Предел допустимых погрешностей

9 ноября 1996 г.       Пустая раздевалка, скрип старых деревянных скамеек, редкое потрескивание факелов за дверью и ветер, который пробирается внутрь через щели под потолком. Пахнет мокрой травой, кожей перчаток и чем-то металлическим: то ли дождём, то ли кровью.       Я сижу, широко расставив ноги, локтями упираясь в колени, и держу в руках её записи. Четыре грёбаных страницы…       «Блетчли — провал в левом нижнем углу. 73 % пропущенных голов приходятся на удары с правого фланга. (Да, Малфой, 73 % — это уже диагноз.)       Причина: смещается к центру раньше, чем нужно на несколько секунд. Для обычного человека — мелочь, а для квоффла — приглашение.       Исправление: задержка реакции на 5 секунд. Тренировки с тремя квоффлами одновременно. (И нет, я не шучу. Пусть научится думать в хаосе, а не после него.)»       Я медленно опускаю пергамент, проводя большим пальцем по краю страницы.       Нет, я видел, что Блетчли пропускает. Я же, вообще-то, капитан команды, просто… объяснял это иначе: плохой день, неудачный угол, солнце в глаза. Что угодно, лишь бы не признать очевидное: проблема повторяется системно.       «Крэбб не видит поле. Он реагирует на мяч, как перекормленный ретривер на палку: увидел — и мыслительный процесс официально завершён.       Решение: завязать ему глаза на первой же тренировке (Да-да). Он должен научиться чувствовать движение игры без постоянной визуальной фиксации на мяче. Сейчас он играет не головой, а инстинктами. Это удобно ровно до первого организованного нападения.       И да, сначала будет больно в буквальном смысле: столбы, земля, чужие мётлы, возможно, Гойл. Но лучше Крэбб получит пару синяков сейчас, чем вся команда — поражение на матче.»       Я невольно усмехаюсь, опуская пергамент. Мерлин, завязать Крэббу глаза. Это, конечно, жестоко, но в каком-то очень характерном для Грейнджер стиле: ты смотришь на неё и ожидаешь чего-то вроде нравоучений, спокойных советов и, не знаю, эмоциональной поддержки. А потом она предлагает частично ослепить твоего игрока и выпустить его в воздух на полной скорости. Пугающая девушка.       «Забини — лучший игрок вашей линии нападения. И он прекрасно об этом знает, что, к сожалению, делает ситуацию только хуже.       Он держит мяч слишком долго и отдаёт пас только тогда, когда других вариантов уже не остаётся. Это не стратегия, Малфой, это самолюбование с элементами квиддича.       Если Забини научится отпускать квоффл раньше, вы будете поднимать счёт минимум на тридцать очков за матч. Возможно, больше (если его эго переживёт сам факт существования команды вокруг него).»       Усмехаюсь про себя. Вот здесь Грейнджер попала точно в цель, что от этого даже неприятно. Блейз — моя постоянная головная боль. Лучший охотник в школе, по его собственному скромному мнению. И, что раздражает сильнее всего, у него действительно есть причины так думать: он быстрый, точный, хладнокровный. Проблема в том, что иногда он об этом слишком хорошо помнит. Тогда квиддич превращается для него в персональную демонстрацию превосходства.       Я медленно провожу взглядом по строчкам: «Самолюбование с элементами квиддича». Блять, она ведь даже оскорбляет людей аналитически. — Тебе бы командовать армией, Грейнджер, — бормочу себе под нос. — Или захватить Министерство.       «Харпер боится высоты. Каждый раз, когда снитч уходит выше стандартного уровня обзора, он наклоняется вперёд, пытаясь сократить дистанцию между собой и метлой. Это не проблема техники — это инстинкт самосохранения.       Полностью исправить вряд ли получится, но контролировать — да. Нужны регулярные тренировки на большой высоте и принудительное привыкание. Пусть высота станет для него просто высотой, а не угрозой. Иначе Гарри продолжит уничтожать его в верхних эшелонах поля.»       На этой строчке я задерживаюсь дольше остальных: «Харпер боится высоты». Мерлин, ловец, который боится высоты. Это почти смешно.       Я закрываю глаза на секунду, мысленно прокручивая последние матчи: Харпер действительно начинал играть иначе, когда снитч поднимался слишком высоко. Слишком рационально для ловца.       А Поттер… чёртов Поттер в такие моменты, наоборот, будто с ума сходит. Несётся вверх без малейшего страха, как человек, которому совершенно нечего терять или который искренне уверен, что мир обязан поймать его, если он сорвётся. Раздражающая гриффиндорская черта.       «Гойл — недостаточно агрессивен. Да, звучит абсурдно, но для загонщика он слишком осторожен. Он отталкивает бладжеры вместо того, чтобы бить их.       Пусть представит, что это голова Рона Уизли. Возможно, тогда у него наконец появится мотивация.»       Я перечитываю всё ещё раз, но уже не как капитан команды, проверяющий тактику, а как человек, который пытается понять, каким образом одна невыносимо умная ведьма сумела увидеть то, что он пропускал месяцами.

