Перепутанные ноты

— Я дома, — устало сообщает Касамацу пустоте, наступает на пятки своих кроссовок и стаскивает их с ног: в квартире чувствуется холодок, видимо, окно опять продувает, нужно будет что-нибудь с этим сделать. Хочется упасть лицом в подушку прямо так и закрыть глаза, притворяясь, что сегодняшнего вечера не было. Касамацу заставляет себя раздеться. Разобрать пакет с принесёнными продуктами. Осмотреть окно. Найти злополучную трещину. Включить свет в ванной. Рассмотреть своё отражение в зеркале. Проигнорировать синяки под глазами. Простые действия, которые тело выполняет на автомате, пока в сознании крутится одна и та же мысль. Это будет непросто. — Да ну?! — в один голос восклицают Миямото и Хирада. Один отвлекается от третьей чашки кофе за вечер, второй — от разглядывания симпатичной официантки, проходящей к соседнему столику. Ямадзаки старается сдерживаться, но по его лицу видно, что эмоции так и распирают. — Всё так. На фотосессию с нашей группой согласился Кисе Рёта. — Каким образом, — Хирада нервно-радостным жестом поправляет очки, — каким таким образом ты уломал Кисе Рёту? — Подожди, — качает головой Миямото, щёлкнув всегда находящейся у него в доступе ручкой; Касамацу не уверен, что он вообще отслеживает это действие. — Куда важнее — сколько лет мы будем за это расплачиваться? Улыбка Ямадзаки становится ещё шире. У Касамацу появляется нехорошее предчувствие, похожее на лёгкую боль под рёбрами. — Его менеджер обозначил минимальные расценки. — Чего?! — Прекратите орать! — шипит Касамацу, замечая, что на них начинают коситься. Рука так и чешется отвесить каждому по подзатыльнику, но он таким уже давно не занимается. — Почему минимальные? — Не знаю, — их клавишник задумчиво скребёт украшенный тёмной щетиной подбородок. — Сказали, что у него свои причины. Есть идеи? — Никаких, — сухо заявляет Касамацу и притягивает к себе раскадровку будущей фотосессии. Придётся вносить коррективы. Многозначительные взгляды, которыми обмениваются остальные члены группы, он предпочитает игнорировать. — Но ты же знаешь, кто это, да? — Ещё бы я не знал того, по кому тащится Ямадзаки... — Эй, неправда! — Ты неделю ходил в обнимку с последним журналом, где он был на обложке! Единственное, что остаётся Касамацу, когда Ямадзаки пытается достать Хираду через стол, а Миямото нервным голосом призывает их обоих к порядку — тяжело вздохнуть. — Помолчите. Нам нужно сосредоточиться на том, чтобы фотосессия удалась. Иначе никакая звезда не поможет. Отражение в зеркале выглядит так, что без слов понятно — нужно поспать больше шести часов. Щелчок выключателя погружает коридор в темноту, впрочем, Касамацу, живущему в этой квартире последние два года, не составляет труда найти дорогу до комнаты и так. За окном куда-то несётся бесконечный поток машин, а он сам смотрит в потолок, по которому скользят пятна тени и света, заложив руки за голову, вспоминая. ... спортзал Кайджо, наполненный множеством нетерпеливых голосов, ритмичный стук мячей по полу, графики будущих игр, разбросанные по столу, звонкое "Семпа-а-ай!", игнорирующее выставленные вперёд в предостережении ладони, быстрый, чтобы не обжечь себе сетчатку, взгляд, яркая улыбка, похожая на солнечный отблеск, резкий разворот на натёртом до скрипа полу, заразительный смех, на который невольно хочется ответить. ...ощущение дрожащей руки, заброшенной на плечи, слёзы, жгущие кожу даже через форму, зарождающиеся в груди всхлипы, боль, с которой костяшки пальцев врезаются в металлический шкафчик в раздевалке, отвратительные чувство собственного бессилия, запертое глубоко-глубоко внутри, пробная разминка после поражения, приказ беречь ногу на тренировке, влажное полотенце, словно случайно брошенное на лохматую макушку, мелькающая в красиво очерченных глазах благодарность, азартное предвкушение, вечерняя игра на двоих, для которой даже не нужно снимать школьные пиджаки, ...сообщения вечером, зовущие погулять, и его почему-то собственное согласие почти каждый раз, бесконечные фотографии, заставляющие прятать лицо и ворчать, серый шарф, в котором неожиданно тепло даже зимой, звонки, становящиеся всё короче с каждым разом, потому что дел больше и больше, времени меньше и меньше, последнее поздравление, оставшееся непрочитанным, порванная при попытке исполнить партию струна, впервые попробованные сигареты, первый год, в который они ничего друг другу не желают, второй, третий. ...обложки модных журналов, которые быстро исчезают с прилавков, отлично собирающие в прокате фильмы, интервью на крупнейших каналах, яркая улыбка, в которой, кажется, искреннего уже меньше, виртуозный уход от вопросов о баскетболе, отросшие светлые волосы, французские словечки, проброшенные в речь, множество ролей, тёмный зал кинотеатра и ком в горле, сглатываемый лишь с трудом, одно и то же имя, царапающее край сознания без желания утихомириваться. Кисе Рёта. Его, Касамацу Юкио, некогда головная боль. Его, Касамацу Юкио, некогда главная ответственность. Его, Касамацу Юкио, с тех пор и навсегда — самая большая гордость. Ближе к ночи он не выдерживает и находит вырезку из какого-то ток-шоу, название которого приходится вспомнить, потому что Кисе Рёта со всей своей харизмой — желанный гость на таких мероприятиях. Итак, детская мечта. Почему-то Касамацу чувствует, что сейчас ему будет больно. И ему действительно становится больно, когда Кисе, глядя бы словно прямо в глаза с небольшого экрана телефона, произносит: — Я хотел быть баскетболистом и никем больше. Горло невольно стягивает горькой судорогой; слишком многое вспоминается за несколько секунд. Чёртова травма, не оставившая ему возможности играть. — Но теперь вы звезда экрана! Это ведь куда лучше, верно? — со смехом возражает ведущий. Кисе молчит. И Касамацу, когда-то знавший его чуть ли не лучше всех, думает о том, что различить это выражение кому-то другому действительно практически невозможно. Это выражение лица принадлежит тому, кто только что проиграл самый важный матч в своей жизни. Отрывок заканчивается, пытается запуститься следующее видео — Касамацу не даёт, переворачивается на спину и кладёт переплетённые пальцы поверх закрытых глаз. На коже остаётся мокрое и чуть тёплое, но раз рядом никого больше нет — можно. В последний раз. Ему, игроку уровнем немного выше среднего, отказываться от баскетбола всё равно было тяжело и болезненно, словно вырывать часть самого себя. Страшно представить, каково было Кисе, уже тогда сиявшему так ярко, что мало кто мог остаться равнодушным. В этот момент Касамацу решает, что сделано всё возможное для того, чтобы Кисе ни на мгновение не пожалел о решении помочь его группе. Не ради возможного прилива подписчиков на официальной страничке или роста популярности, чёрт, нет, конечно. Он хочет дать понять, насколько сильно им гордится. Настолько, что безоговорочно доверяет в его руки собственный выбранный путь, позволяя осветить его. — Почему KYMH? — спрашивает Миямото, протирая ободок принесённой ему кружки влажной салфеткой. — Первые буквы наших фамилий, — пожимает плечами Касамацу, — почему нет? Будет просто запомнить. Ему, честно говоря, везёт, что никто из этой троицы не увлекается баскетболом — иначе могли бы провести параллель с одной командой, название которой было построено так же, докопаться до правды и все нервы вымотать вопросами. Но везёт, потому что Хирада, неплохо умеющий рисовать, тут же начинает чертить варианты логотипа, щуря скрытые за стёклами очков глаза. Они остаются в кафе практически до закрытия, пока наконец-то не подбирают то, что приходится по душе всем, и Касамацу искренне улыбается, потому что компания этих ребят ему приятна. Она не заставляет думать о прошлом. — Ямадзаки, ты сейчас в обморок упадёшь! — не выдерживает Миямото, которому, кажется, некуда деть руки, а привычной гитары рядом нет; Касамацу, успевший изучить его привычки, незаметно подсовывает под беспокойные пальцы упаковку бумажных платков. Потом сам уберёт обрывки. — Ну так это же Кисе Рёта! — Ямадзаки останавливается и, кажется, планирует вытащить из рюкзака журнал, на обложке которого тот самый Кисе Рёта позирует для какой-то испанской коллекции одежды. Касамацу не разбирается. Касамацу совершенно точно не нуждается в том, чтобы ему прямо сейчас демонстрировали эти фотографии: он занят тем, что пытается вспомнить, как правильно соображать и вести себя, параллельно раскладывая референсы для съёмок в правильном порядке, потому что этим, естественно, никто не озаботился. И, несмотря на пульс, покалывающий его виски