Я не могу скрыться от тебя (как скрываюсь от самой себя)

Послеполуденное солнце ярко освещало живописный склон на краю территории Невермора; это было уединенное место, особенно по воскресеньям. Большинство студентов предпочитали шумную атмосферу Джерико или замкнутое пространство двора-пятиугольника, чтобы провести свои выходные, но Уэнсдей Аддамс никогда не тянуло в людные места. Она бы пришла сюда одна. Она бы часами сидела в тени одинокого дуба, наслаждаясь блаженным отсутствием человеческого общения и впитывая звуки природы — но её девушка была непреклонна. Она не должна проводить воскресенья в одиночестве. Именно так Уэнсдей оказалась в нынешнем положении — прислонившись спиной к грубой коре, скрестив лодыжки и беспомощно приковав взгляд к Энид Синклер (как это всегда бывало, когда та находилась поблизости). Блондинка улыбалась. Это была рассеянная, мягкая, едва заметная улыбка в уголках губ, и от неё сердце Уэнсдей болезненно сжималось. Уэнсдей сглотнула пустоту; во рту пересохло. Её взгляд опустился туда же, куда смотрела Энид. На её руки. Она плела венок из сорняков. — Одуванчики - это не цветы, Энид, — возразила ей Уэнсдей ранее, заработав раздраженное надувание губ от оборотня. (Уэнсдей хотела поцеловать её тогда, поймать эту обиженную гримасу своими губами, но сдержалась.) — Зануда, — бросила Энид, и Уэнсдей почти ухмыльнулась. — Посмотри, какие они хорошенькие! Она подняла горсть пушистых головок, её голубые глаза искрились детским озорством, и вытянула губы, чтобы дунуть. Уэнсдей сидела, не мигая, пока несколько пушистых семян запутались в её ресницах и прилипли к челке. Но Энид смеялась, и Уэнсдей не могла сдержать дрожь в губах, не могла помешать щекам теплеть от нежного прикосновения к её челке. Что-то яростно затрепетало в груди Уэнсдей, когда Энид, обхватив её лицо ладонью и склонив голову набок, сверкнула зубастой улыбкой. Уэнсдей опустила подбородок, разрывая этот напряженный контакт — то ли из скромности, то ли из чувства самосохранения, она не знала. Спустя паузу оборотень снова устроилась в траве, молча возобновив свою работу. Конечно, потребовалось всего несколько мгновений, чтобы внимание Уэнсдей снова вернулось к её девушке. То, что трепетало в груди, замерло, а затем начало бешено колотиться о грудину. Стучать. Легкие стали бесполезны, забыты. Энид была сияющей. Уэнсдей всегда знала это о ней, еще до того, как они начали встречаться. Но вместо того чтобы привыкнуть, Уэнсдей с каждым разом ощущала это всё с большей свирепостью. Теперь, когда солнечный свет обрамлял её волосы, словно мерцающий нимб, а контуры её тела светились тонкой белой линией, предназначенной только для кого-то столь безгрешного и совершенного — всё внутри Уэнсдей рушилось. Пришло пугающе ясное осознание. Она никогда не станет той, кого заслуживает Энид. Энид — чистая. Безгрешная. Не запятнанная тьмой, разрушением и всем тем, что делает Уэнсдей собой. Энид не заслуживает быть привязанной к кому-то подобному. Это разрушит её. Нет, Энид слишком хороша для такой ужасной участи. Её чистота была чем-то, что нужно беречь и хранить. Но у неё был изъян. Смертельный. Тот, что делал защиту практически невозможной. Она была бесконечно всепрощающей. И это было самым трагичным. Энид не поверит Уэнсдей. Она не примет правду о том губительном воздействии, которое Уэнсдей, несомненно, окажет на неё. Даже если бы и приняла, она бы с радостью, с распростертыми объятиями, обняла черную дыру, которой была жизнь