***

      На улице темно. Ноябрьский ветер гуляет над стадионом резкими холодными порывами, срывая последние листья с деревьев за трибунами. Они катятся по земле сухим шорохом, цепляясь за ограждения, и исчезают в темноте.       Я поднимаю палочку, и факелы по краям поля вспыхивают один за другим. Тёплый свет ложится на кольца ворот, на мокрые трибуны, на потемневшее дерево. Сегодня я делаю пламя слабее, чем обычно — настолько, чтобы видеть поле и не ослепнуть к чёртовой матери на резких поворотах.       «Грейнджер бы оценила» — эта мысль приходит слишком быстро, но я тут же раздражённо от неё отмахиваюсь. Соберись.       Первым, как всегда, появляется Уоррингтон. Он лениво перекидывает квоффл из руки в руку, разминая пальцы. — Что сегодня, капитан? — спрашивает он, кивая в сторону ящика с мячами. — Жди остальных.       Уоррингтон прищуривается. — Это звучит подозрительно. — Для тебя любое предложение более двух слов звучит подозрительно.       Он усмехается себе под нос, но тему не продолжает.       Забини появляется минут через пять, как всегда без спешки и с выражением лица человека, который искренне считает само своё присутствие щедрым подарком окружающим.       Крэбб и Гойл появляются вместе и, разумеется, умудряются устроить драку с дверным проёмом ещё до начала тренировки. — Ты можешь идти быстрее? — бурчит Гойл. — Дверь узкая. — Дверь стандартная. — Для кого стандартная?!       Я прикрываю глаза на секунду. Великолепно, вот она — интеллектуальная элита Слизерина.       Харпер появляется почти бесшумно. Он проскальзывает вдоль стены, тихо бросая метлу в угол, и садится отдельно от остальных, как обычно избегая лишних взглядов и разговоров. Теперь, после слов Грейнджер, я начинаю замечать это иначе: люди, которые боятся, часто учатся выглядеть незаметными.       Блетчли приходит последним.       Когда все наконец собираются, я выхожу чуть вперёд, останавливаясь между скамейками и полем. Команда смотрит на меня с привычной смесью усталости, раздражения и осторожности. Хорошо, значит, хотя бы внимать будут.       — Слушайте внимательно, — говорю я спокойно. — Сегодня работаем над ошибками. По отдельности.       Несколько секунд тишины. Потом Уоррингтон хмурится. — Почему?       Конечно это Кассиус. Слизеринцы физически не способны принять приказ без попытки хотя бы символически усомниться в нём.       Я медленно перевожу на него взгляд. — Потому что я так сказал.       Уоррингтон смотрит ещё секунду, будто прикидывает, стоит ли продолжать разговор, а потом коротко кивает и замолкает. Умный мальчик, именно поэтому он до сих пор в основном составе. — Блетчли.       Я поворачиваюсь к нему, и он почти незаметно выпрямляется. Раньше я бы не обратил внимания, теперь — замечаю сразу. — Ты слишком рано смещаешься к центру. Левая нижняя девятка у тебя открыта почти постоянно. — Откуда вы…       Он осекается. Я даже вижу момент, когда в его голове появляется мысль: «Как давно он это заметил?». Хороший вопрос. — Я капитан, а это моя работа. Сегодня практикуешься с тремя мечами одновременно.       Уоррингтон тихо присвистывает, а Блетчли смотрит на меня так, будто прикидывает, можно ли официально отказаться от жизни. — Это невозможно, — бормочет тот. — Нет. Невозможно — это снова пропустить левый нижний угол на следующем матче.       Парень открывает рот, явно собираясь возразить, но я уже перевожу взгляд дальше. — Крэбб.       Он сразу выпрямляется. Инстинкт самосохранения у него всё-таки есть. Просто включается с опозданием.       — Ты гоняешься за квоффлом, как голодный пёс за куском мяса. Видишь мяч — перестаёшь видеть всё остальное: поле, команду, загонщиков.       У Забини дёргается угол рта, а Крэбб хмурится всё сильнее, пытаясь понять, оскорбили его сейчас или нет. — Сегодня будешь тренироваться с завязанными глазами. — Но, капитан, я не… — Это не обсуждается. Первые десять минут работаешь вслепую. Учишься чувствовать поле, а не пялиться на мяч, как на последнюю еду в своей жизни.       