Цветы любви

***

Впервые Лололошка почувствовал это в середине ноября, когда они с Джоном сидели в закусочной после универа. Джон, как обычно, рассказывал о Мэри — о том, какая она классная, как они вчера гуляли по набережной, как она смеётся. — ...и она сказала, что я единственный, кто понимает её шутки про пингвинов. Представляешь? — Джон улыбался своей тёплой, чуть рассеянной улыбкой, в его оранжевых глазах плясали искорки. — Я думал, я один такой дурак. Лололошка улыбнулся в ответ. Улыбнулся, как умел — чуть кривовато, но искренне. Он радовался за друга. Правда. И в горле что-то царапнуло. Как будто мелкая пыльца осела на слизистой. Он прокашлялся, отпил воды из стакана. Стало легче. — Ты чего? — спросил Джон, наклонив голову. — Да так, горло першит. Наверное, чай обжигающий попил утром, — соврал Лололошка и тут же перевёл тему. — Кстати, ты смотрел новый трейлер того детектива? Он забыл. Он всегда старался забыть. Потому что если бы он позволил себе помнить, что этот щекочущий дискомфорт в горле — не простуда, а что-то другое, — пришлось бы признать то, что он отрицал уже несколько месяцев. Что он влюблён в своего лучшего друга. И что эта любовь — невзаимная. У Джона есть Мэри. И Лололошка для него просто друг. Самый близкий, но всего лишь друг.

***

Декабрь выдался снежным и холодным. Лололошка ходил в своей яркой, не по погоде лёгкой куртке, потому что его всё равно жгло изнутри. Не физически — эмоционально. Каждый раз, когда Джон обнимал его при встрече, внутри что-то сжималось. Каждый раз, когда Джон говорил «ты мой лучший друг», сердце пропускало удар. Они шли по заснеженному парку, ветер бросал в лицо колючие снежинки. Джон кутался в шарф, Лололошка — нет. Ему было жарко. — Ло, ты какой-то бледный в последнее время, — заметил Джон, взглянув на него. — Высыпаешься? — Ага, — кивнул Лололошка, хотя спал от силы часов шесть, постоянно просыпаясь от ощущения, что кто-то щекочет его горло изнутри. — Просто сессия скоро, вот и готовлюсь. — Мэри тоже завалилась учебой, — вздохнул Джон. — Мы с ней договорились, что до нового года будем реже видеться. Слишком много дел. — Он помолчал, потом добавил тише: — Скучаю по ней, конечно. Но что поделать. Лололошка слушал, и в горле снова засаднило. Сильнее, чем в прошлый раз. Он отвернулся, сделал вид, что откашлялся в кулак. На ладони осталось что-то мелкое, влажное. Он не стал смотреть. Спрятал руку в карман. — Всё нормально? — спросил Джон, хлопнув его по спине. — Ага, — Лололошка улыбнулся. — Просто снежинка попала. Он врал. И врал. И врал. Но это было легче, чем сказать правду.

***

Вошла Лолита без стука, как всегда. С порога она окинула брата взглядом — и замерла. Лололошка сидел на кухне, сжимая в руке кружку с остывшим чаем. Его лицо было пепельно-серым, под глазами залегли синие тени. Он не спал третью ночь подряд. — Ло? — Она подошла ближе, села напротив. — Что с тобой? — Всё хорошо, — автоматически ответил он, но голос его сорвался, и он закашлялся. Кашель был глухой, надрывный. Лолита протянула салфетку. Он прижал её ко рту, и когда убрал — на белой бумаге остались алые разводы и несколько маленьких, похожих на свёрнутые листья, лепестков. — Это... — Лолита побледнела. — Ло, это Ханахаки? — Она знала эту болезнь. Слышала о ней. Редкая, почти неизученная, и смертельная, если чувства остаются без ответа. — Ты влюблён? И... кто? Это из-за тебя? Из-за него? — Она не спрашивала, кто именно. Она догадывалась. Только один человек мог вызвать в Лоло такие чувства. Лололошка откинулся на спинку стула, сжимая салфетку в кулаке. — Не лезь, Лит, — глухо попросил он. — Просто... не лезь. — Ты умрёшь! — Она почти крикнула, потом взяла себя в руки, понизила голос. — Ты ведь знаешь, без взаимности... ты задохнёшься. Цветами, своей же любовью. Признайся ему! Хуже уже не будет! — Будет, — выдохнул Лололошка. — Хуже будет. Если он меня не любит. Если я скажу — и он отвернётся. Потому что у него есть Мэри. Потому что я для него просто друг, а если он из жалости... — Он замолчал, чувствуя, как горло снова сжимается. — Я не хочу его терять, Лит. Даже, если это убьёт меня. Лолита смотрела на него, и на её глазах выступили слёзы. Она хотела сказать что-то резкое, что-то жестокое, что заставило бы его одуматься. Но вместо этого она просто накрыла его холодную, дрожащую руку своей. — Дурак, — прошептала она. — Ты просто дурак, но я тебя не брошу. Что бы ни случилось.