Уэнсдей. Её сияние погасло бы так же быстро и торжественно, как пламя свечи в яростный шторм. Наблюдая за Энид, воплощением света, из темной тени дерева, Уэнсдей закусила щеку до вкуса железа. Что-то тяжелое осело в её груди. — Энид. — Голос Уэнсдей был твердым. Решительным. — М-м? — отозвалась Энид, отрываясь от безобразного клубка сорняков в руках и встречая Уэнсдей той самой едва заметной улыбкой. Не подозревающая. Это было больно, почти невыносимо, но Уэнсдей удалось подавить внутренний трепет, который всегда вызывали глаза Энид. Она почувствовала, как её губы шевельнулись. — Между нами всё кончено. Слова на вкус были горькими. Неправильными. Желудок скрутило от сожаления, прежде чем она напомнила себе, что это эгоистично. Лицо Энид мгновенно осунулось. Словно облако закрыло солнце. Этого было почти достаточно, чтобы Уэнсдей отступила. — Что? — выдохнула Энид. Сорняки забыты, она смотрела с недоверием, замешательством. С ужасом. Младшая девочка подтянула колени к груди, обхватив их руками. — Я расстаюсь с тобой, Энид, — просто сказала Уэнсдей тоном, лишенным эмоций. Она отстранилась, сбегая куда-то в другое место. Наблюдая за происходящим за много миль отсюда. — Уэнсдей, о-о чем ты говоришь? — ответ Энид был пронзительным, сдавленным и задыхающимся. Уэнсдей смотрела мертвыми глазами, как Энид начала плакать. — Я не... что ты такое говоришь? Внутри Уэнсдей произошел яростный толчок, но она убедила себя, что это происходит с кем-то другим. Что она в стороне. Отдельно. Она не делает этого с Энид. Она бы никогда не причинила ей такую боль. (Вера в эту ложь была единственным способом произнести то, что последовало дальше.) — Я больше не хочу быть с тобой. Энид разрыдалась, поднеся дрожащую руку к губам; её глаза слезились, умоляли. Уэнсдей ничего не сказала. Она была ничем. Только после того, как Энид бросилась прочь по склону, стремясь убежать от неё, только после того, как её истерические рыдания затихли вдали — только тогда Уэнсдей позволила себе сломаться. Она оставалась там до сумерек, сжимая в руках одуванчики Энид и заливая их слезами. Было поздно, когда она вернулась в Офелия-холл. Их комната была пуста. Воздух был холодным. Уэнсдей смотрела в потолок до рассвета. Неделя без Энид была неделей без цели. Уэнсдей ходила на занятия, но ничего не запоминала. Она практиковалась на виолончели и уделяла роману больше времени, чем когда-либо, но всё, что она делала, было лишено истинного смысла. В этом не было значения. Без неё. Уэнсдей постоянно приходилось напоминать себе, зачем она вообще существует. Она не могла быть с Энид. Как бы отчаянно её иссохшее сердце ни жаждало её. Это было бы худшим предательством — подвергнуть Энид чему-то столь порочному и пагубному. Она ругала себя за то, что не поняла этого раньше, за то, что вообще позволила себе привязаться к Энид. Но время шло, а тоска отказывалась утихать. И Уэнсдей впала в самобичевание. Она отказывалась от еды в пользу всепроникающей ненависти к самой себе, надеясь, что та заполнит пустоту внутри. Когда она не была на занятиях, она ограничивала себя их — своей — комнатой. Она мерила шагами пол часами, желудок скручивало узлами, а мысли неслись вскачь, думая обо всем и ни о чем одновременно. Она забыла про сон. Она не могла спать. Энид не возвращалась. Уэнсдей говорила себе, что глупо тешить мысль о том, что она может вернуться. Тем не менее, она не могла избавиться от чувства опустошенности, которое пропитало её кожу и проникло в кости. Она