Кребб ещё выглядит потерянным. Он не спорит, потому что привык выполнять приказы, если они звучат достаточно уверенно. И всё же в глазах мелькает обида. Чёрт, теперь я начинаю понимать, почему Грейнджер так легко читает людей. Если смотреть внимательно, они почти всегда сами всё о себе рассказывают.       Гойл смотрит на меня с надеждой. Вот уж чего не ожидал увидеть в его глазах, так это эмоциональной вовлечённости в тренировочный процесс.       — Гойл, ты слишком мягко работаешь с бладжером. Ты не бьёшь — ты отталкиваешь, а бладжер не должен выглядеть так, будто ты пытаешься его вежливо попросить улететь в сторону. Сегодня работаешь с манекенами. Полная силовая серия ударов.       Я делаю короткую паузу и добавляю абсолютно ровным тоном: — Представь, что это голова Уизела, и вбей её в землю.       Несколько секунд тишины, потом лицо Гойла медленно меняется, и наконец он широко улыбается. — Это я могу.       Уоррингтон начинает ржать первым, даже Харпер тихо усмехается в углу. Я качаю головой, пряча короткую улыбку. Мерлин, если бы Грейнджер услышала, что её саркастическая ремарка стала официальной частью тренировки Слизерина, она бы либо убила меня, либо неожиданно заинтересовалась результатами. С ней никогда нельзя угадать наверняка.       — Только постарайся не увлечься, — сухо добавляю я. — Манекены дорогие.       — А Уизли нет? — с абсолютно серьёзным видом спрашивает Грегори.       Забини сгибается пополам от смеха, а я тяжело вздыхаю. Как мы вообще выигрываем матчи? — Харпер.       Парень медленно поднимает на меня взгляд. Спокойный снаружи — напряжённый внутри. — Ты боишься высоты. — Я не… — начинает он. — Я вопросов не задавал.       Жестоко? Возможно. Но ложь, за которую человек держится слишком долго, иногда приходится вырывать с мясом.       — Сегодня работаешь на предельной высоте, — продолжаю я спокойно. — Без снитча и манёвров, просто вверх и вниз. Снова и снова, пока тело не перестанет паниковать раньше головы.       Харпер сглатывает. Я вижу, как дёргается его кадык. Грейнджер действительно была права. Теперь это невозможно развидеть. — Я… сколько раз? — спрашивает он тихо.       Не спорит и не оправдывается — уже хорошо. — Пока не перестанешь наклоняться вперёд.       Пауза. — Пока высота не станет для тебя просто высотой, а не угрозой.…А теперь Забини.       Он поднимает на меня взгляд с привычной ленивой усмешкой.       — Ты играешь один. Пас отдаёшь только тогда, когда других вариантов уже не остаётся. Всё поле должно подстраиваться под тебя, потому что тебе нравится быть главным моментом матча.       Тишина. Команда молчит, даже Крэбб, кажется, почувствовал, что сейчас лучше не открывать рот.       Блейз медленно выпрямляется. — И это проблема, потому что?.. — Потому что квиддич — командная игра, а не твоя личная биография.       Попадание — я вижу это по глазам. Он молчит, но уже без усмешки.       — Сегодня ты не имеешь права забивать сам, — продолжаю я спокойно. — Только пасы. Если держишь квоффл дольше трёх секунд — отжимания в грязи, пока не свалишься.       Уоррингтон тихо присвистывает. Гойл выглядит искренне впечатлённым, возможно, самой идеей отжиманий в грязи. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, Забини.       Чувствую, как в его голове сталкиваются две мысли: «это унизительно» и «капитан, к сожалению, прав». Вторая побеждает неохотно, как и всегда.       Блейз смотрит на меня ещё секунду, потом лениво пожимает плечами, будто делает одолжение. — Хорошо.       Но я слишком давно его знаю — по тому, как напряглась челюсть, понимаю: задело. Отлично, иногда эго — единственное место, через которое вообще проходит информация. — Уоррингтон.       Он сразу выпрямляется. Вот кто действительно умеет держать лицо. — Ты единственный, у кого нет очевидных провалов.       Я вижу, как он едва заметно выдыхает. Слишком рано, приятель. — Поэтому ты будешь работать за двоих: помогаешь Крэббу с ориентацией на поле, подстраховываешь Блетчли на боковых смещениях и следишь, чтобы никто не убился раньше конца тренировки. — Звучит вдохновляюще, — бормочет он. — Без комментариев, Уоррингтон.