изнутри, умудряется сохранять спокойное и сосредоточенное выражение лица. — Да убери ты это от меня! — приглушённо слышится на фоне, и Касамацу будто бы вновь возвращается в школьные времена, когда ему тоже нужно было контролировать сборище с трудом сходящихся друг с другом людей. И вот он опять на месте лидера. Почему-то. Хотя понятно, почему: не стал отказываться, когда предложили, привычно забирая себе бо́льшую часть обязанностей, от бронирования студии для репетиций до поиска заведений, где можно было бы выступить. Касамацу спокоен. Ровно до того момента, как напряжённую тишину в студии нарушает приветливый голос. — Добрый день! Я Кисе Рёта, буду рад с вами поработать! Ничего цензурного в этот момент в его голове не остаётся — но нужно обернуться, чтобы ответить. Кому ещё, если не ему? — Добрый день. Это честь для нашей группы. Касамацу приходилось принимать в жизни множество непростых решений — но необходимость в эту минуту повернуться превосходит всё, кроме разве что решения бросить баскетбол. Он старался подготовиться к этой минуте, твердя себе раз за разом о необходимости самоконтроля — но ничто не способно противостоять тому, как красота Кисе пробивает сердце навылет. Ни фотографии, ни видеовырезки не могут в полной мере передать того, как он изменился, как он остался собой. Касамацу с тихим мысленным вздохом отмечает то, что его бывший подопечный стал ещё выше, эта разница становится особенно заметна, когда нужно подойти друг к другу для рукопожатия, и не должно быть ни единой причиной для того, чтобы плечи были напряжены почти до боли. ... кроме того, как под пальцами, с которых никогда не сходят мозоли от струн, ощущается тепло, и Касамацу, наверное, до сих пор понимает Кисе достаточно хорошо, потому что видит в зрачках, окольцованных светлой радужкой, узнавание, сдержанную радость и что-то ещё, но не находит там желания немедленно устроить счастливую сцену воссоединения. К счастью — потому что он вновь чувствует себя так, словно пытается смотреть на солнце напрямую, нисколько не думая о последствиях. Кисе умело очаровывает всю группу. Ему хватает для этого нескольких минут, хотя, справедливости ради, с Ямадзаки и стараться не приходится. Кисе ведёт себя под прицелом камер абсолютно спокойно и естественно, шёпотом подсказывает, как расслабиться, чтобы не выглядеть на фотографии готовым вот-вот умереть от страха человеком. Касамацу может гордиться собой, потому что не вздрагивает, когда его плеча касается изящная ладонь. — Не зажимайтесь, Касамацу-сан, вам это не идёт, — его голос стал чуть ниже, но в остальном остался тем же искренним... и он проходит дальше, чтобы позировать фотографу уже с другого ракурса, в то время как сам Касамацу остаётся наедине с резко ускорившимся сердцебиением и пальцами, сжавшимися поверх струн. Успокоиться. Ему нужно успокоиться. Ему нужно взять себя в руки. Как можно скорее. ...нет. Ему нужно взять себя в руки немедленно. Согласно раскадровкам, никому из них не нужно смотреть в камеру, и фотограф, невысокая девушка с яркими фиолетовыми волосами, представившаяся как Нико, даёт им короткие, но понятные советы, всё же в том, чтобы создавать подобные небольшие сценки, никто из них не мастер. — Нико-ччи мне всегда очень помогает, — поясняет Кисе, когда Хирада интересуется, откуда взялась эта сногсшибательная красотка, а Касамацу не успевает ему напомнить о правилах поведения, потому что цепляется за это "-ччи", которое в школе терпеть не мог. А оно и не изменилось. Как-то очень невовремя всплывает в памяти и то, что в интервью Кисе, кажется, никогда так не говорит. Основная задумка заключается в том, что Кисе сталкивается с каждым участником KYMH будто бы случайно: заглядывает через плечо сидящего за установкой барабанщика, слушает, подперев голову рукой, гитарные переборы басиста, пробует вместе с клавишником сыграть что-то простое. За свою собственную раскадровку Касамацу не беспокоится, специально ведь переделывал, и всё равно едва не впадает в секундный ступор. Потому что Кисе, которому, разумеется, показывали, что нужно будет делать, поступает по-своему — и Касамацу, за спиной у которого оказывается знакомая фигура, высокая и гибкая, остаётся лишь тяжело вздохнуть. Больше он ничего не может себе позволить. Не имеет права. Кисе стоит близко и в то же время профессионально держит дистанцию: со стороны может показаться, что они стоят почти вплотную друг к другу, но расстояние есть, за это расстояние Касамацу благодарен, когда поворачивается, чтобы будто бы завести разговор с наклонившимся к нему гостем, и... И это становится ещё одной ошибкой, потому что под плотным слоем непробиваемой собранности он с трудом улавливает усталость и почти решается предложить передохнуть. А потом вспоминает, что Кисе Рёта по их молчаливому обоюдному согласию уже семь лет не является его зоной ответственности. Нужно сдержаться. Отказать самому себе в порыве. Зубы на мгновение прикусывают щёку изнутри. Касамацу тем же ровным тоном продолжает объяснять, усилием воли больше не встречаясь с этим взглядом. В итоге они заканчивают раньше, чем планировали. Единственное желание, которое остаётся у Касамацу к тому моменту, как Нико убирает камеру — это зайти по пути в супермаркет и взять выпить, потому что на трезвую голову это выносить совершенно невозможно. Он не может не смотреть на то, какими изящными, будто бы отточенными стали жесты Кисе, не может не прислушиваться к новым интонациям в его голосе, не может не думать о том, что наблюдает сейчас за исполнением очередной роли. Наверное, это роль любителя музыки, захотевшего помочь по просьбе одного из участников подающей надежды группе, в которой по удивительному стечению обстоятельств находится бывший капитан его баскетбольной команды. Обычно Касамацу не верит в такие совпадения, но более странным было бы предположить то, что Кисе специально выбрал именно их, чтобы... Чтобы что? Дальше он запрещает себе думать, потому что привычка питать пустые надежды не должна возвращаться, слишком уж много сил в своё время ушло на то, чтобы от неё избавиться. Безопаснее предположить, что Ямадзаки, который горы может свернуть, если чем-то заинтересуется, просто очень долго надоедал менеджеру, пока тот не сорвался и не нажаловался, а Кисе посмотрел из интереса, о чём именно идёт речь, и наткнулся на знакомые имя и фамилию. Это тоже похоже на поворот из какой-нибудь романтической дорамы, зато может быть правдой. И нет, слово "романтика" здесь вообще не должно присутствовать. У него нет права на существование, даже если когда-то и было — всё в прошлом. В основном из-за того, что Касамацу Юкио не сумел довести до конца, возможно, самое важное сражение в своей жизни. Но думать об этом уже нет смысла, это почти то же самое, что бередить успевшие зажить раны. Долго. Больно. И абсолютно бесполезно. Хотя бы он теперь знает, как ощущается, двигается и дышит новый Кисе. — Касамацу-сан, — это обращение немного отдаёт фальшивостью, но всё равно на долю секунды сбивает с толку, заставляя повернуть голову и вопросительно посмотреть, — я могу попросить вас немного задержаться? Мне бы хотелось кое-что обсудить по поводу прошедшей фотосессии. Остальные, кажется, пребывают в шоке. Ямадзаки выглядит так, словно пытается вспомнить, на каком свете он вообще находится. К сожалению, помочь ему с этим вопросом никто не в состоянии. — Конечно, — по возможности ровным голосом отвечает Касамацу и кивает музыкантам, потому что это — его обязанность. — Всё хорошо. Увидимся завтра на репетиции. Свет в студии почти полностью выключен, остаётся только небольшая лампа над столом, с которого нужно собрать раскадровки. Он тщательно контролирует дрожь в пальцах, когда перекладывает бумажные листы в прозрачный файл, который затем отправляется в наружный карман чехла с гитарой. Кисе молчит. Он не говорит ни слова, стоит, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, и мягкие отблески света превращают его волосы в струящееся вокруг висков и скул золото. Касамацу этого не выносит. Для Касамацу этой оглушающей тишины слишком много. — Вы хотели о чём-то поговорить, — он дёргает непослушную молнию, едва не прищемив себе палец, и убирает с глаз отросшую чёлку. — Я вынужден попросить вас начать разговор быстрее, потому что... — Давно не виделись, Касамацу-семпай. Касамацу чувствует, как трещина в его сердце, давно и наглухо, казалось бы, заросшая, открывается, давая путь воспоминаниям, их столько, что голова идёт кругом; он оставляет чехол в покое, делает шаг вперёд и запрокидывает