была воплощением несчастья, и это ни капли не доставляло удовольствия. Вещь тоже покинул её, скорее всего, залечивая раны, которые Уэнсдей нанесла самой незаслуженной жертве. По крайней мере, кто-то о ней заботился. Однажды вечером Уэнсдей вывел из раздумий стук дверной ручки. Она осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к комоду, где находилась неизвестно сколько времени. Дверь распахнулась, и на долю секунды внутри вспыхнула надежда, бессмысленная искорка; она подняла подбородок, брови взлетели вверх, глаза расширились. Враждебность во взгляде Йоко была неоспоримой. Чтобы отвлечься от сокрушительного разочарования, Уэнсдей приветствовала эту холодность — впервые за несколько дней она почувствовала себя полезной. Сверкнув глазами, вампирша подошла к кровати Энид и засунула несколько плюшевых игрушек в сумку, которую принесла с собой. Сердце Уэнсдей упало. Энид требовала горы мягких зверей вокруг себя только тогда, когда была в самом худшем настроении. Когда её сердце было разбито. Ком встал в горле Уэнсдей, и она не смогла сдержать вопрос. — Как она? — её голос был чужим для собственного слуха, охрипшим от дней без использования. Йоко развернулась на каблуках, и в груди Уэнсдей расцвел стыд. — Ты, — выплюнула она, тыча пальцем в девочку на полу. — Не смеешь об этом спрашивать. Голова Уэнсдей с глухим стуком ударилась о дерево комода. Она наблюдала за Йоко сквозь полуприкрытые веки, глаза были полны нефильтрованной печали. — Я знаю, — тихо сказала она, слишком измученная, чтобы говорить что-то еще. Слишком немотивированная, чтобы предложить одну из своих обычных острот. В чем смысл? На мгновение выражение лица Йоко сменилось чем-то похожим на тревогу, но в следующее мгновение его сменила ярость. — Ты, блять, уничтожила её, ты это понимаешь? Уэнсдей сглотнула, желая исчезнуть. Она не хотела этого слышать. Но она знала, что это правда. — Да, — сказала Уэнсдей с глубоким убеждением. Её взгляд не отрывался от вампирши. Йоко хмыкнула. Это был уродливый звук; он неприятно резал по истерзанному сердцу Уэнсдей. — Ты еще более бессердечная, чем я думала. — Да, — повторила Уэнсдей. Её ногти впились в ладони, стремясь проткнуть кожу. — И это всё, что ты, блядь, можешь сказать? Тебе вообще на неё плевать? Ты когда-нибудь любила кого-то, Уэнсдей? Хоть кого-то? Слова Йоко отозвались эхом слов Ксавье много месяцев назад, до того, как она поняла, как её отстраненность может ранить других. Обычно Уэнсдей гордилась своей способностью оставаться безучастной к людям, безразличной к их чувствам, но с Энид... с Энид всё было иначе. Всё было по-другому. Измученный орган в груди Уэнсдей беспорядочно затрепетал, будто желая вырваться наружу, найти что-то — кого-то, и она знала в глубине души, что не сможет долго так продолжать. Но что она могла сделать, кроме как принять жребий, который сама себе назначила? Она подняла голову, уставившись на Йоко пронзительным взглядом, и произнесла: — Да. Взгляд вампирши дрогнул, но лишь на секунду. Она схватилась за ручку двери. — Я не понимаю, почему Энид так зациклена на тебе. Она заслуживает гораздо лучшего, Уэнсдей. — Чистый яд пропитал её тон, и Уэнсдей знала, что если бы не Энид, она стала бы следующим обедом Йоко. Уэнсдей почти жаждала такого исхода. По крайней мере, тогда она была бы свободна от этого вечного ада. Но это был путь труса, а она не была трусом. Она заслужила это, и она с этим справится. И пока она сидела там, неподвижно на полу, Уэнсдей не могла не