Женись, Сатору

Сначала была только тишина. Она обрушилась на меня, как физическая сила, — абсолютная, всепоглощающая, не имеющая ничего общего с обычной тишиной, к которой я привык. Там, снаружи, даже в самой глухой комнате, всегда был какой-то звук: ветер, шаги, собственное дыхание. Здесь не было ничего. Тишина звенела в ушах, давила на барабанные перепонки, проникала в каждую клетку тела. Я попытался вдохнуть — и не услышал собственного дыхания. Попытался сглотнуть — и не услышал глотка. Это было первое, что я осознал: здесь нет меня. Точнее, моё тело здесь, но все его сигналы отключены. Я не чувствовал голода, жажды, усталости. Я не чувствовал биения сердца — хотя знал, что оно бьётся. Я не чувствовал холода, хотя кости Тюремного царства, прораставшие сквозь мою плоть, должны были леденить кровь. Я попытался пошевелиться. Алые ленты, обвившие меня при запечатывании, теперь застыли каменными оковами. Они не просто держали меня — они стали частью меня. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Моё тело было распято в темноте, и только глаза оставались свободными. Вот ирония: Шесть Глаз, которые всегда были моим окном в мир, теперь стали моим проклятием. Я видел всё — каждый атом этой клетки, каждую грань Тюремного царства, каждый слой древней печати, — но не мог ничего изменить. Я был зрителем в театре собственной казни. Время. Я не знал, сколько его прошло. В Тюремном царстве не было ни дня, ни ночи, ни часов, ни минут. Только бесконечная, тягучая пустота. Я пытался считать секунды, как учили в колледже: раз-и, два-и, три-и. Но на третьей сотне сбился. На пятой сотне забыл, с какого числа начинал. На тысячной понял, что время здесь — иллюзия. Оно не текло. Оно стояло, а я плавал в нём, как муха в янтаре. Первой пришла ярость. Она накрыла меня, как волна, — горячая, слепящая, неконтролируемая. Я орал в пустоту, пока не сорвал голос. Я проклинал самозванца — того, кто занял тело Гето. Я проклинал Махито, Дзёго, всех проклятых духов, которые посмели бросить мне вызов. Я проклинал себя — за то, что повёлся, как мальчишка, как дурак. Я, сильнейший маг современности, попался в ловушку, которую распознал бы любой новичок. Увидел лицо друга — и забыл обо всём. Забыл об Александре, которая ждёт. Забыл о ребёнке, который пинается. Забыл о студентах, которые верят в меня. Всё, чему я учил их, — бдительность, расчёт, холодный ум — я сам выбросил в пропасть за одно мгновение. Ярость утихла не сразу. Она тлела во мне, как угли, то вспыхивая, то затухая. Я перебирал в памяти всё, что привело меня сюда. Барьер в Сибуе. Требование прийти. Толпы гражданских, которых использовали как щит. Дзёго и Ханами, которые знали, что я не смогу атаковать в полную силу. Махито с его трансфигурированными куклами. Всё это было спланировано. Всё это было спектаклем, разыгранным специально для меня. Они знали, что я приду — потому что люди звали меня, а я никогда не отказывал. Знали, что я не смогу убивать гражданских. Знали, что лицо Гето заставит меня замешкаться. Они знали меня лучше, чем я знал себя. И от этой мысли ярость сменилась чем-то худшим. Отчаянием. Я думал о них. Обо всех. Рико Аманай. Девочка, которую мы с Гето должны были защищать. Ей было четырнадцать лет. Она носила смешные заколки в волосах и мечтала увидеть море. Она хотела мороженого, хотела прожить обычную жизнь, хотела быть просто ребёнком. А потом Тодзи Зенин выстрелил ей в голову. Смотрел и ничего не мог сделать. Потому что был недостаточно силён. Потому что моя Бесконечность тогда ещё не была совершенной. Потому что я уже тогда думал, что я непобедим, а оказалось — нет. «Ты не бог, — сказала мне Александра в ту ночь, когда я рассказывал ей о Гето. — Ты не можешь спасти всех». Но я должен был. Я должен был спасти Рико, спасти Гето, спасти всех, кто верил в меня. А вместо этого я смотрел, как они умирают, и ничего не делал. Или делал недостаточно. Или делал слишком поздно. Аманай Рико. Я не вспоминал её много лет. Не позволял себе. А теперь, в этой клетке, её