голову, встречаясь со знакомым взглядом, в котором теперь больше искренней усталости — но больше и радости, лёгкого удивления и чего-то, что он запрещает себе распознавать, потому что боится, что угадает с верным ответом. В этом взгляде так много всего, что за Касамацу, выросшего, ставшего музыкантом, как немного глупо мечталось в детстве, отвечает Касамацу, которому всего восемнадцать лет, который считает, что некоторые связи не под силу разорвать даже времени, который упрямо верит в лучшее, который влюблён так сильно, что это почти причиняет страдания, но вместе с тем приносит и нестерпимое удовольствие. — Давно не виделись, Кисе. Некоторые вещи не забываются. Некоторые вещи просто невозможно забыть. — Слушай, а это было неплохо... прости, Каору-тян, отлично выглядишь! — незнакомый Касамацу парень, в очках которого бликуют лампочки над барной стойкой, подмигивает проходящей мимо девушке — та улыбается и отворачивается, направляясь к нужному столику — и разваливается рядом, сложно развалиться на стуле, не предназначенном для этого, но ему удаётся. — Спасибо, — отзывается Касамацу немного удивлённым тоном, потому что те люди, что подходили к нему раньше, сразу же после комплимента уходили, а этот остаётся, хоть и вертится, не в силах спокойно сидеть на одном месте. — Хирада Юма, — при рукопожатии чувствуются характерные уплотнения на пальцах, и, видимо, в его взгляде что-то угадывается, потому что ответом служит широкая улыбка. — Ударные. Никогда не думал о том, чтобы замутить группу? Касамацу не сдерживается, пусть его улыбка выходит и более спокойной. — Ещё спрашиваешь, кто о таком не мечтал? Но нас же тут, кажется, только двое. Хирада отбрасывает со лба непослушную прядь блондинистых волос и залпом опустошает шот, придвинутый барменом. — А у меня басист есть на примете. Ещё и поёт. Касамацу не сдерживает негромкого хмыканья, потому что совмещать такое — непростая задача. Уже по-настоящему интересно. Уже можно почти всерьёз задуматься над перспективой. — Похоже, ты уже всё решил, да? В зелёных глазах на миг вспыхивают лукавые огоньки. — Нет, решать тебе, — а он настолько заинтересован предложением, что забывает о своей любви к формальностям, до сих пор живущей в подсознании, и принимает этот переход без возражений. — Но я уверен, что ты согласишься. Когда они обмениваются номерами, Хирада хлопает ладонями по барной стойке и направляется в другой конец клуба; Касамацу, двигаясь к выходу, видит, как ударника окружают девушки, внутренне содрогается от представления подобного и уже на улице запрокидывает голову, рассматривая ночное небо. В ушах до сих пор гудит шум толпы, в крови бурлит адреналин, вызванный выступлением, не первым, но способным повлечь за собой нечто большее. Пальцы неосознанно крутят вокруг запястья потёртый временем браслет, так и остающийся на размер больше. «Я согласен.» Ответ приходит уже после того, как Касамацу садится на поезд. «Я не сомневался. Занят завтра?» Наблюдая за тем, как за окном проплывают огни ночного Токио, он не в первый раз думает о том, что жизнь любит подбрасывать сюрпризы в самый неожиданный момент. На следующий день Хирада притаскивает в выбранное им же кафе высокого рыжеволосого парня, который за несколько минут разговора превращает салфетку в бумажные обрывки, но при этом звучит со знанием дела, и на протяжении всего диалога держит руку на спинке его стула. Это могло бы позволить Касамацу сделать определённые выводы, если бы было желание, а у него из желаний только дожить до зарплаты, потому что музыка пока почти ничего не приносит, и выкроить время в конце недели, чтобы сходить в кино. Потому что у Кисе выходит новый фильм, а иных способов достаточно долго смотреть на него у Касамацу нет. Как и сил отказываться от давно разорванной, односторонней привязанности. Пока что. Хирада, когда прекращает дурачиться, относится к работе неожиданно серьёзно. — Нам нужен кто-то четвёртый, — заявляет он, укладывая подключённые к ноутбуку наушники на стол, и в задумчивости морщит переносицу. — Точно не ударные, будет слишком шумно. Насчёт третьей гитары не уверен. — Клавишник? — предлагает Касамацу. Второй гитарист, Миямото, кивает, наконец-то успокоив свои подвижные ладони. — Как вариант. Я попробую поспрашивать. — Уже забираешь себе бразды правления? — подкалывает Хирада, заставляя рассмеяться — и удивиться этому звуку. В последний раз такое происходило на встрече с семьёй, когда родившийся у младшего брата сын пытался произнести своё первое слово, а получалось чёрти что. — Привычка. — Понимаю, — Хирада пожимает плечами и переглядывается с Миямото, а Касамацу готов поклясться, что там только что произошёл какой-то мысленный обмен. — Я не против не быть ответственным за всё, но мы тоже поспрашиваем. Раз уж мы собираемся быть группой — тебе не нужно решать каждую проблему в одиночку. Касамацу делает глоток кофе, который после университета никак не может бросить, хоть и понимает, что толку нет. — Знаю. Я постараюсь что-нибудь с этим сделать. А ещё он знает, что пообещать подобное — куда проще, чем потом исполнить обещание. Сначала поиски кажутся безнадёжной затеей. — Все на клавишных разучились играть, что ли? — ворчит Хирада, закрывая очередную переписку с кем-то из знакомых. — Научись и играй сам, раз такой умный, — подкалывает его Миямото, ведущий себя с каждым разом всё свободнее, и уворачивается от нарочито медленного подзатыльника; этот плавный жест напоминает Касамацу то, о чём он не хотел бы вспоминать. Но не может. — Ладно, продолжим завтра, а пока порепетируем так, — его слушаются с готовностью, видимо, действительно не желая возиться с организационными вопросами, и он сам не возражает, потому что усталость часто не даёт лишним мыслям появиться в голове. — Рано или поздно кто-то появится. Студия, которую подогнал знакомый Миямото, обходится дёшево, но расположена на конечной станции, и перед тем, как выйти, Касамацу замечает задремавшего на сиденье парня. Странно, что можно спать, когда в висок упирается крепление поручня, но... — Извините, поезд дальше не идёт, — наушники заставляют понять, что просто говорить бесполезно, приходится, мысленно извинившись, коснуться чужого плеча. Парень резко открывает глаза, вертит головой так, что тёмные волосы, собранные в хвост, бьют его по лицу, скороговоркой что-то бормочет и вылетает из вагона. Касамацу следует за ним, в последний момент спасая гитарный чехол от участи быть защемлённым. — Спасибо! — с чувством произносит едва не оставшийся в поезде незнакомец и нацепляет на макушку кепку. — Что-то не выспался. Хирада, кажется, собирается что-то сказать. Сделать этого ему не даёт Миямото, внимательно рассматривающий пол, вернее, что-то стоящее на нём, совсем рядом с чужими ногами. — Синтезатор, да? Приглядевшись, приходится сделать вывод, что внимательностью их гитарист не обделён, действительно, синтезатор. Пусть и переносной. — Ага, — парень потягивается и прячет зевок в ладони. — Полночи репетировал, вот и отрубило. Остальные ничего не говорят, но смотрят на Касамацу, который не верит в совпадения, однако ничем другим назвать это не может. — Как тебя зовут? — Ямадзаки Сатору. Хотите сдать работникам станции? — Нет, — Касамацу улыбается такому интересному предположению. — Как ты смотришь на то, чтобы вступить в группу? — И что, он так просто согласился? — с интересом спрашивает Кисе, прислонившийся бедром к ограждению. Касамацу хотел бы поймать себя на том, что испытывает неловкость, страх, нервозность, всё, что угодно, но правда в том, что его немного отпускает, когда получается научиться дышать в присутствии Кисе — или же дело в его успокаивающей и располагающей к себе ауре. Получается совершенно обыденный разговор, пока они, подсознательно или нет, обходят тему прервавшихся отношений, узнают, как у кого дела, интересуются учёбой и карьерой, действительно обсуждают фотосессию, делясь своими наблюдениями и замечаниями. Всё стандартно. Всё правильно и вежливо. Всё... банально. Особенно для Кисе, который терпеть не мог слишком обычные вещи. — Он сказал что-то вроде "Вы, кажется, поехавшие, раз подбираете участников группы прямо в метро, так что вы мне нравитесь", — Касамацу сам не замечает того, как начинает улыбаться. Он искренне любит историю создания своей группы. Из студии они вышли вдвоём и сейчас ждут такси, которое решило задержаться, потому что Кисе живёт где-то в центре, а в метро ему наверняка проходу не дадут фанатки. Стоит признать, что повод для беспокойства есть, за время короткого разговора у него дважды просили автограф и один раз — сфотографироваться. Касамацу полагается бы испытывать ревность при виде того, как Кисе приобнимает раскрасневшуюся от счастья девушку, но он уже очень давно запретил себе ощущать нечто подобное. — Они такие... — Кисе задумчиво теребит воротник свитера, привычка из числа новых, автоматически подмечает сознание, раньше её не было, — ...