***

Джон не замечал, что с другом что-то не так. Ну, вернее, замечал, но списывал на усталость или на обычную осеннюю хандру. Лололошка выглядел хуже с каждым днём, но при встрече всегда улыбался, шутил, расспрашивал о Мэри. А вот с Мэри у самого Джона всё шло не очень. Они ссорились, очень часто. По пустякам. Она говорила, что он слишком много времени проводит с Лололошкой. Он говорил, что она ревнует без повода. Она кричала, что ему плевать на неё. Он молчал, потому что внутри закипала злость на самого себя — за то, что не может дать ей то, чего она хочет. В кафе они сидели втроём — Джон, Мэри и Лололошка. Мэри что-то увлечённо рассказывала о своих планах на Новый год, а Лололошка слушал, кивал, иногда вставлял реплики. Но Джон заметил, как тот странно побледнел, как провёл ладонью по горлу, как резко встал. — Я сейчас, — бросил Лололошка и почти бегом направился в туалет. Джон хотел пойти за ним, но Мэри схватила его за руку. — Пусть идёт. Ты вечно за ним бегаешь, как нянька. — Он мой друг, — сухо ответил Джон. — Друг? — Мэри усмехнулась. — Иногда мне кажется, что он тебе больше чем друг. Джон замер. Слова Мэри застряли в голове, занозой. «Больше чем друг». Он никогда об этом не думал. Никогда не позволял себе думать. Лололошка был просто Ло, его Ло. С его дурацкими голубыми носками, его вечной улыбкой, его тёплыми глазами. Но в груди вдруг что-то ёкнуло. Не от слов Мэри. От чего-то другого. От воспоминания: как Лололошка обнял его вчера на прощание и как долго не отпускал. Как его пальцы дрожали. — Ты ревнуешь? — спросил Джон тихо. — Да, — ответила Мэри. — И мне это надоело. Она встала и ушла. Джон не стал её останавливать. Он сидел за столиком, смотрел на остывший кофе, и в голове крутилось одно и то же: «А что, если?..» В туалете Лололошка стоял, согнувшись над раковиной, и сплёвывал в неё лепестки. Целую горсть. С алыми прожилками крови. В зеркале отражалось бледное, осунувшееся лицо с покрасневшими глазами. Он посмотрел на своё отражение и прошептал: — Ещё немного, потерпи. Он не знал, сколько «немного» ему осталось.

***

Наступил январь. Лололошка почти не спал. Он лежал в кровати, слушая, как в груди что-то разрастается, пускает корни. Кашель стал постоянным спутником — глухим, мучительным, выворачивающим наизнанку. По утрам подушка была в мелких каплях крови и в свёрнутых бутонах. Не лепестках — целых бутонах. Белых, с розоватым отливом. Камелии. Цветы неразделённой любви. Лолита приезжала каждый день. Привозила лекарства — бесполезные, она знала. Заставляла пить тёплый чай, укрывала пледом, гладила по голове, как в детстве. — Признайся ему, — уговаривала она в сотый раз. — Ло, ну что тебе стоит? Хуже не будет. — Будет, — отвечал он охрипшим, срывающимся голосом. — Он скажет «нет». И я умру сразу. А так... у меня есть время. — Какое время? — Лолита всхлипнула. — Ты уже на четвёртой стадии! Ещё немного — и... — И ничего, — перебил он. — Я хочу, чтобы он был счастлив, с ней. И чтобы он не знал. Не помнил меня как того, кто... как того, кто разрушил его отношения. Лолита замолчала. Потому что спорить с самоубийственным благородством было бесполезно.

***

Джон приехал к Лололошке без предупреждения. Он не видел друга почти две недели — тот отменял встречи, ссылался на болезнь, на срочные дела. И в какой-то момент Джон испугался. Не абстрактно, а по-настоящему, так, что сердце ухнуло в пятки. Он открыл дверь своим ключом (Лололошка дал ему запасной ещё год назад, для «экстренных случаев»). В квартире было тихо. Темно. Пахло лекарствами и чем-то сладковатым, приторным — запахом увядающих цветов. — Ло? — позвал он, проходя в комнату. Лололошка лежал на кровати, укрытый пледом. Он спал — впервые за долгое время, потому что организм вырубился от истощения. Его лицо было белым, как бумага, а на подушке, рядом с ним, лежали свежие кровавые бутоны камелий. Джон замер. В голове щёлкнуло. Всё встало на свои места — его усталость, его кашель, его бледность, его взгляды, которые Джон раньше не хотел замечать. И эти цветы. Эти чёртовы цветы. — Ханахаки... — прошептал он. Он слышал об этой болезни. Но никогда не думал, что столкнётся с ней вживую. И уж тем более — что ею заболеет Лололошка. Из-за любви, но к кому? А потом Джон вспомнил, как Лололошка смотрел на него. Всегда. С какой-то особой теплотой. Как краснел, когда Джон обнимал его. Как отводил взгляд, когда Джон говорил о Мэри. «Не может быть», — подумал Джон. И тут же понял: может. И это так. Всё это время. Его лучший друг, его Лоло, медленно умирал, потому что любил его. А он, Джон, был слеп. Он сел на край кровати, осторожно погладил Лололошку по щеке. Кожа была холодной и влажной. — Дурак... — прошептал Джон. — Почему ты не сказал? Но ответа не было. Лололошка спал, и во сне его лицо искажала боль. Стадия четвёртая с половиной: расставание Джон встретился с Мэри на следующий день. Сказал прямо, без предисловий: — Мы расстаёмся. Она не удивилась. Только горько усмехнулась: — Из-за него? Джон молчал ровно секунду. Потом кивнул. — Из-за него. Но не так, как ты думаешь. Он... он болен. И он умирает. И я только сейчас понял, что... Он не договорил. Потому что сам ещё не до конца осознал. Что он чувствует? Жалость? Вину? Или что-то другое, настоящее, то, что он всё это время прятал за удобной дружбой, за статусом «просто лучший друг»? Мэри посмотрела на него, вздохнула, взяла сумку. — Иди к нему, Джон. Правда, иди уже. И разберись в себе. А я... я найду кого-то, кому не нужно будет выбирать. Она ушла. Джон остался сидеть на скамейке в парке, прижимая к груди замёрзшие пальцы. Внутри что-то ломалось, перестраивалось. И он понял, что боится. Боится не того, что его чувства к Лололошке окажутся не тем, чем кажутся. А того, что он опоздает. Что друг умрёт, прежде чем Джон успеет сказать то, что должен был сказать давно.