согласиться с вампиршей. Йоко ушла, забрав плюшевых зверей Энид, и подбородок Уэнсдей упал на грудь. Спустя часы она провалилась в забытье, где тревожные сны снова не давали ей выспаться. Уэнсдей встала еще до того, как стал виден рассвет. Рассветы были отвратительны, когда их не с кем разделить. Когда дверь открылась во второй раз, Уэнсдей сидела за пишущей машинкой. Она не писала. Она не могла. Не могла уже… часы? Дни? Она не знала, сколько времени прошло. Время слилось в одно бесформенное пятно. Вдохновение давно покинуло её. Готка могла только сидеть, сцепив пальцы на коленях, и смотреть сквозь пустой лист бумаги. Она решила, что это снова Йоко, пришедшая забрать еще какую-то часть вещей Энид. От этой мысли её плечи поникли еще сильнее. Сломленная. На мгновение воцарилась тишина — настолько долгая, что Уэнсдей подумала, не выдумал ли её лишенный сна мозг звук открывшейся двери. Но затем кто-то вздохнул. Уэнсдей знала этот вздох. Она мгновенно застыла, словно через неё пропустили ток: пульс подскочил, кровь забурлила в венах, органы ожили с ревом, отчего голова пошла кругом, а в желудке всё перевернулось. — Мы можем поговорить? — спросила Энид, и Уэнсдей едва не расплакалась от звука её голоса. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с силами и заставить себя отойти от края истерики, но в конце концов она смогла коротко и резко кивнуть. Услышав приближающиеся шаги, Уэнсдей вскочила на ноги, прижавшись спиной к столу. Она не отрывала взгляда от пола. Напряженная, как струна. Энид была всего в паре шагов, но Уэнсдей была ошеломлена этой близостью. После столь долгого времени без неё (неделя могла показаться годом), она и забыла, что Энид излучает чистейшее тепло. Это было всё равно что стоять перед самим солнцем. Уэнсдей была прикована к месту. Она замерла, не смея заговорить первой. В конце концов, у неё не было на это права. Энид - никогда не любившая тишину - нарушила её. — Как ты? — спросила она, и искренность в её тоне напомнила Уэнсдей о причине, по которой они здесь оказались. Она не должна была спрашивать об этом. Ей не должно было быть дела до ответа. Она должна была быть в ярости — безутешной и дикой. Ей следовало крушить вещи, кричать на неё. Сказать, какой жестокой была Уэнсдей, как сильно она её ранила. Потребовать, чтобы она ушла и никогда не возвращалась. И Уэнсдей приняла бы всё это, не проронив ни слова. Но Энид была милосердной. Всепрощающей. — Йоко сказала мне, что ты выглядишь… что тебе нездоровится. — Она тщательно подбирала слова, словно не желая говорить ничего резкого. Уэнсдей пронзила острая боль, потому что это было так… в духе Энид. Оборотень сделала шаг вперед. Край стола больно впился Уэнсдей в поясницу. — Ты ела? — тихо спросила она, и Уэнсдей возненавидела себя. — Прекрати, — сказала она, но её голос был надтреснутым, пропитанным усталостью. Энид была близко, слишком близко, и это лишало Уэнсдей сил с каждой секундой. Она боялась, что сломается и совершит нечто непростительное - например, упадет в её объятия. Она знала, что Энид примет её; знала, что та обнимет без колебаний и найдет слова утешения. Позволить Энид подойти так близко означало бы вдохнуть жизнь в пустую оболочку, которой стала Уэнсдей. И после нескольких дней голода искушение сдаться было запредельным. Просто брать, брать и брать. Но Уэнсдей уже взяла достаточно. Слишком много. — Я хочу, чтобы ты позаботилась о себе, — сказала Энид. Глаза Уэнсдей щипало, пока она буравила взглядом