забавные. И энергичные. Как ты с ними справляешься? Естественно, они переходят на "ты". Вернее будет сказать, что Касамацу никто и не спрашивает. Не то чтобы на самом деле он был против. «У меня был большой опыт.» Опасно близко к тому, что они оба, кажется, не хотят обсуждать. — Пришлось научиться, — порыв ветра заставляет закутаться в куртку, — кто-то же должен быть главным. Кисе что-то произносит; к сожалению, из-за шума машин плохо слышно. — Что? — Нет-нет, ничего, — он мотает головой, а потом смотрит через плечо Касамацу на дорогу. — Приехало. Касамацу кивает, чувствуя странную щемящую грусть и в то же время лёгкую гордость: он пережил этот день, не поддался своим эмоциям, не позволил им поглотить себя, но... Кисе сейчас уйдёт. И максимум, который останется доступен — предоставить ему фотографии через менеджера. А потом оборвётся и эта нить. Снова. Кисе, успевший сделать шаг вперёд, резко разворачивается и выхватывает у Касамацу из рук телефон, быстро скользит длинным пальцем по клавиатуре, вбивая ряд цифр — для этого даже разблокировка не нужна — делает прозвон и ослепительно улыбается. — У нас есть твой рабочий номер, — отмирает Касамацу, у которого уже никаких сил нет с этими выходками спорить, — зачем? Такси за их спинами нетерпеливо сигналит. В светлых глазах Кисе, довольно смеющихся, танцуют неоновые отблески. — Это мой личный номер. Точно. Было ведь два телефона. Тогда это ещё более странно. Он перескакивает через лужу, оставшуюся после вечернего дождя, и машет рукой, садясь в машину. — До встречи! Такси быстро вливается в поток остальных автомобилей, оставляя Касамацу размышлять о том, какого чёрта только что было. И почему у него так по-дурацки быстро колотится сердце. Хотя ответ на последний вопрос достаточно очевиден. — Ребята, зацените! — Ямадзаки влетает в студию на пару минут позже назначенного времени, но Касамацу уже не ворчит, зная, что потраченное их клавишник с лихвой возместит упорной репетицией. — Ограниченный тираж! С автографом! — О, от какой-нибудь классной девчонки? — с неподдельным интересом интересуется Хирада, оторвавшись от установки. — Лучше! Ямадзаки захлопывает за собой дверь с такой силой, что одна из тарелок отзывается звоном, и принимается оживлённо рассказывать. Касамацу особенно не прислушивается к их разговору, сосредоточившись на том, чтобы настроить немного разболтавшиеся струны, улавливает только что-то по поводу ограниченной автограф-сессии, куда было сложно попасть, и приходит в себя лишь от лёгкого хлопка по плечу. — Эй, Юкио, хочешь посмотреть? — Не по имени! — он закатывает глаза и не то чтобы действительно хочет смотреть, им нужно уже начинать, но долг лидера обязывает его проявлять интерес к тому, что важно товарищам. — Давай. — Хорошо-хорошо, Касамацу, прости, — к счастью, эта троица довольно быстро принимает его желание сохранять небольшую дистанцию, а Ямадзаки просто на радостном взводе. — Вот! Чужие голоса превращаются в шум, подобный тому, что можно услышать, находясь под водой — глухой, отдалённый, но проникающий в самую сердцевину костей. — Зацени, классно же, да? — Да, — находит в себе силы улыбнуться Касамацу и протягивает журнал обратно Ямадзаки, в последний момент успевая расцепить пальцы, чтобы не порвать страницу. Разворот, с которого на него смотрит фотография Кисе Рёты, невольно отвлекает на себя внимание на протяжении всей репетиции. «Касамацу-семпай, ты доехал до дома?» У Кисе всегда была отличная интуиция — может, это помогает и сейчас, потому что сообщение приходит через минуту после того, как Касамацу переступает порог своей квартиры. Улыбка появляется на его губах сама, усталая, но искренняя, он не до конца понимает мотивов чужих действий — не понимает совсем — и в то же время осознаёт, что постоянные самозапреты на веру в лучшее слишком сильно давят на сознание. «Да, только что зашёл. А ты?» В конце концов, они не ругались насмерть и не отворачивались друг от друга, что-то не поделив, жизнь развела их в разные стороны, а потом дала шанс наладить хоть какую-то связь, и Кисе вовсе не обязательно знать, насколько Касамацу бывает невыносимо-приятно дышать в его присутствии. Как тяжело ему дались эти семь лет. «Кстати, мы уже не в старшей школе, помнишь?» Как он представлял эту встречу, поддавшись эмоциям, а потом снова запрещал себе надеяться. «Да, просто релаксировал после пробки.» Ответ приходит позже, когда Касамацу заканчивает с ужином, и невозможно не представить улыбку, с которой Кисе пишет второе сообщение. «Помню, конечно! Мне просто нравится тебя так называть.» Будто бы ничего и не было. Будто бы они могут общаться нормально, не замечая прошедших лет, не думая о том, что один из них успел приобрести мировую популярность, а второй так и остался безнадёжно влюблённым. Прямо сейчас — безумно счастливым. Чуть позже — возможно, несчастным. «Я запомню. Спокойной ночи.» — У тебя есть девушка? — Миямото в забавном жесте: у него одна бровь оказывается чуть выше другой, но никто об этом не говорит. — А что тебя удивляет? — возмущается Ямадзаки и едва не проливает своё пиво. KYMH собираются в этом баре после первого концерта под новым названием, и атмосфера как-то сама собой располагает к откровениям. Касамацу, правда, всё равно больше слушает и следит за тем, чтобы никого не пришлось тащить до дома. — Ты постоянно носишься с журналами с этим, как там его, — Хирада щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить, — Кисе! — Кисе Рёта — это идеал, — с уверенностью произносит Ямадзаки и с хрустом разгрызает фисташку. — Идеалом восхищаются. Его не любят. Это очень сложно. Касамацу молчаливым залпом допивает свой стакан и заказывает новый, делая вид, что не замечает удивлённых взглядов. Может, дело как раз в том, что Кисе для него идеалом не был. Но слова всё равно отдаются покалыванием где-то в груди, пока их не начинает заглушать алкоголь. Кисе возвращается в его жизнь неожиданно, а вместе с ним приходят и забытые, казалось бы, особенно — фотографии по утрам, при виде которых Касамацу сперва чувствует их личные сообщения филиалом странички в инстаграме, пока не замечает, что Кисе никуда не выкладывает то, что отправляет ему, и эти фотографии не постановочные, не выверенные, как будто их делали на ходу, желая поделиться моментом; голосовые сообщения на пятнадцать-двадцать минут, которые Касамацу слушает на нормальной скорости, пока готовит, убирается дома и едет куда-то, даже если там происходят драматичные вздохи и мысли скачут с одной на другую — а ведь на интервью у Кисе никогда нет таких проблем, там его речь размеренная, выверенная и отрепетированная; пожелания доброго утра, хорошего дня и доброй ночи, на которые Касамацу всегда старается отвечать, помня, что в старшей школе Кисе обижался, если его игнорировали, пусть и в шутку — но с возрастом сжатая внутри него пружина будто бы ослабила своё напряжение, он дожидается окончания репетиций или посиделок на четверых, зная, что получит реакцию на каждое из тридцати сообщений, потому что Касамацу... Касамацу чувствует окутывающее душу тепло, понимая, что с ним делятся настолько личными моментами, а ещё хочет вернуться в прошлое и дать по голове восемнадцатилетнему себе, реагирующему на поток сообщений с раздражением, потому что тогда казалось, что ничего не изменится, Кисе никогда не перестанет быть таким, и невозможно было предположить, что однажды в их сообщениях останется лишь неприятная тишина, что они будут старательно искать поводы для того, чтобы дотащить диалог до следующего дня, что паузы будут становиться всё длиннее, что последнее поздравление останется без ответа. В жизнь Касамацу возвращаются и неожиданные приглашения, только их теперь меньше, потому что Кисе сложно выкроить время, но он ловит себя на том, что с нетерпением ждёт каждое. Сперва хочет запретить. А потом расслабляется. Пока это не вредит группе и самому Кисе, заставляя их отлынивать от своих обязанностей — ничего страшного. Он вполне может ещё один вечер учиться вспоминать азы дыхания рядом со своим подопечным. Видеть Кисе так близко, в зоне досягаемости, такого яркого и живого, учитывая семь прошедших лет — почти