***

Лололошка открыл глаза и увидел Джона. Тот сидел на стуле у кровати, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем. За окном было темно. Наверное, ночь. — Джон? — голос Лололошки прозвучал как шёпот — в горле застряли цветы. — Ты чего здесь? — Сижу, — ответил Джон, и его оранжевые глаза блеснули в полумраке. — Жду, когда ты проснёшься. — Зачем? — Лололошка попытался приподняться, но сил не хватило. Он рухнул обратно на подушку, и тут же закашлялся. Изо рта вылетели лепестки. Несколько. Много. С кровью. Джон вскочил, подал салфетку, придержал за плечи. — Вот зачем, — сказал он тихо. — Чтобы сказать тебе. Лололошка замер. Его сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с цветами. — Что? Джон выдохнул. Сделал то, что должен был сделать давно. Он взял ладонь Лололошки в свои, сжал. — Я расстался с Мэри. Несколько дней назад. Потому что понял: я всё это время смотрел не туда. — Он помолчал, подбирая слова. — Ты... ты всегда был рядом. Ты мой лучший друг, Лоло. Но я не хочу, чтобы ты был просто другом. Я хочу... Чёрт, я не знаю, как это сказать правильно. — Его голос дрогнул. — Я люблю тебя. И я не знаю, взаимно ли это, или это просто моя вина перед тобой, или... но я знаю, что без тебя мне плохо. Очень плохо. И когда я увидел эти цветы... — Он указал на подушку. — Я испугался. Испугался, что не успею. Лололошка слушал, и его глаза наполнялись слезами. Он не верил. Не мог поверить. После стольких месяцев боли, страха, тихих ночей, когда он выплёвывал лепестки и шептал в пустоту: «Я люблю тебя, Джон, прости», — после всего этого Джон сидит рядом и говорит те же слова. — Ты... ты врёшь? — прошептал Лололошка. — Или... из жалости? Потому что я умираю? — Нет, — Джон покачал головой. — Не из жалости, я люблю тебя. Не как друга, по-другому. Я... Я просто боялся себе в этом признаться. Боялся, что ты не примешь. Боялся, что мы всё испортим. А ты... ты молчал и умирал, идиот. Он наклонился и поцеловал Лололошку. В лоб. Осторожно, как самого хрупкого в мире. В горле Лололошки что-то изменилось. Цветы, которые росли там, пустили корни глубже — или, наоборот, начали отступать? Он не знал. Но стало легче дышать. Впервые за долгие месяцы. — Я люблю тебя, — выдохнул он в ответ, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Так долго... так долго, Джон. Я думал, умру, так и не сказав. — Не умрёшь, — ответил Джон, прижимая его к себе. — Я не позволю.

***

Они не знали, сколько времени прошло. Дни, недели? Лололошка кашлял, но лепестки становились всё мельче, кровь — слабее. Потом кашель прекратился совсем. Осталась только слабость и странная пустота в груди — там, где раньше росли цветы. Лолита пришла, увидела их — спящих в обнимку на узкой кровати, укрытых одним пледом, — и тихо улыбнулась сквозь слёзы. — Наконец-то, — прошептала она, закрывая дверь. Она оставила на кухне термос с горячим чаем и коробку с синабонами — на всякий случай. Для заживления душевных ран сладкое тоже помогало. А за окном медленно таял снег, и первые капели обещали весну. Весну, которую Лололошка почти не надеялся увидеть. Но увидел. Потому что любовь оказалась сильнее цветов. Сильнее страха. Сильнее смерти. Вот только на подушке до сих пор иногда находили один-два случайных лепестка. Не кровавых, а просто белых. Как напоминание. И как обещание: больше никогда не молчать о том, что важно.