половицы. Доброта Энид была невероятной. Непреодолимой. — Я причинила тебе боль, — сказала Уэнсдей, будто это объясняло всё. Она и верила, что объясняет. — Да, — ответила Энид дрожащим голосом. Чувство вины душило Уэнсдей, но она не смела заговорить. — Но я никогда не хочу видеть, как тебе больно. Ты это знаешь. Уэнсдей отмахнулась от этих слов. Да, она знала, но сейчас эта истина была невыносимой. Она не хотела признавать, насколько огромно сердце Энид, не могла представить себе места для себя внутри него. Уэнсдей прикусила язык до крови. — Ты так и не сказала, почему, — продолжила Энид после напряженной паузы. — Мне нужно поставить точку, Уэнсдей. Пожалуйста. Поставить точку. Это звучало так… окончательно. Разве не этого она хотела? Уэнсдей сглотнула. — Я сказала тебе, я не х-хочу… я больше не хочу быть с тобой. Ложь вырывалась из неё с боем, с криками. Говорить это во второй раз было не менее мучительно. — Должно быть что-то еще, чего ты мне не договариваешь. Это было так внезапно, Уэнсдей. Просто бросить меня вот так… Ты должна понять, я… я в полном замешательстве. У Уэнсдей не было ответа. Она знала, что не может сказать правду, поэтому хранила молчание. Пока Энид не сделала молчание невозможным. — Это я что-то сделала не так? — Нет! — мгновенно выпалила Уэнсдей, так громко, что обе они вздрогнули. Впервые за неделю её глаза встретились с глазами Энид. Желчь подступила к горлу при виде голубых глаз, полных слез. — Ты не сделала ничего, чтобы заслужить это, Энид, — сказала она со всей страстью. Ей нужно было, чтобы та поняла. В последовавшей тишине оборотень наверняка слышала, как колотится сердце Уэнсдей, видела, как бьется жилка на её шее. И внезапно, бессознательно, Уэнсдей почувствовала, как клонится к Энид - цветок, увядающий в сторону солнца. Она вздрогнула и остановилась на полпути, снова борясь с неоправданными порывами. — Это моих рук дело, — продолжила она, и её желудок завязался узлом. — Вина лежит только на мне, и уж точно не на тебе. Энид занервничала. Принялась крутить кольцо настроения - снимать и надевать, снова и снова. — Тогда почему? Ты вообще меня хотела? Голос Энид был совсем тихим, она не поднимала глаз от своих пальцев. Её губа дрожала; Уэнсдей дрожала тоже. — Конечно, хотела, — сказала готка вопреки здравому смыслу. А затем, не подумав: — И хочу. Голубые глаза Энид вскинулись в удивлении как раз в тот момент, когда Уэнсдей зажмурилась. Она прокляла себя. — Хочешь? — спросила Энид, и надежда в её голосе разрывала Уэнсдей на части. Нет. Всё должно было быть не так. — Нет, Энид… — слабо начала она, пытаясь отступить. — Уэнс, если… если ты всё еще хочешь, мы можем со всем справиться, верно? — перебила Энид, вечная оптимистка. — Мы решим это вместе, как всегда. Только не отталкивай меня. Пожалуйста, я не могу… — Энид, — снова сказала Уэнсдей. Она чувствовала, как соскальзывает в пропасть, ногти ломались от усилий удержаться. Но Энид была безжалостна, она разжимала её пальцы. Ломала их. — Без тебя я была раздавлена, — голос Энид задрожал. Уэнсдей судорожно вдохнула. — Я засыпала в слезах каждую ночь, а днем… я не могла думать ни о чем, кроме тебя. И что бы я ни делала, чтобы забыть, ничего не помогало. Мне никогда не было так больно. Я не знала… я думала, может, я тебя чем-то расстроила или зашла слишком далеко, и… Энид уже была совсем рядом, жар её ладоней обжигал руки, лицо Уэнсдей. Прикосновение было настойчивым, отчаянным. Пламя лизнуло кожу Уэнсдей, поджигая её. Голова