лицо стояло передо мной так ясно, будто я видел его вчера. Её улыбка — немного застенчивая, немного дерзкая. Её смех, когда Гето рассказывал ей что-то смешное. То, как она держалась за его руку, когда боялась. То, как она сказала мне: «Спасибо, что защищали меня». Защитил. Хорошо защитил. Я вспомнил, как после её смерти Гето начал меняться. Не сразу — постепенно. Он стал молчаливее. Его глаза, всегда полные спокойной мудрости, теперь смотрели куда-то в пустоту. Он перестал улыбаться. Перестал читать свои философские книги. Однажды я застал его в общем зале — он сидел один, глядя в стену, и на его лице было такое выражение, какого я никогда раньше не видел. Опустошённость. Вот что это было. И я ничего не сделал. Сказал какую-то глупость — наверное, пошутил, как всегда шутил, — и ушёл. Потому что не знал, как говорить с ним о том, что случилось. Ошибка. Самая большая ошибка в моей жизни. Нет, не самая. Одна из многих. Гето Сугуру. Мой лучший друг. Мой единственный друг в те годы, когда я ещё не научился прятаться за маской шута. Мы встретились в колледже — мне было шестнадцать, ему пятнадцать. Он был умнее меня. Начитаннее. Всегда носил с собой какую-нибудь книгу, которую никто из наших ровесников не читал. Мы спорили о силе, о справедливости, о том, зачем мы вообще существуем. Он говорил, что сила — это ответственность. Я говорил, что сила — это свобода. Мы оба были правы. И оба ошибались. Я помнил наши тренировки. Как мы стояли спина к спине против десятка проклятий. Как он прикрывал меня, когда я пропускал удар. Как я вытаскивал его из-под обломков. Мы были командой — лучшей командой, которую знал магический мир. Шоко говорила, что мы невыносимы вместе. Гето смеялся. Я смеялся. Мы были счастливы. Тогда. А потом Гето сломался. Не в один день — медленно, как трещина в стене, которая расширяется от времени. Он начал задавать вопросы, на которые у меня не было ответов. «Зачем мы защищаем людей, которые не могут защитить себя? Почему сильные должны жертвовать собой ради слабых? Что, если слабые — это паразиты, которые тянут мир вниз?» Я отмахивался. Думал, что это просто философия. Что он переживёт это. Что мой друг всегда будет рядом. А потом он ушёл. Основал свой культ. Начал собирать проклятых духов. А потом убил целую деревню — сто двенадцать человек. Мужчин, женщин, детей. Своих собственных родителей. Он сказал, что это необходимо. Что это единственный способ очистить мир. И я убил его. Своими руками. В конце того года. Мы встретились в Киото, и я использовал технику пустоты. Это было быстро. Почти безболезненно. Он улыбался, когда умирал. «Ты всегда был сильнейшим, Сатору. Но сила — это не всё». Я помнил каждое слово. Каждую интонацию. Каждый изгиб его губ, когда он это сказал. Он не сопротивлялся. Он знал, что я приду. Знал, что я убью его. И он принял это. Может быть, даже хотел этого. Может быть, смерть от моей руки была для него единственным выходом. Почему я не заметил раньше? Почему я не увидел, как он уходит? Я был слишком занят своей силой, своими миссиями, своим восхождением к вершине. Я думал, что он всегда будет рядом — молчаливый, надёжный, понимающий. Я думал, что дружба не требует работы. Что она просто существует. И теперь его тело использовал кто-то другой. Какой-то древний ублюдок, занявший его лицо, его голос, его память. Кендзяку — так, кажется, назвал его один из духов. Паразит, который меняет тела, как перчатки. Который использовал лицо моего друга, чтобы заманить меня в ловушку. Я представил, как Гето чувствовал себя, запертый внутри собственного тела, наблюдающий, как чужак использует его против меня. И от этой мысли меня затошнило. Затошнило так, что я попытался вырваться из оков — и не смог. Время шло. Или не шло. Я уже не различал. После отчаяния пришла апатия. Я висел в темноте и просто существовал. Не думал. Не чувствовал. Не надеялся. Мои мышцы онемели, хотя в этом месте, кажется, физическое тело было лишь проекцией сознания. Я не был голоден. Не хотел пить. Не хотел спать. Я просто был — и это «быть» растянулось на вечность. Апатия была хуже ярости. Ярость давала энергию — злую, тёмную, но энергию. Апатия давала только пустоту. Я перестал бороться. Перестал думать о побеге. Перестал надеяться. Тьма стала моим домом, и я принял её. Но где-то глубоко внутри, под слоями отчаяния и безразличия, что-то продолжало жить. Что-то, что не давало мне окончательно исчезнуть. И это «что-то» имело имя. Александра. Она стояла перед моими глазами, как живая. Я видел её платиновые волосы, рассыпанные по подушке. Её серые глаза, которые смотрели на меня с вызовом при первой встрече и с нежностью — при последней. Её живот на седьмом месяце, который я гладил каждую ночь. Её голос: «Обещай, что вернёшься». Её пальцы, вцепившиеся в мою рубашку, когда я уходил. Я начал вспоминать — методично, шаг за шагом, — всю нашу историю. С самого начала. Может быть, это был способ не сойти с ума. Может быть, способ напомнить себе, ради чего стоит выбираться. Я вспомнил наш первый разговор. Вернее, записку. «Годзё-сан, присмотритесь к другим кандидатам». Я тогда простоял в коридоре её пентхауса с дурацким букетом ирисов и камелий и впервые за долгое время почувствовал что-то настоящее. Раздражение? Любопытство? Я не знал. Но я хотел узнать. Я вспомнил её на смотринах. Алое кимоно с золотыми фениксами. Как она прошла через зал, не кланяясь никому. Как заставила Годзё-но-Кими поклониться ей. Как назвала старика «стариком» и напомнила ему, что перед наследницей императорской крови кланяются все. Я стоял тогда и думал: «Вот оно. Настоящее». Я вспомнил парк аттракционов. Карусель. Розового медведя, которого я выиграл в тире, используя Шесть Глаз для прицеливания. Её смех — настоящий, искренний, которого она не показывала никому. «Ты жульничаешь», — сказала она. «Я эффективен», — ответил я. Наш первый поцелуй. Наша первая ночь в горах. Её неловкость, её страх, её доверие. Тайная свадьба в храме, где настоятель сказал: «Теперь вы муж и жена». Её лицо, когда она надела мне на палец серебряное кольцо. «Никто не отнимет», — сказала она. Я вспомнил, как она убила наёмника статуэткой. Как сидела в крови и смеялась истерическим смехом. Как стояла под душем, а я ждал за дверью, слушая, как её рвёт. Как сказала: «Я сама помоюсь. Дай мне время». Я вспомнил, как она призналась, что беременна. Её страх, что я не захочу этого ребёнка. Её слёзы, когда я сказал, что хочу. «Ты не рад?» — спросила она. «Я в ужасе, — ответил я. — Но я счастлив». Я вспомнил наш разговор на веранде, когда я лежал головой на её коленях и говорил с животом. «Привет, это твой папа. У меня самый красивый голос в мире». А она смеялась и гладила меня по волосам. «Ты невозможен», — сказала она. «Я знаю», — ответил я. Наш ребёнок. Мальчик или девочка — мы так и не узнали. Я не увижу его рождения. Не увижу первых шагов. Не услышу первого слова. Не расскажу первую глупую шутку, от которой он закатит глаза. Не куплю ему кондитерскую, когда он попросит сладкого перед ужином. Не защищу от мира, как обещал. Александра будет растить его одна. Она справится — она самая сильная женщина из всех, кого я знаю. Но она будет одна. И эта мысль разрывала меня изнутри сильнее, чем любая физическая боль. Я думал о том, что сказал ей в онсэне. «Я буду стоять за его спиной, даже когда он этого не захочет. Даже когда вырастет и скажет: папа, я сам разберусь, — я всё равно буду рядом. Тихо. Незаметно. Но если кто-то посмеет его тронуть…» — «Ты уничтожишь их», — закончила она. Я не сдержал это обещание. Не сдержал ни одного из своих обещаний. А потом я начал думать о студентах. О тех, кого я оставил там, в мире живых. Юдзи Итадори. Мальчишка, который проглотил палец Сукуны, чтобы спасти людей. Который улыбается даже тогда, когда мир вокруг рушится. Который называет меня «сенсей» с таким доверием, будто я — непогрешимый герой. Я вспомнил, как он смотрел на меня после обмена с Киото: глаза горят, кулаки сжаты, готов драться с кем угодно. «Сенсей, я хочу стать сильнее». Я обещал помочь ему. Я обещал научить