невыносимо. И необходимо до дрожи. Кисе очень быстро возвращает привычный темп их общения, заставляя Касамацу думать о том, что семи лет на самом деле не было. Или, что неприятно, но более вероятно — для него эти семь лет не были... такими. Такими иногда убивающими. — Эй, Касамацу, пойдём в бар после репетиции? — предлагает Хирада, крутящий в пальцах барабанные палочки с такой скоростью, что за ними едва можно уследить. Касамацу качает головой. — Я уже договорился на вечер, извини. Кисе внезапно захотелось в океанариум, потому что неделя съёмок была выматывающей, и Касамацу не нашёл в себе сил ему отказать. Не то чтобы он собирался искать. — О! Ты наконец-то нашёл себе девушку? Вода попадает не в то горло, заставляя закашляться. — Нет, — голос больше похож на хрип, Касамацу закручивает крышку и смотрит в сторону, чтобы не выдавать своей растерянности. С другой стороны на него с прищуром смотрит Ямадзаки. Не выдавать не получается. — Признавайся! Путь к двери преграждает Миямото, постукивающий пальцами по грифу гитары, но даже если бы его там не было — Касамацу не привык сбегать с поля боя. Так что он лишь скрещивает руки на груди и прожигает всех троих серьёзным взглядом. Обычно помогает. Но не сегодня. — Раз не девушку, то... парня? — в голосе Хирады не слышно отторжения, лишь искренний интерес и... забота? Это неожиданно выбивает из колеи. Касамацу привык о них заботиться. Не наоборот. — Да ладно тебе, мы никому не скажем! Да, ребята? Остальные участники KYMH согласно кивают. Касамацу на выдохе сжимает пальцами переносицу. — Просто встреча со школьным другом. — У тебя уши красные, — подмечает Хирада, заставляя потянуться к уху пальцами и потереть его. На ощупь действительно горячее. Чёрт. — Конечно, вы как насядете все втроём! И ведь даже не выдашь каждому по подзатыльнику, сказывается разница в росте. Обычно Касамацу не слишком раздражает то, что он почти не вырос со времён старшей школы, но сейчас мешает. — Это Кисе Рёта, да? — неожиданно спрашивает Миямото. В студии повисает тишина. Хирада и Ямадзаки смотрят сперва на Миямото, затем на Касамацу. И ещё раз. И ещё. — Чего?! — Ты знаешь Кисе Рёту и никогда об этом не говорил?! Касамацу с выражением лица, которое должно быть недовольным, но ощущается растерянным, смотрит на Миямото. Тот лишь пожимает плечами. — Ты начал чаще сидеть в телефоне и куда-то ходить после нашей совместной фотосессии. Я просто предположил. Прости. Оправданий не остаётся. Касамацу виноват сам, потому что эмоции, связанные с Кисе, всегда были его слабой стороной. Как и сам Кисе. Миямото треплет Хираду ладонью по макушке и наступает Ямадзаки на ногу. В чёрных глазах читается понимание и что-то ещё. — Перестаньте. Раз не говорил, значит, у этого есть причина. Касамацу хочется его обнять в благодарность. И придушить за то, что он не знает, что сказать. Второе не имеет смысла, горят уже не только уши, но и шея, тут уже никакие слова не помогут. Школьный друг, эхом звучит в голове. Пусть считают так. Так безопаснее. — Ладно, — вздыхает Ямадзаки, успокаивающийся довольно быстро, и хлопает Касамацу по плечу. — Но с тебя автограф! Касамацу улыбается в ответ, зная, что никто из них действительно ничего и никому не скажет. Улыбка абсолютно искренняя. — Договорились. Для визита в океанариум Кисе, чтобы не быть узнанным, выбирает неприметную одежду, шляпу и тёмные очки, скрывающие его глаза, и Касамацу кажется странным то, что это действительно работает: он всё равно видит знакомые жесты, которые сам Кисе, возможно, даже не отслеживает, подмечает наработавшуюся годами гибкость и грацию движений, которые, впрочем, хорошо ложатся на воспоминания из старшей школы. Хотя это немного нечестно перед остальными, потому что у него есть преимущество. Касамацу иногда становится не по себе от того, сколько он помнил всё это время. Людей на удивление мало, поэтому во время экскурсии, решив обойтись без сопровождения, можно поговорить о вещах вроде бы незначительных, но в то же время значащих очень многое: о том, что у Касамацу никак не идёт песня, сбиваясь где-то на середине, а у Кисе из-за грима для последнего фильма чуть не началась аллергия, потому что ассистентки переборщили, о том, что у KYMH, возможно, будет выступление в одном из крупнейших клубов Токио, а агент Кисе клянётся, что последняя роль принесёт ему награду. О том, Касамацу осторожно раздумывает над возможностью нанять пиар-менеджера и хотя бы немного разгрузиться, а следующие модельные съёмки у Кисе будут в Америке. Америка. Сознание цепляется за это слово, и где-то под рёбрами покалывает неприятным холодком. Он не хочет спрашивать, насколько затянется процесс, потому что не должен, будучи другом, получать возможность высчитывать дни до возвращения. Касамацу понимает, что эта вернувшаяся близость всё больше и больше похожа на одержимость. Касамацу понимает и то, что ничего не хочет с этим делать: ощущается так, будто он не мог сделать ни единого нормального вдоха на протяжении семи лет, а сейчас старается не задохнуться кислородом. Касамацу самому немного удивительно то, что школьная влюблённость смогла пережить все взлёты и падения, но так уж вышло. Касамацу не хочет думать о том, что будет, когда Кисе уедет. Или когда решит, что им всё-таки не по пути. Он не уверен, что во втором случае сможет ещё раз собрать себя обратно. — Прости, — внезапно говорит Кисе, останавливаясь перед одним из аквариумов, и, судя по голосу, ему глубоко плевать на обитающий за стеклом редкий вид рыб. В этом они с Касамацу солидарны. — За что? Свет, плавно и мягко проходящий сквозь воду, отбрасывает на лицо Кисе подвижные плавающие тени, и в его глазах, обычно таких живых и эмоциональных, сейчас не получается разглядеть ничего. — Я так и не ответил на твоё последнее сообщение, потому что с головой ушёл в работу. Предложения из модельного агентства, университетский театральный кружок, дорама, я пытался ухватить всё и сразу. А потом... потом мне было слишком стыдно за это молчание. Касамацу переводит взгляд на водоросли, которые лениво подрагивают в искусственном течении. Ему не хочется слышать такой голос Кисе, видеть его таким... разрозненным. Но это необходимо. Им обоим. — Я виноват в том, что мы перестали общаться, — во взгляде ничего нет, зато голос Кисе звучит так же подавленно, как после памятного матча против Сейрин, когда он, оставшись наедине с Касамацу в раздевалке, и беззвучно плакал в его футболку, сжав её пальцами. А Касамацу старался не умереть на том же самом месте от того, сколько чувствовал. Всего и сразу. Держи себя в руках, по привычке думает Касамацу, а я буду держать в руках тебя. Неважно, сколько это потребует усилий. Неважно, сколько пройдёт времени. Неважно, кто мы друг для друга. — Касамацу-семпай, скажи что-нибудь, — просит Кисе совсем уж тихо, и этот почти-шёпот пробивает последнюю дыру в обороне, и так уже еле держащейся. Он делает шаг немного в сторону, толкает Кисе плечом в плечо, прислушиваясь к удивлённому оханью, а потом не отодвигается. Остаётся стоять так, чувствуя, как желание прикоснуться пульсирует в кончиках пальцев. — Я тоже виноват, — Касамацу чувствует, как Кисе напрягается, словно хочет поспорить, и бросает на него строгий взгляд. Работает. Даже спустя столько лет. — Я мог активнее пытаться с тобой связаться. Я мог прийти к тебе в университет. Я мог доставать твоего менеджера, пока он не согласился бы дать твой личный номер. Я хотел всё это сделать. Неоднократно. Но увидел, как быстро ты идёшь к успеху, и решил не мешать. — Почему? Потому, молчит Касамацу до ноющих связок, что я люблю тебя. Потому, что в этом случае мне было бы гораздо больнее оставаться позади. Но он выбирает более простой и вместе с тем до безобразия правдивый ответ. — Потому что я идиот. Кисе издаёт странный оборванный звук. Сложно сказать, на что это больше похоже, на нервный смешок или на всхлип. — Есть ещё один вариант, — продолжает Касамацу, не замечая того, что теперь соприкасаются не только их плечи, но и бока, — никто не виноват, так повернулась жизнь. И я не хочу до конца жизни мучиться мыслями о том, как всё могло бы быть. Это не имеет смысла. — Я тоже не хочу, — на выдохе произносит Кисе и потирает висок кончиками пальцев. — Прости. Я обещаю больше никуда не деваться. Это обещание звучит так уязвимо и открыто, что варианта не поверить просто нет. В тишине и полутьме океанариума, пока мимо проплывает цветной косяк рыб, Кисе берёт его за руку, и это ощущается как удар током в самое уязвимое место. — И ты прости. Я тоже