кружилась. И Уэнсдей больше не могла сопротивляться - не сейчас, когда она была так близко. Облака рассеялись, и она наконец оказалась под открытым солнцем. Она не могла контролировать, как её руки обхватили талию Энид, притягивая её к себе, как её лицо нашло приют в изгибе её шеи. Энид была сияющей. Как Уэнсдей могла вообразить жизнь без неё? Блондинка замолчала в ту же секунду, как готка обняла её. Настала очередь Уэнсдей заполнять тишину. — Прости меня, — проговорила она глухим голосом в плечо Энид. Руки Энид баюкали её затылок так нежно, что на секунду Уэнсдей захотелось зарыдать. Но она подавляла это в себе, не позволяя себе ничего, кроме стыда. Однако Уэнсдей была слаба, она была ходячим противоречием — её руки сами судорожно сжимали ткань толстовки Энид, а нос уткнулся в воротник, впитывая её запах. Жадная. Эгоистичная. Наверняка она будет гореть в аду за это. Но ведь она и так собиралась гореть, верно? Уэнсдей не осознавала, что её трясет, пока Энид не сказала ей об этом. Забота в её голосе была сокрушительно утешительной. То, как она прижалась губами к её волосам, казалось чем-то священным. — Перестань извиняться, Уэнсдей. Уэнсдей и не заметила, что делает это. Но она бы никогда не остановилась. Никаких извинений не будет достаточно. Энид заслуживала совершенства. Резким движением Уэнсдей вырвалась из объятий. Их взгляды встретились. — Я причинила тебе боль. — Я знаю, но я готова оставить это в прошлом, если и ты готова… — Нет, Энид, — перебила её Уэнсдей, умоляюще глядя ей в глаза. — Я причинила тебе боль. Тогда… и сейчас. Я всегда буду причинять тебе боль. Энид нахмурилась. Она протянула руку, чтобы ласково коснуться её лица, но Уэнсдей отпрянула так быстро, что с шумом врезалась в стол. Боль на лице Энид наполнила Уэнсдей сожалением. Это было именно то, чего она не хотела. — Энид, я… просто мы не должны… я не должна была трогать тебя. Только что. Прости. Ты… ты… Щеки Уэнсдей вспыхнули. Никогда в жизни она не звучала менее красноречиво. — Уэнс, — с надрывом сказала Энид. — Пожалуйста, просто скажи мне, что происходит. Было видно, что оборотню огромного труда стоит не протягивать к ней руки, и эта мысль отозвалась в Уэнсдей вспышкой тоски. Энид всё еще хотела касаться её. После всего. Она всё еще хотела её. Волна паники прокатилась по позвоночнику Уэнсдей. — Я хочу быть с тобой, Энид. Нет. Это было совсем не то, что она планировала сказать. Но прежде чем она успела забрать слова назад, сорвались новые. Непрошеные. — Я хочу… Энид, я так сильно хочу тебя, что не знаю, куда себя деть. Я никогда… я не… Нет, нет, нет. Она говорила всё неправильно. Но глаза Энид были такими мягкими, открытыми и такими чертовски понимающими, что Уэнсдей могла только хотеть, и хотеть, и хотеть. Сами по себе её дрожащие руки потянулись к Энид, и та без колебаний взяла их в свои. Сделала шаг ближе. Тихий вздох облегчения сорвался с губ Уэнсдей, даже когда внутри неё бушевала война. — Всё хорошо, — сказала Энид, прижимаясь лбом ко лбу Уэнсдей, но та лишь покачала головой. — Я не должна хотеть тебя так сильно, Энид. Это неправильно. Я… не подхожу тебе. — Эй, нет, — вмешалась Энид. Она взяла лицо Уэнсдей в ладони. — Так вот в чем дело? Ты думаешь, что не подходишь мне? Уэнсдей отвела взгляд. Её пальцы теребили край толстовки Энид. — Так и есть. — Её голос был едва слышным шепотом. — О боже, Уэнс. Нет, — проговорила Энид сдавленным голосом. Её пальцы ласкали лицо Уэнсдей с нежностью, которую та, по её мнению, не