаемо — Шоко предупреждала, что с ростом живота нагрузка на позвоночник увеличится. Но одно дело слышать, а другое — видеть, как твоя жена морщится каждый раз, когда встаёт с кресла. Сначала она отказывалась от помощи. «Я справлюсь», — говорила она, и я узнавал в ней ту Александру, что когда-то отказалась открыть мне дверь и оставила записку. Но к шестому месяцу спина болела уже постоянно, и однажды она сдалась. — Помоги мне, — сказала она вечером. — Что нужно? — Потри спину. Вот здесь. И здесь. И ещё вот тут. Она легла на бок — единственная поза, в которой ей было более-менее комфортно, — и я сел рядом. Разогрел массажное масло (она купила его неделю назад, когда поняла, что сама не справляется) и начал медленно, осторожно втирать его в поясницу. Её кожа была тёплой и гладкой, натянутой на округлившемся животе. Я чувствовал каждую мышцу, каждую точку напряжения. — Сильнее, — попросила она. — Вот здесь. Я надавил сильнее, и она застонала — на этот раз от удовольствия, а не от боли. — Ты умеешь делать массаж? — Я умею всё. — Кроме готовки. — Кроме готовки, — согласил я. Она рассмеялась, но тут же замерла — ребёнок внутри неё, кажется, решил напомнить о себе. Я положил ладонь на её живот и почувствовал слабый толчок. Первый раз, когда это случилось, я чуть не телепортировался от неожиданности. Теперь я привык. Почти. — Он сегодня активный, — заметил я. — Или она, — поправила Александра. — Не навязывай ребёнку гендерные стереотипы. — Прости. Оно сегодня активное. — Так лучше. Через полчаса массажа она заснула — прямо там, на боку, под моими руками. Я укрыл её одеялом и лёг рядом. Спина больше не болела, по крайней мере сегодня. Четвёртая сцена была, пожалуй, самой странной. Александра стала требовательной не только в еде и близости, но и во всём, что касалось уюта. Однажды она заявила, что ей не нравится цвет стен в гостиной. «Слишком серые. Они угнетают меня. Ребёнок будет рождаться и видеть серые стены. Ты хочешь, чтобы наш ребёнок видел серые стены?» — Стены светло-бежевые, — заметил я. — Они серые. В этом свете они серые. Перекрась. — Прямо сейчас? — Нет, завтра. Сегодня я хочу, чтобы ты передвинул диван. Диван был передвинут. Потом понадобилось переставить книжный шкаф («он перекрывает доступ света в юго-восточный угол»). Потом — повесить новые шторы («эти слишком тёмные»). Потом — купить ещё одну подушку («для спины»), хотя подушек у нас было уже семь штук. Я выполнял все её просьбы. Не потому что она была капризной — она не была. Ей действительно было неудобно, неуютно, некомфортно в собственном теле, и она пыталась создать вокруг себя пространство, которое компенсировало бы это. Я понимал. И соглашался даже на десятую подушку. Однажды вечером, когда я притащил в спальню очередной плед — «недостаточно мягкий, Сатору, этот колется», — она вдруг замерла и посмотрела на меня. — Ты устал от меня? — спросила она тихо. — Что? — Я стала… невыносимой. Я знаю. Капризы, перекусы ночью, перестановка мебели, эта вечная боль в спине. Ты, наверное, жалеешь, что женился на мне. Я подошёл и взял её лицо в ладони. — Александра, — сказал я серьёзно, без обычной улыбки. — Ты вынашиваешь нашего ребёнка. Твоё тело меняется каждый день. Тебе больно, тебе неудобно, тебе страшно. И ты всё ещё находишь силы шутить, работать, быть главой рода и моей женой одновременно. Ты — самая сильная женщина из всех, кого я знаю. И я не жалею ни о чём. Ни об одной подушке. Ни об одном ночном перекусе. Ты поняла? Она смотрела на меня, и в её серых глазах стояли слёзы. Но она не заплакала. Просто прижалась ко мне и долго стояла так, уткнувшись лицом в мою грудь. — Спасибо, — прошептала она наконец. — За что? — За то, что ты со мной. За то, что терпишь. — Я не терплю, — ответил я, гладя её по волосам. — Я люблю. За окном снова начинался дождь — последний тёплый дождь уходящего сентября. Мы стояли в обнимку, и где-то внутри неё, в тепле и безопасности, рос наш ребёнок. Совет тем временем привыкал к новой реальности. Александра пропускала заседания одно за другим. Сначала она ещё пыталась появляться раз в две недели, но к шестому месяцу перестала совсем. Живот было слишком трудно скрывать, а усталость накатывала внезапно и без предупреждения. Шоко советовала ей больше отдыхать, и я поддержал её. Официальная версия для совета гласила, что глава Годзё-Фудзивара страдает от затяжной болезни и временно передала свои полномочия мужу. Никто не задавал вопросов. По крайней мере, вслух. Старейшины Годзё были в восторге. Годзё-но-Кими на последнем заседании даже позволил себе тонкую улыбку, когда я вошёл в зал с доверенностью от Александры. — Рады видеть вас в добром здравии, Сатору-сама, — произнёс он. — И передайте наши пожелания скорейшего выздоровления вашей супруге. — Передам, — ответил я. — Она будет тронута вашей заботой. — Мы всегда заботимся о членах клана, — заметил советник по наследованию. — Особенно когда они… — он осёкся, явно не желая заканчивать фразу. — Когда они не ходят на заседания? — закончил я за него с улыбкой. — Когда они доверяют дела клана столь компетентному представителю, — вывернулся он. Я рассмеялся. Старые пауки оставались пауками, но теперь они играли на моей стороне. Или думали, что играют. В любом случае, пока Александру не беспокоили, меня всё устраивало. Зенины, впрочем, не теряли бдительности. Наоя несколько раз приходил на заседания и сверлил меня взглядом, но не задавал вопросов. То ли боялся ответа, то ли ждал удобного момента. Наобито вообще перестал появляться — ходили слухи, что его здоровье пошатнулось. Я не злорадствовал. Почти. Вечерами я возвращался домой к жене и тёплой лампе. К её улыбке, её капризам, её жареным бананам и бесконечным подушкам. К её рукам, которые теперь ложились на мой затылок, когда я целовал её живот. К её шёпоту: «Я люблю тебя, Сатору Годзё». И я знал: ради этого стоило пройти через всё.