обещаю больше никуда не деваться. В тишине и полутьме океанариума, пока в узком коридоре больше никого нет, Касамацу сжимает ладонь крепче, и это ощущается холодом, ложащимся на место ожога. Иногда Касамацу без какой-либо иронии задумывается над тем, что эта троица, собравшись вместе, обретает какие-то сверхспособности, иначе то, на что его время от времени раскручивают, так и казалось бы невозможным. — Ну и... как? — осторожно интересуется он, сцепив пальцы в замок так, что белеют костяшки пальцев. Несколько мгновений ему никто не отвечает. Миямото улыбается чему-то своему, наверняка даже не замечая, но в этой улыбке нет радости, больше похоже на облегчение. Ямадзаки молчит и смотрит в окно, и выражение его лица Касамацу слишком хорошо знакомо: мысленное прикосновение к ранам с целью проверить, не разошлись ли швы. Хирада шмыгает носом и отодвигает от себя ноутбук с демкой. — Плакать хочется, — честно замечает он. — Не в том смысле, что плохо вышло, скорее, наоборот. Пробирает до глубины души. Особенно в конце. Остальные кивают. Касамацу чувствует себя так, словно с его плеч падает небольших размеров гора. — Спасибо. Но играть это на концерте я всё равно бы не хотел. Следующие несколько минут ему беспощадно и с аргументами доказывают, почему это нужно сыграть. И чем дальше, тем меньше желание сопротивляться. Если кусочек его души, извлечённый наружу и переделанный в музыку, может откликнуться в чьём-то сердце, может приободрить и дать понять, что всё в порядке, может сделать чужую боль легче хотя бы на секунду... что ж, разве не для того он когда-то решил взять в руки гитару? В этом есть нечто настолько откровенное и вручающее себя другим, что становится почти страшно. Как затяжной прыжок в никуда. Но прыгать он будет не один, так что всё в порядке. — Только слова здесь не нужны. К этому мнению группа приходит синхронно, а Касамацу улыбается. Всё же эти придурки отлично его понимают. Да и с лирикой у него не очень, а доверить слова для такого кому-то ещё он попросту не сможет. Перед объявлением этой песни он нервничает больше всего, выстукивает выученный наизусть ритм кончиками пальцев по предплечьям, оборачивается через плечо и получает три поддерживающих кивка. Глубокий вдох, глубокий выдох. У него нет права на то, чтобы отступить, ни сейчас, ни когда-либо ещё. Звук, отражённый колонками, вибрирует, доставая до самой сердцевины костей. Касамацу на миг закрывает глаза, потому что ему не нужно видеть струны — эта мелодия вплавлена в его сердце. Первый, самый тяжёлый перебор. Пустая комната, телефон, брошенный на одеяло, обхваченные коленями руки, тишина, горечью разъедающая горло, мерное тиканье часов, от которого хочется сойти с ума, тяжёлая после недосыпа голова, учебники, к которым пока не притрагиваются. Неспешное, будто нерешительное подключение баса. Подушечки пальцев, стёртые до крови, клубящийся в сознании и крови алкоголь, бесцельный взгляд в экран, долгие минуты на странице, не несущие в себе никакого смысла, стёртый, даже не дописанный до конца комментарий. Почти нежное вступление клавишных. Тёмный зал кинотеатра, слова о любви, произнесённые знакомым голосом, стянутые мокрым теплом уголки глаз, щемящая гордость, сильная, почти до потери сознания, девчонки, мелькающие на снимках папарацци, насильно запрещённая себе ревность. Ударные, резко, ближе к концу. Стук баскетбольных мячей по натёртому полу, обрывистые команды, колкое ощущение светлого затылка под пальцами, радость победы и отчаяние поражения, бело-синие вспышки, пасы, вслепую, не глядя, на одном лишь запредельном доверии. Всё вместе, соединяющееся в мелодию, которая рвётся из самой глубины души, и Касамацу доверяется им всем практически полностью, оставляя одну долю для себя самого. Неожиданное сообщение, вынуждающее оторваться от подготовки к экзаменам, кафе, разговоры ни о чём, смех, который раздаётся чаще обычного, обещание выбить из кое-кого всю дурь на следующей тренировке, тепло в груди, которого так много, что под рёбрами нестерпимо болит, соприкасающиеся в метро плечи, одни наушники на двоих, пожелание удачи звонким голосом в трубке, шарф, шутливо затянутый вокруг шеи покрепче, обещание встретиться, когда закончатся съёмки, строгие слова, обрывающие самонадеянность, тяжесть на плечах в попытках помочь дойти хотя бы до скамейки, острое, запредельное чувство единения в игре, когда кажется, что и мысли тоже одни на двоих, приветственный взмах руки, браслеты, оборачивающиеся вокруг запястий, золото, плавно и неумолимо заполняющее весь его мир, почти озвученное признание и свет в чужих глазах, горящий так ярко, что ему не хочется мешать. То, что было. То, что могло бы быть. То, чего уже не будет. Касамацу знает, что пару раз сбивается, понимает, что играет не идеально, и ему удивительным, освобождающим образом всё равно, он выплёскивает наружу испытанное за семь лет, вырывает все занозы с корнем и оставляет раны заживать. Земля уходит из-под его ног, когда в зале повисает тишина, и чёрная узкая полоса на руке удерживает в самый последний момент. Он слышит крики и аплодисменты приглушённо, куда хуже, чем стук собственного сердца, и, спускаясь со сцены, краем взгляда замечает высокую фигуру, быстрым шагом удаляющуюся в сторону выхода. Кажется, кого-то всё же проняло. Касамацу чувствовал бы себя виноватым, но ему сейчас не дают такой возможности — и, когда оцепенение проходит, он думает, что этот день, несмотря на боль, один из лучших в жизни. Потому что он больше не один. — Да чтоб тебя! — шипит Касамацу, сдерживая желание как следует продрать струнами пальцы, потому что это на самом деле раздражает: в сознании ясно и чётко звучит то, что он хочет выразить, а вот переложить это на музыку не выходит, он старается уже несколько дней и не может избавиться от ощущения того, что бьётся лбом о кирпичную стену. Но ведь должен же этот упрямый нотный переход в конце концов поддаться! Пока Касамацу тянется к ноутбуку, чтобы поправить выскочившие наушники, экран его телефона загорается уведомление. «Касамацу-семпай, ты уже не спишь?» Проблема моментально оказывается задвинута на задний план. А ещё он понимает, что Кисе что-то беспокоит, потому что перед съёмками его бывший ас ложится довольно рано, чтобы выглядеть лучше. «Нет. Что такое?» Касамацу практически видит, как Кисе, печатая ответ, сводит брови к переносице, из-за чего там возникает морщинка, которую хочется разгладить. Приходится откинуть голову назад и как следует удариться затылком о край кровати. Помогает. «Не знаю. Нервничаю перед съёмками. Это глупо, да?» Он невольно улыбается: мягче и спокойнее обычного, почти нежно, потому что рядом нет никого, кто мог бы это увидеть. Потому что можно дать волю всем чувствам, оставшись наедине с собой. Потому что Кисе делится с ним деталями, которые обычно скрыты под маской сияющей самоуверенности. «Нет. Ты ведь человек, это нормально.» Несмотря на влюблённость, прожившую столько лет, Касамацу видит в нём в первую очередь человека; быть может, из-за того, через что они прошли вместе. Как на баскетбольной площадке, так и вне её. «А ты нервничаешь перед выступлениями?» Не должен, хотел бы ответить Касамацу, но врать Кисе, которому сейчас нужна поддержка, он не станет ни при каких условиях. «Конечно. После первого выступления меня тошнило в туалете клуба. Сейчас получше, только руки каждый раз трясутся. Ребята не дадут соврать.» Кисе молчит. То ли думает над ответом, то ли всё же уснул. Проклятая разница во времени. Касамацу никто не заставляет писать ещё, но он не может удержаться, он через тысячи километров чувствует, как человек, который ему настолько дорог, переживает и нервничает, и в такой ситуации просто нельзя молчать. Он печатает, ошибается, стирает часть слов и печатает заново, не знает, как вместить всё, что чувствует, в текст, не знает, будет ли этот текст иметь вес, если не сопроводить его поддерживающим прикосновением или уверенным голосом, потому что Касамацу верит в Кисе так, как редко верит даже в самого себя. «У тебя всё обязательно получится. Ты — самый талантливый и трудолюбивый человек из всех, кого я знаю, ты потрясающе смотришься перед камерой и умеешь быть кем угодно. Ты удивительно искренний, даже когда становишься кем-то другим. Ты...» Ты — тот, кого я люблю. Прокушенная губа отзывается лёгкой болью. «Ты — тот, кем я безумно горжусь. Со старшей школы и по сей день. Ты сможешь.» Это сообщение остаётся без ответа. Касамацу загоняет подальше воспоминания об ещё одном сообщении, которое до сих пор висит в