заслужила. — Ты идеальна для меня. Ты - моё всё, ты единственная, кого я хочу… Уэнсдей зажмурилась, пытаясь отгородиться от этих слов, но тщетно. Это было всё, что она хотела слышать, во что хотела верить. Но не могла. Не позволяла себе. — Пожалуйста, не делай это еще сложнее, Энид, — практически взмолилась Уэнсдей. — Уэнсдей, если ты думаешь, что я позволю тебе бросить меня из-за какого-то нелепого заблуждения, что я заслуживаю лучшего, чем ты, я серьезно превращусь в волка и наброшусь на тебя. — Это не заблуждение… — Нет, послушай меня! — Энид повысила голос, и Уэнсдей наконец снова встретилась с ней взглядом. — Ты - единственная, кто мне нужен, Уэнсдей. Ты понимаешь? Уэнсдей не понимала. Она не могла этого постичь. — Я хочу для тебя лучшего, Энид. — Ты и есть лучшее для меня. Готка поморщилась. — Нет… — Да, — отрезала Энид. Одна её рука обхватила талию Уэнсдей, надежно притягивая к себе. — Именно так. Мы дополняем друг друга. Там, где я слишком эмоциональна, ты рассудительна. Когда я слишком ухожу в себя, ты здесь, чтобы вернуть меня на землю. Мы просто работаем вместе. И я… я никогда не чувствовала себя так «дома» с кем-то, как с тобой. Не говоря уже о том, что ты подходишь по всем пунктам. Ты уверенная, умная и невероятно красивая, что просто бонус… — Энид. — Сердце Уэнсдей оттаивало с каждым словом. Глаза затуманились. — Дай мне закончить, — сказала Энид, пронзая её взглядом. Её ладонь была горячей на щеке Уэнсдей. — Я еще не говорила тебе. Я ждала какого-то… романтичного момента. Но это неважно. Просто ты должна знать, что я… я люблю тебя, Уэнсдей. Невероятно, глубоко до глубины души, безумно люблю тебя. И это не то, что может просто исчезнуть. Если… если ты не чувствуешь того же, это нормально, но мне нужно, чтобы ты поняла: я не представляю своей жизни без тебя. Я хочу быть с тобой всё время. Всегда. Взгляд Энид упал на щеку Уэнсдей, и она наклонилась, чтобы поцеловать её. Затем другую, нежно касаясь губами влажной кожи. Слезы. Энид целовала её слезы. От нежности этого жеста губа Уэнсдей задрожала, и она не смогла сдержать беззвучных слез, которые тут же ловили губы, пальцы и щеки Энид. Уэнсдей была разбита. Она не знала, как быть другой. Но впервые за неделю она позволила себе чувствовать. Позволила себе желать. Слова Энид омыли её, как благословение, снимая проклятие, которое она сама на себя наложила. Её сердце забилось свободно. Её руки запутались в светлых локонах. Осторожно. Благоговейно. — Я не могу… видеть то, что видишь ты, Энид. — Это ничего, — сказала та, соприкоснувшись с ней лбами. — Я тебе помогу. Темно-карие глаза встретились с ясно-голубыми. — Может быть, мы могли бы начать сначала? — прошептала Уэнсдей, всё еще боясь надеяться. Она не совсем верила, что это происходит наяву. Но Энид улыбнулась, издав короткий смешок, и Уэнсдей начала верить. — Да, — сказала Энид. — Пожалуйста. Уэнсдей закрыла глаза, позволяя плечам расслабиться. Бессознательно она приподняла подбородок к губам Энид. Она остановилась только тогда, когда почувствовала легчайшее прикосновение их губ. Открыв глаза, она увидела тоскующий взгляд Энид. Жгучее желание тлело под этой мягкостью. — Энид… Несмотря на все заверения, Уэнсдей всё еще была в смятении. Часть её всё еще была убеждена, что она этого не заслуживает. Энид прочитала это в её глазах. — Всё хорошо, Уэнс, — прошептала она, и Уэнсдей поняла: так и есть. Они соприкоснулись губами — сначала осторожно. Мягкое нажатие. В животе Уэнсдей всё