***

      Тренировка начинается с позора. Первый же квоффл влетает Блетчли в левый нижний угол. Я даже не удивлён.       Майлз дёргается к центру раньше времени, как по учебнику собственных ошибок, и тут же оборачивается на меня с таким лицом, будто ждёт публичной казни.       — Считай, — резко бросаю я. — Вслух. Иначе твой мозг опять решит всё за тебя.       Следующий бросок. — Раз… два… три…       На «три» он наконец остаётся на месте дольше обычного. Квоффл бьётся о штангу и улетает обратно в поле. — Вот, запомни это, а не своё вечное желание запаниковать.       И, Мерлин Всемогущий, Блетчли улыбается, словно ему только что разрешили не быть безнадёжным.

***

      Крэбб с завязанными глазами выглядит как проклятие на ножках. Он стоит посреди поля, вытянув руки с квоффлом, и крутит головой, пытаясь услышать собственные мысли. Судя по выражению лица — безуспешно. — Я справа! — орёт Уоррингтон.       Крэбб кидает влево — и мяч улетает куда-то в дерево.       — Потрясающе, он буквально опасен для экосистемы, — цедит Кассиус. — Закрой рот и двигайся, — бросаю я.       Крэбб раздражённо дёргает повязку. — Я ничего не вижу! — Поздравляю. Именно поэтому ты впервые в жизни начнёшь думать.       Он ворчит, но снова поднимает мяч.       Следующий пас ближе. Потом ещё. На третий раз он всё-таки попадает Уоррингтону в плечо. — Технически это уже талант. — Ещё десять, — говорю я.       Крэбб тяжело вздыхает, но не спорит. И это, честно говоря, удивляет меня больше, чем точный пас.

***

      Гойл работает с манекенами на земле. Пять зачарованных фигур мечутся по полю, уворачиваясь от ударов. На одной огромными буквами написано: «Уизли».       — Представь, что он съел твой десерт, — говорю я.       Первый удар разносит манекен в щепки. Второй манекен улетает в ограждение. К четвёртому Гойл уже ухмыляется так, будто нашёл своё истинное предназначение в жизни. — Могу сильнее? — спрашивает он. — Бей.       Манекен исчезает в облаке пыли. Кассиус тихо присвистывает. — Нормально, — говорю я. — Теперь попробуй не убить.