переписке, и решает проветриться. Иногда это помогает расставить ноты в голове на свои места. На баскетбольной площадке неподалёку от его дома сейчас никого нет, можно не торопиться, опасаясь, что он кому-то помешает. Ладонь неспешно и непрерывно чеканит мяч о покрытие: у него уже не получится исполнить связку "дриблинг-трёхочковый", но в корзину попасть удаётся. Воспоминания вновь накатывают волной, только Касамацу закрывает глаза и позволяет им течь сквозь, а не цепляется за колкие части, способные в очередной раз ранить. Ведь хорошего там было намного больше. Неразборчивый голос Хаякавы. Попытки Мориямы углядеть на трибуне симпатичную девушку. Посиделки всей команды в кафе. Улыбка Кисе, такая широкая и счастливая, что можно ослепнуть. Когда на площадку приходят ребята из расположенной неподалёку средней школы, Касамацу собирается уходить, но в итоге оказывается в одной из команд, и этот шуточный матч, пусть простой и ненапряжный, приносит долгожданное расслабление. Подростки окружают его, наперебой задают вопросы, просят показать что-то крутое, он соглашается, а в итоге уже темнеет, когда удаётся освободиться. Экран вспыхивает новым уведомлением, пока Касамацу открывает дверь своей квартиры. «Спасибо, Касамацу-семпай. Я... скучаю.» Эта откровенность похожа на очередной выстрел точно в сердце, и он вновь задумывается о том, сколько ещё сможет выдержать. «Знаю. Я тоже.» — Дядя Юкио, а почему ты всегда грустный? Детские вопросы — самые искренние и вместе с тем болезненные, ведь дети не знают, насколько глубоко могут случайно ударить. — Я не грустный, Мичи, — Касамацу ерошит макушку старшего из своих племянников, которому сегодня исполняется пять лет, и протягивает ему подарок: баскетбольный мяч. Потому что мальчишке кто-то сказал, что брат его отца занимался баскетболом, и тот мгновенно захотел попробовать. Для всей семьи загадка, почему Мичи так вдохновляется именно Юкио. — Я взрослый. — Не хочу быть взрослым, — с искренней непосредственностью заявляет именинник и прижимает пока что сдутый мяч к груди. — Мне нравится быть весёлым. Юкио не удерживается и улыбается, ловя такую же широкую улыбку в ответ. — Видишь, я умею улыбаться. Просто делаю это с теми, кого очень люблю. Его младший брат забирает сына, поблагодарив за визит, и на прощание задаёт традиционный вопрос. Больше никто уже не спрашивает. — Когда ты приведёшь кого-нибудь знакомиться, Юкио? Но ему приходится довольствоваться лишь довольно безразличным пожатием плечами. Юкио не хочет расстраивать свою семью, не может и врать ей, а самым правдивым ответом было бы: наверное, никогда. Он всё ещё верит в то, что однажды при воспоминаниях сможет улыбаться. Однако до этого ещё очень далеко. С возвращением Кисе в его жизнь в ней появляется и своеобразная прелесть спонтанно принятых решений — одно из таких приходится принимать в одиннадцатом часу ночи, бросив взгляд на экран телефона после душа. «Касамацу-семпай, я могу у тебя переночевать? По пути к моей квартире сплошные пробки. Извини, что так внезапно.» Касамацу знает, что стоило бы отказать, потому что эта перспектива внутренне ему слишком нравится, особенно после затянувшихся на две недели съёмок. Удерживать самоконтроль в обычном состоянии будет сложно. Но он представляет Кисе, которому сперва придётся ждать такси в аэропорту, а затем тащиться по забитым дорогам с черепашьей скоростью, и чувствует, как сердце сжимается. Перелёт был долгим. Попросту невозможно оставить человека в таком состоянии разбираться со всем самостоятельно лишь из-за собственных чувств. «Да, конечно. Сейчас скину адрес.» Пока Касамацу осматривает своё жильё, пытаясь понять, нужна ли срочная уборка — нет, потому что в последнее время он здесь только спит — за окном начинает накрапывать дождь. Сперва понемногу, с каждой минутой всё сильнее и сильнее, будто само небо стремится всей массой обрушить на город, и страшно представлять, каково сейчас тем, кто оказался на улице. Кисе приезжает через полчаса, и Касамацу ждёт его снаружи, обняв себя за плечи, чтобы не замёрзнуть. Кисе выглядит уставшим, когда вытаскивает чемодан из багажника, но при виде Касамацу на его лице появляется такая широкая и счастливая улыбка, что сердце делает кульбит и неловко подёргивается под рёбрами. — Пойдём, — помощь с багажом сопровождается ворчливыми интонациями, которые они оба уже не воспринимают всерьёз, — нужно тебя высушить, пока не заболел. Даже в полутьме коридора видно, что светлые волосы мокрые практически насквозь, по шее стекают капли воды, пробираясь под ворот куртки, и Касамацу силой отдирает от них взгляд. — Ванная слева по коридору. Я пока вытащу футон. Ты хочешь есть? Волнение заставляет говорить короткими и обрывистыми фразами, потому что Кисе впервые в его настолько личном пространстве, они впервые так наедине, что дух захватывает. Кисе медленно качает головой. — Нет, нас кормили в самолёте. Касамацу на мгновение чувствует себя идиотом. — Ладно. Чемодан оставлю в коридоре, чтобы ты мог взять сухие вещи. Мокрые оставь на вешалке. Кисе, судя по всему, собирается поблагодарить, но вместо этого лишь громко чихает. — Касамацу-семпай... — Иди в ванную! Касамацу знает, что Кисе легко может увернуться от подзатыльника. И почему-то этого не делает. А от благодарности, произнесённой шёпотом практически на ухо, по коже бегут мурашки — и дождливая погода точно не виновата. Виноват только он сам в том, что снова поддался на уговоры... и не жалеет. Странное ощущение. Касамацу давно уже ни с кем не оставался на ночь в одном помещении, визиты к семье не считаются. Кисе подкрадывается к нему сзади так неожиданно, что вынуждает вздрогнуть и едва не получает локтем под рёбра. — Поспишь на кровати, — произносит Касамацу, не оборачиваясь, когда сердце перестаёт колотиться где-то в горле, — я... И в следующее мгновение его обнимают. Мир останавливается. Он слышит лишь прерывистое тяжёлое дыхание, но не может понять, чьё именно. Кисе? Его самого? — Я соскучился. Шёпот вновь обжигает кожу, и он и близко не такой, каким стоит разговаривать с друзьями. Касамацу чувствует, как каждый мускул в его теле напрягается практически до боли, улавливает лёгкий запах собственного шампуня и самого Кисе, но не находит в себе сил разобрать его на составляющие, это просто то, от чего в висках начинает гудеть кровь. От того, насколько этой близости через край. От того, насколько он в ней, оказывается, нуждался. — Я соскучился, — повторяет Кисе таким тоном, будто считает, что ему не верят, и утыкается носом в макушку. Он не делает больше ничего, лишь дышит, стараясь взять себя в руки, и Касамацу кажется, что речь идёт вовсе не о двух неделях, на которые их разделила работа. Касамацу сам не замечает, как его пальцы до боли сжимаются в кулаки. Из-за того, что в комнате нет света, он почти не различает их отражений, только светлое пятно макушки Кисе, которому приходится немного наклониться для объятий, и это ощущается удивительно правильным, тёплым и необходимым. Он всегда был ниже, но это им никогда не мешало. В памяти отчего-то всплывает день выпуска, когда Кисе хотел поговорить, но в итоге лишь скомканно пожелал удачи в университете, и спустя семь лет Касамацу берёт на себя смелость предположить, о чём тогда должен был быть разговор. Он поворачивается, не стремясь выбраться из кольца рук. Кисе смотрит на него с заметной нервозностью во взгляде, готовый убрать руки в любой момент, если понадобится, он знает, насколько его бывший капитан не любит вторжений в своё личное пространство, и должен понимать, что значит близость, которую не обрывают. А Касамацу рассеянно думает о том, что они потратили семь лет не на то, на что стоило бы, если он сейчас окажется прав. Хотя если он прав — это всё будет иметь не такое большое значение. — Знаю, — это повторяет их недавний диалог почти дословно, — я тоже соскучился. Время никак не хочет сдвигаться с места, а тихий, изумлённый выдох Кисе оседает где-то на переносице. Касамацу узнаёт это ощущение удара прямо в грудь, когда ещё несколько секунд хватаешь ртом воздух. — Семпай... Договорить Кисе не дают; его бывший капитан, понимая, что иначе хождение по кругу продолжится, привстаёт, чтобы обвить руками шею, и невольно закрывает глаза. Касамацу представлял себе этот поцелуй — и не только — но никогда не думал, что это случится так. В темноте его собственной квартиры, когда за окном слышны раскаты грома, от Кисе тянет послеперелётной усталостью и слабыми нотками ментола, а ноги задрожат и подкосятся от первого же соприкосновения