перевернулось. Она издала дрожащий вздох. Её руки переместились с волос Энид на её челюсть. Мучительно медленно она сосредоточилась сначала на нижней губе Энид, нежно зажимая её, целуя снова и снова. Затем переключилась выше. Жар рта Энид лишил её дыхания. Когда они отстранились, Энид прошептала: «Поцелуй меня еще раз». Уэнсдей обдало волной тепла. Во второй раз поцелуй был тверже. Уэнсдей встала на цыпочки, вкладывая всю душу в это движение. Она отчаянно хотела передать глубину своего обожания. Своей… любви. Она еще не могла произнести это слово, но действия говорили громче. Энид промычала, когда кончик языка Уэнсдей скользнул по её губе, и усилила хватку на талии, прижимая их бедра друг к другу. Колени Уэнсдей задрожали. Энид это заметила. Она медленно попятила их к столу, переходя от губ к щеке, челюсти, уху. — Можешь сесть? — промурлыкала она. Уэнсдей кивнула. Но руки Уэнсдэй дрожали так сильно, что она едва могла подняться. — Я- — Позволь мне помочь? Энид спасла Уэнсдей от необходимости просить. Она снова кивнула. Осторожно (и с такой силой, которая нисколько не помогала с слабостью в ногах Уэнсдэй) руки Энид нашли заднюю часть бёдер Уэнсдей, и она подняла её, обвив ноги вокруг талии. Аккуратно Энид положила Уэнсдей на поверхность стола, и, убедившись, что та устроилась, поцеловала её губы в медленном, целомудренном поцелуе. Когда Энид отстранилась, глаза Уэнсдей оставались закрытыми на несколько секунд. Она открыла их в оцепенении, её тёмный взгляд нашёл невероятно нежный взгляд оборотня. Как будто не смогла устоять, Энид ещё раз мягко поцеловала её губы. Уэнсдей погналась за её губами, вновь соединяя их, прижавшись к её телу с вздохом. — Тебе нужно поесть, Уэнс, — сказала Энид, когда они наконец оторвались друг от друга. — И поспать. — Позже, — пробормотала та, отвлекая оборотня еще одним поцелуем. — Я серьезно, Уэнсдей. Когда ты ела в последний раз? Спала? — Не знаю, — ответила Уэнсдей, борясь с тяжелыми веками. —М-м— Энид повернула голову, и губы Уэнсдей коснулись её щеки. — Давай я что-нибудь дам перекусить. Прежде чем она успела отдернуться, ноги Уэнсдей обвились вокруг её талии, а кулаки крепко сжали её свитшот. —Хорошо, — сказала Уэнсдей, прежде чем потянуть её вниз в пылкий поцелуй. Её язык встретился с языком Энид, и оборотень вдохнула через нос, руки инстинктивно обвили спину Уэнсдей, прижимая её к себе. Она не хотела останавливаться. Особенно сейчас, ради таких второстепенных вещей, как еда и сон. — Уэнсдей, — выдохнула Энид. — Ты буквально засыпаешь прямо на мне. — Нет, — пробормотала Уэнсдей, хотя её глаза были закрыты, а тело обмякло, и лоб уперся в подбородок Энид. — Идем, соня. Давай уложим тебя в постель. — Как прямолинейно, — голос Уэнсдей был едва различим. Энид отнесла её на кровать, как ребенка, и Уэнсдей даже не протестовала. Она чувствовала только тепло и безопасность. Она проваливалась в подушки, чувствуя, как одеяло накрывает её плечи. — Энид. — С огромным трудом она заставила себя открыть глаза. — Просто отдыхай, Уэнс. Я принесу еду, когда проснешься. — Ты останешься? — Вопрос вырвался прежде, чем она успела остановиться. Ей пришлось сдерживать себя от стыда. . Кровать прогнулась под весом Энид. — Конечно, я останусь, — сказала та, убирая челку с её лба. Глаза Уэнсдей закрылись от этого прикосновения. — Я люблю тебя, Энид. Это был лишь шепот, но для них он прозвучал как крик. Энид тихо вздохнула, но Уэнсдей этого уже не слышала, наконец поддавшись желанной темноте сна.