его всему, что знаю. Я обещал защитить его от совета, который хотел его казни. И не выполнил. Я вспомнил, как он спросил меня на миссии в горах: «Сенсей, а каково это — быть сильнейшим?» Я ответил: «Скучно». Он не поверил. А я не сказал ему правду. Правда была в том, что быть сильнейшим — это самое одинокое чувство на свете. Что ты всегда на шаг впереди, всегда смотришь на мир через стеклянную дверь, всегда отделён. Что ты боишься подпускать людей близко, потому что они могут умереть. Что ты винишь себя за каждую смерть, которую не смог предотвратить. Юдзи бы не понял. Пока. Но он поймёт. Если выживет. Мегуми Фушигуро. Мой студент, который слишком много на себя берёт. Который всегда был серьёзным, даже в детстве, когда я впервые его встретил. Сын Този Зенина — человека, который чуть не убил меня. Ирония судьбы, которую я так и не обсудил с ним до конца. Мегуми, который только начал доверять мне. Который спросил на обмене: «Как Александра-сан?» И когда я сказал, что она считает его хорошим старшим братом, он отвёл взгляд, но я видел — он был тронут. Я вспомнил, как он стоял на тренировке и читал книгу, пока остальные отрабатывали связки. Как он всегда думал, прежде чем атаковать. Как он использовал Десять теней с такой точностью, которая давалась ему годами практики. Я хотел увидеть, как он станет сильнее. Как он перестанет винить себя за всё на свете. Как он научится жить не только ради других, но и ради себя. Нобара Кугисаки. Девушка с молотом, которая никогда не лезет за словом в карман. Которая посвятила свою победу на обмене Александре. Которая спросила меня, люблю ли я свою жену, и ответила «это мило», когда я сказал «больше жизни». Которая обещала стать сильнейшей женщиной-магом. Я хотел увидеть это. Я хотел тренировать её дальше. Я хотел увидеть, как она разбивает носы всем, кто посмеет её недооценивать. Я думал о Шоко. О её усталых глазах, в которых всегда было понимание. О том, как она курировала беременность Александры и никому не сказала ни слова. О том, как она сказала мне: «Ты нужен ей, Сатору. Не делай глупостей». А я сделал. Я думал о Юте Оккоцу. О парне, которого я вытащил из-под приговора и отправил в Африку. О том, как он обещал присмотреть за моей семьёй, если со мной что-то случится. О том, как он пошутил про проблемы с девушкой — он, который когда-то боялся собственной тени. Что ж, теперь ему придётся выполнить своё обещание. Я надеялся, что он справится. Я думал об Идзичи, который всегда нервничал, всегда боялся, но никогда не отступал. О том, как он стоял у входа в туалетную комнату на банкете и делал вид, что ничего не слышит. О том, как он присылал мне сводки среди ночи. О том, как он, наверное, сейчас винит себя за то, что не остановил меня. Я думал о Маки, Панде, Инумаки. О второкурсниках, которые стали сильнее, чем кто-либо ожидал. О Тодо, который кричал «МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ» и учил Юдзи чёрной вспышке. Я думал о Наое. Странно, да? О моём старом враге, который прислал цветы моей невесте и получил их обратно в мусорном ведре. Который в последние месяцы смотрел на меня с чем-то похожим на мрачное уважение. Который, возможно, станет неожиданным союзником в том, что грядёт. Я думал о старейшинах Годзё. О том, как они, наверное, сейчас в панике. Сильнейший маг современности запечатан. Кто защитит клан? Кто защитит совет? Они годами держались на мне, а теперь меня нет. Я не испытывал удовлетворения от этой мысли — только усталость. Я думал о Наобито Зенине. О том, как он, возможно, уже плетёт новые интриги, узнав, что меня больше нет. О том, как его сын Наоя, возможно, станет моим неожиданным преемником в защите моих студентов. Мир перевернулся. И в этой бесконечности, в этой пустоте, я начал думать иначе. Я всегда полагался на свою силу. Шесть Глаз и Безграничность делали меня неуязвимым. Никто не мог коснуться меня. Никто не мог ранить меня. Я был богом — по крайней мере, так мне казалось. Но здесь, в этой клетке, я был никем. Бесконечность не работала. Шесть