***

      Харпер поднимается в небо слишком высоко для человека, который боится смотреть вниз. Отсюда, на удивление, слишком хорошо видно, как напряжены его плечи. Метла дрожит под ним вместе с ветром. — Ниже! — кричу я. — И снова вверх!       Он спускается резко, чуть не срываясь, но тут же разворачивает метлу обратно.       Второй подъём. Третий. На четвёртом он уже не горбится над метлой так отчаянно. Страх всё ещё там, но теперь Харпер летит сквозь него, а не от него. И это уже разница.

***

      Забини бесится молча. Вот это, пожалуй, самое страшное.       Он ловит квоффл, разворачивается к кольцам (идеально, как всегда) и тут же слышит мой свист. — Пас. — Я был открыт. — А теперь открой глаза и посмотри на команду.       Забини смотрит на меня, и я вижу по его взгляду, что убийство капитана — рабочая стратегия. Честно говоря, это взаимно.       На пятнадцатой минуте он всё-таки пасует Уоррингтону. Гооооол!!!!!       Я замечаю, как Блейз хмурится после этого сильнее, чем после промахов, потому что теперь у него нет оправданий.       — Видишь? — кричу я. — Никто не умер. Какое разочарование.       Он показывает мне средний палец, но в следующий заход отдаёт пас раньше. Мелочь, но именно из таких мелочей выигрывают матчи.       И где-то на краю сознания тут же возникает Грейнджер со своим спокойным, невыносимо уверенным лицом. «Это системная ошибка, Малфой». Да-да, Грейнджер, я понял. Мерлин, как же меня бесит, что ты оказалась права.

***

      Через час я даю свисток. Резкий звук разрезает холодный воздух, и команда начинает спускаться вниз.       Блетчли первым валится на скамью, срывая перчатки, и запрокидывает голову назад. Волосы липнут ко лбу, дыхание сбито, но в глазах больше нет той нервной паники, с которой он вышел на поле. Левый угол он держал не идеально, но уже не проваливался в него, как в открытую могилу.       Крэбб выглядит ещё хуже — развалился рядом, упираясь локтями в колени и сжимая виски с такой силой, точно пытается удержать мозг внутри черепа.       — Меня сейчас стошнит, — глухо сообщает он в пространство.       — Постарайся не на мои ботинки, — лениво отвечает Забини.       Гойл, наоборот, выглядит подозрительно довольным жизнью. Честно говоря, немного пугает, насколько терапевтическим для него оказался воображаемый Уизли.       Уоррингтон сидит чуть в стороне и молча разминает плечо, куда дважды прилетел квоффл от Крэбба. Судя по выражению лица, он всё ещё размышляет, было это случайностью или покушением.       А Забини стоит отдельно, как и всегда. Скрещённые руки, прямая спина, взгляд куда-то в темноту поля, где над кольцами пляшут отблески факелов. Красивый, холодный и раздражённый.       Я не подхожу — пусть переваривает. Некоторые удары по самолюбию должны доходить медленно, иначе никакого толка не будет.       Ветер тянет холодом вдоль трибун. Где-то скрипит дерево, глухо хлопает плохо закреплённый флаг. И только тогда я замечаю Харпера. Он стоит у самого края поля, запрокинув голову вверх. — Ну?       Он не оборачивается. — Ты был прав. — Какая неожиданность.       Он едва заметно усмехается. Надо же.       — Но сегодня… — Харпер замолкает на секунду. — Сегодня это было не так страшно.       Я смотрю на его профиль, освещённый дрожащим светом факелов: усталый, бледный, но впервые за долгое время — спокойный. И внезапно понимаю, что Грейнджер опять попала в точку: страх не исчезает — к нему просто привыкают настолько, что он перестаёт управлять руками. — Потому что у тебя не осталось времени бояться. — Нет, потому что выбора не было.       Выбор — забавное слово. Люди любят делать вид, что он у них есть.       — Выбор — роскошь для тех, кому нечего терять. Остальные просто делают то, что должны.       Харпер молча кивает, а потом разворачивается и идёт к раздевалке.       Я остаюсь один посреди поля ещё на несколько секунд. Ветер треплет волосы, факелы шипят от сырости, а в голове снова звучит её голос: «Это системная ошибка, Малфой».       Блядь, ненавижу, когда Грейнджер вновь оказывается права с таким оскорбительным превосходством.