губ. Оно почти невинное, длится лишь несколько мгновений, в него невозможно вместить всё, что они испытали за последние годы, и улыбка, несмотря ни на что, появляется сама. Касамацу не слишком хорошо видит Кисе, но даже так улавливает в его взгляде давно сдерживаемые нежность, желание, заботу, любовь, которые сейчас рвутся наружу и сносят любые преграды на своём пути — и он готов поспорить, что сам смотрит точно так же. Он чувствует, как дрожат пальцы, вцепившиеся в футболку на его спине, делает шаг назад и опускается на край кровати, даёт возможность Кисе почти упасть рядом, чтобы подставить ему своё плечо. Темнота позволяет выплеснуть собственные эмоции, но даже если бы её не было... рядом с человеком, так глубоко угнездившемся в сердце, сознании и душе, это не так уж важно. — Мне нужно было сказать тебе об этом давно, — произносит Касамацу и впервые за долгое время не заставляет свой голос звучать ровно, позволяет ему сбиваться, перескакивая интонациями с одного слова на другое, он чувствует, как под ладонью напрягаются лопатки, и прижимается щекой к лохматой светлой макушке, — но, как мы уже выяснили, я идиот. Кисе смеётся. Надорванно, хрипло и вместе с тем искренне, с каким-то странным облегчением. — Мне тоже нужно было. Но сначала было слишком плохо из-за последствий травмы, потом начались съёмки и... прости. — Эй, — произносит Касамацу, наклоняясь, чтобы мазнуть по его виску губами — какая-то часть до сих пор не верит в происходящее, считая всё это сном, который скоро развеется, но тепло под пальцами говорит об обратном, — мы ведь договорились не винить ни друг друга, ни самих себя. Он не знает, сколько проходит времени, чувствуя знакомый мокрый жар на своём плече — и неожиданно крепкую, поддерживающую хватку рук на талии, он понимает, что Кисе, несмотря на свою более яркую эмоциональную реакцию, тоже старается не остаться в стороне, помочь, и это куда ценнее слов, которые они ещё успеют сказать друг другу. — Юкио, — в какой-то момент шепчет Кисе, нерешительно, словно пробуя его имя на вкус, и Касамацу не замечает никаких внутренних противоречий. Наоборот, это подстёгивает, протягивает неожиданным жаром по всей длине позвоночника, вынуждая сглотнуть. Второй поцелуй выходит более порывистым и почти небрежным, они не могут устроиться удобнее, случайно кусают друг друга за губы, замирают, глядя молча и разгорячённо, и Касамацу сам не замечает, как оказывается на спине, а Кисе нависает сверху, в той позе, что не вредит травмированной когда-то ноге. — Юкио... — оказывается, это не только не вызывает отторжения, но ещё и вызывает желание, мышцы живота сводит, когда знакомый голос хрипло зовёт, будто опасаясь потерять. — Рёта, — на пробу отзывается Касамацу и почти глохнет от судорожного рваного выдоха, жмурится от того, как чужие бёдра неосознанно толкаются навстречу. Одежды в какой-то момент не остаётся, она наверняка валяется неаккуратным комом на полу... и Касамацу абсолютно плевать. Их смешавшееся дыхание накаляет воздух, и без того с трудом проникающим в лёгкие, и он оказывается абсолютно обезоружен напором Кисе, который перехватывает инициативу... и впервые за очень долгое время отдаёт контроль другому человеку. Полностью и без каких-либо условий. — Юкио, — сдавленно шепчет Кисе, как будто боится, что Касамацу исчезнет, если не звать его по имени, и его прикосновения порывистые, не слишком уверенные, абсолютно не идеальный, такие, что срывает все тормоза, он сейчас такой, какой есть, без лишних масок, ошибающийся, но упорно готовый идти вперёд, и Касамацу узнаёт в очередной раз, почему-то когда-то в него влюбился, почему пронёс через года эти чувства, со временем оформившиеся в любовь, — мне так тебя не хватало, я не могу... не могу сдержаться. Касамацу, вся выдержка которого испарилась на несколько секунд раньше, усмехается в ответ, приподнимается на локтях и позволяет их бёдрам соприкоснуться плотнее, ближе, кожа к коже, жар к жару; стоны такие похожие, что почти сливаются в один. Этих чувств так много, что в них можно захлебнуться. Он хочет захлебнуться, отпуская их обоих. — Я тоже... Рёта. Давай. Это падение в бездну не ощущается пугающим или неправильным, потому что Кисе держит его удивительно крепко, и Касамацу в какой-то момент перестаёт понимать, где кончается один из них и начинается другой, где та грань, за которой слов уже не нужны и достаточно лишь приглушённых стонов, обрывистых движений, острого ощущения укуса на шее, ногтей, вцепившихся в спину, скрипа кровати и острого, почти болезненного напряжения в мышцах, помогающих быть ещё ближе, чтобы стереть проведённое в разлуке время, он перестаёт замечать, что происходит вокруг, сосредоточившись на лице, к которому наконец-то может прикасаться в полной мере, не стесняя и не сдерживая себя, путаясь в лохматых прядях пальцами, сжимая их, чтобы поцелуи не кончались, потому что сейчас они выглядят такими же необходимыми, как и кислород, без контакта с Кисе он попросту задохнётся, это так неосознанно-откровенно, что прошибает насквозь, оставляя лишь усталую дрожь по всему телу и ощущение взмокшего лба, уткнувшегося в грудь. — А как понять, что ты действительно любишь кого-то? У Хирады непривычно задумчивый голос, он и выглядит так, словно решает невероятно сложную задачу. Касамацу, отрываясь от перетягивания струн, проводит плечом. В студии больше никого нет, он может позволить себе откровенность, о которой знает сам, которая подходит как нельзя лучше и ему самому. — Спроси себя: будешь ли ты действительно целым без этого человека? И в зависимости от ответа — поймёшь. Утро Касамацу начинается с того, что Кисе, уткнувшийся носом в его затылок, реагирует на попытку выбраться недовольным ворчанием и крепче сжимает объятия: накануне они не нашли в себе сил друг от друга оторваться и уснули прямо так. Приходится потратить немало времени, чтобы выскользнуть, не разбудив, и отправиться в ванную. Он не чувствует никакого внутреннего противоречия, когда наклоняется, чтобы прижаться губами к чужой скуле, ведь всё так, как и должно было быть уже давно. Всё правильно. И очень необходимо. Зеркало спокойно отражает взъерошенные тёмные волосы, похожие на птичье гнездо, припухшие губы и засос на шее. Касамацу честно ждёт пару минут возмущений где-то в глубине собственной души, но чувствует лишь желание почистить зубы. Он не будит Кисе, потому что тот не просил и явно нуждается в отдыхе, и после того, как заканчивает с завтраком, открывает дверь на балкон. После ночного дождя воздух пропитан свежестью, которая ощущается как ожидание чего-то нового, готового вот-вот наступить, и рука сама тянется к гитаре. Чёртова мелодия должна уступить. Но несмотря на то, что жизнь Касамацу стремительно налаживается, она не желает этого делать. Кисе появляется на пороге через некоторое время, такой же взъерошенный, почти обнажённый — спасибо, что в трусах — заспанный и зевающий, совсем не такой, каким бывает на обложках и экранах, и выглядит таким настоящим и привлекательным, что у Касамацу пальцы соскальзывают на последнюю струну. И он замирает, не успев поздороваться, потому что дело сдвигается с мёртвой точки: да, не та нота, о которой он думал изначально, ну и какая разница, если звучит даже лучше, а ведь всего-то нужно было перестать биться головой о бетонную стену. Пожалуй, стоит почаще повторять себе эти слова. — Доброе утро, — Кисе улыбается так, что Касамацу привычно вспоминает, как нужно дышать, чтобы не умереть на месте, и с сонной грацией движется в сторону ванной, — репетируешь? — Дорабатываю новое, — отвечает Касамацу уже после того, как вновь чувствует на себе взгляд золотистых глаз, и кивает в сторону кухонного стола. — Надеюсь, угадал с кофе. Судя по лицу Кисе и смешинкам, пляшущим в зрачках, кофе его сейчас интересует мало. — Дашь послушать? — Сырой материал?! — возмущённо вскидывается Касамацу и убирает гитару в сторону. — Вот ещё. Услышишь на следующем концерте. Кисе до сих пор и выше, и быстрее, ему не составляет труда обнять так резко, что воздух из груди выходит сразу весь. — Ну Юкио... ой! Он машинально втягивает голову в плечи, но при этом не собирается уворачиваться, и смотрит на Касамацу с готовностью расплачиваться за свою ошибку, явно считая, что наглеет, вновь называя по имени. Вместо этого Касамацу целует его в уголок губ. Во-первых, они уже не в школе, чтобы воспитывать Кисе подзатыльниками, попросту бесполезно. Во-вторых... Касамацу мог бы сейчас себе соврать, но ему не хочется. Ему действительно нравится то, как это звучит.