Глаз видели только тьму. Всё, что у меня было, — это мой разум. И он начал работать иначе. Я начал анализировать свою технику. Не так, как учили, — не как инструмент, который нужно совершенствовать, — а как философию. Почему Бесконечность не сработала против Тюремного царства? Потому что печать атаковала не тело, а душу. Потому что она использовала мои собственные чувства против меня. Потому что я, сильнейший маг современности, оказался уязвим не через технику, а через любовь. Любовь к Гето. Любовь к Александре. Любовь к студентам. Любовь к будущему, которое я хотел построить. Они использовали это. Они знали, что я приду, потому что люди звали меня. Знали, что я не смогу убивать гражданских. Знали, что я замешкаюсь, увидев лицо друга. Они просчитали меня — не как мага, а как человека. И я проиграл. Но, может быть, в этом и был ответ? Может быть, сила — это не только неуязвимость. Может быть, сила — это способность чувствовать и при этом продолжать бороться. Может быть, то, что я считал слабостью, — моя любовь к людям, — было моей настоящей силой. Не Шесть Глаз. Не Безграничность. А это. Я вспомнил, что сказала Александра: «Ты не бог. Ты не можешь спасти всех». Она была права. Я не бог. Я просто человек, который пытается защитить тех, кого любит. И если я когда-нибудь выберусь отсюда, я больше никогда не буду делать это в одиночку. Я буду доверять своим студентам. Своей жене. Своим друзьям. Я больше не буду играть роль непобедимого героя. Я буду просто Сатору — мужем, отцом, учителем. Тем, кто учится на своих ошибках. Эта мысль принесла странное облегчение. Я всё ещё был заперт. Я всё ещё не знал, сколько пройдёт времени, прежде чем меня освободят — если вообще освободят. Но я знал, ради чего хочу выбраться. Не ради мести. Не ради восстановления репутации. А ради того, чтобы обнять жену, поцеловать ребёнка и сказать студентам: «Я вернулся. И вы не представляете, как я вами горжусь». Тьма оставалась тьмой. Тишина оставалась тишиной. Но что-то изменилось. Что-то глубоко внутри меня. Я больше не кричал в пустоту. Я просто ждал. Я пересматривал каждую свою технику. Каждый принцип Безграничности. Каждый слой Бесконечности. Я прокручивал в голове все бои, которые когда-либо провёл. Искал слабые места — не врагов, а свои. Я думал о том, как можно было бы избежать этой ловушки. Что, если бы я использовал Красный, чтобы отбросить людей, а не ждал? Что, если бы я сразу активировал Расширение, не оценивая обстановку? Что, если бы я был безжалостнее? Нет. Безжалостность — это не мой путь. Я понял это здесь, в темноте. Мой путь — это защита. Даже если она делает меня уязвимым. Даже если она делает меня человеком. И однажды — или, может быть, через вечность — я услышал звук. Треск. Тихий, едва различимый. Как будто где-то далеко ломалась кость. Я замер. Шесть Глаз, которые до этого видели только тьму, уловили проблеск. Свет. Настоящий, живой свет, который проникал сквозь трещину в грани Тюремного царства. Трещина расширялась, и вместе с ней в мою клетку ворвался звук — настоящий звук, не мой собственный голос в голове. Шум воды. Голоса — далёкие, искажённые, но голоса. Крики. Шаги. Жизнь. А потом хлынула вода. Она была холодной, обжигающе холодной, и она несла меня вверх, вверх, сквозь разлом в реальности. Я чувствовал её каждой клеткой тела — настоящей, физической, живой. Мои лёгкие, которые, кажется, забыли, как дышать, наполнились водой и воздухом одновременно. Я захлёбывался, кашлял, но это было прекрасно — потому что это было по-настоящему. Потому что это был я. Живой. Дышащий. Возвращающийся. Врата Тюремного царства открывались. Я не знал, кто это сделал. Не знал, сколько времени прошло снаружи — дни, месяцы, годы? Не знал, что ждёт меня за порогом — мои студенты, моя жена, мой ребёнок. Живы ли они? Справятся ли они? Но я знал одно: я возвращаюсь. И когда я выйду, я не буду прежним. Слишком многое я понял в этой тьме. Слишком многое переосмыслил. Слишком многое обещал себе. Я буду лучше. Я буду настоящим. Я вернусь.