Двадцать минут

      Снег в Хогсмиде в середине декабря был не тем пушистым, крупным хлопьями, которые падают медленно и торжественно, как в магловских рождественских открытках. Он был злым, колючим, летящим почти горизонтально — ветер дул с севера, с гор, принося с собой запах железа и далёкого мороза, который пробирал до костей даже сквозь самую толстую куртку. Узкие улочки деревни превратились в белый тоннель: дома по бокам казались призрачными, их очертания таяли в снежной пелене, и только огни в окнах — тёплые, янтарные, обещающие убежище — напоминали о том, что мир ещё существует, что есть где согреться, что зима не вечна.       Гарри шёл первым, чуть пригнув голову, чтобы капюшон его тёмно-синей куртки не сдувало ветром. Снег бил в лицо, залеплял очки, превращая мир в размытое белое пятно, но он не жаловался — он вообще редко жаловался на погоду, потому что после чулана под лестницей, где сквозняки гуляли даже в июле, декабрьский Хогсмид казался ему почти уютным. Рядом, почти плечом к плечу, шёл Рон — красный, пыхтящий, вечно недовольный, потому что его веснушчатый нос не выносил холода, а шарф, заботливо связанный Молли, вечно сползал и открывал шею ледяному ветру.       — Ненавижу снег, — буркнул Рон, пряча нос в воротник. — Ненавижу. Особенно когда он летит не вниз, а в лицо. Это не снег. Это пытки.       — Это декабрь, Рон, — ответила Гермиона, шедшая чуть позади с Гвен. Её голос звучал спокойно, даже весело — она была в новой шерстяной шапке бордового цвета, с помпоном, который весело подпрыгивал при каждом шаге, и её щёки раскраснелись от мороза, делая её похожей на ожившую рождественскую открытку. — Снег идёт каждый год. Ты должен был привыкнуть за шестнадцать лет.       — Не привык, — отрезал Рон. — И не привыкну. Я создан для лета. Для тёплого песка. Для…       — Для Норы, где мама кормит тебя пирогами, а ты не вылезаешь из кровати до обеда, — закончила за него Гвен, и в её голосе слышалась та самая, привычная братско-сестринская усмешка, которая у Уизли была вместо «здравствуй».       Рон обернулся, чуть не поскользнувшись на утоптанном снегу. Его лицо, и без того красное от холода, стало ещё краснее — от возмущения.       — Я не вылезаю, потому что я расту. Мне нужен сон для роста.       — Тебе уже шестнадцать, — заметила Гермиона. — Ты вырос.       — Я ещё могу вытянуться, — обиженно сказал Рон, но спорить не стал, потому что Гарри, который шёл впереди, вдруг остановился и повернулся к ним.       — Может, зайдём в «Три метлы»? — предложил он, и его голос прозвучал так, будто он спрашивал не столько разрешения, сколько одобрения своего плана. — Я видел профессора Слизнорта у окна. Дамблдор просил…       — Знаем, — перебила Гермиона. — «Сблизиться», «наладить контакт», «быть милым и обаятельным». Ты уже три раза повторял.       — Потому что ты три раза спрашивала, — ответил Гарри, но беззлобно. Он посмотрел на Гвен, которая шла чуть позади всех, засунув руки в карманы короткой куртки, и вдруг заметил то, что его взгляд всегда находил, даже когда он не искал. Под курткой у неё была тёплая кофта — мягкая, серая, с высоким воротом, но та была накинута на майку, и эта майка, как он теперь разглядел, была без рукавов, с глубоким вырезом, который открывал ключицы и начало груди. Сейчас, на улице, это было не видно — куртка, шарф, капюшон делали её похожей на всех остальных. Но Гарри уже знал, что будет внутри. Он уже представил, как она снимет куртку в «Трёх мётлах», как потянется за кружкой, как этот дурацкий вырез приоткроет то, что он считал своим. Он нахмурился, но ничего не сказал. Пока.       — Я не против «Трёх мётел», — сказала Гвен, подходя ближе. Её голос был спокойным, чуть ленивым, как у человека, который не видит смысла спешить. — Там хотя бы тепло.       — И сливочное пиво, — добавила Гермиона.       — И сливочное пиво, — кивнула Гвен.       Они двинулись к пабу, и на полпути Рон вдруг спросил.       — А ты, кстати, чего с нами пошла? Вы же обычно с Лиззи и Мэри.       Гвен пожала плечами — тем особенным, уклончивым жестом, который Гарри научился узнавать за эти месяцы. Он означал: «не хочу объяснять, но если припрёшь к стене — придумаю что-нибудь правдоподобное».       — Гермиона позвала, — сказала она. — А что, ты против? Я тебе мешаю?       — Не мешаешь, — буркнул Рон. — Просто странно. Обычно ты по своим делам.       — Сегодня я по вашим, — отрезала Гвен, и вопрос был закрыт.       Гарри, который шёл впереди, чуть улыбнулся уголками губ. Он знал, почему Гвен здесь. Потому что они не виделись наедине уже больше недели, потому что патрули Снейп стали чаще, потому что Рон, кажется, начал что-то подозревать, и Гарри не мог рисковать. Но сегодня — Хогсмид, толпа, снег, — сегодня можно было просто идти рядом, не прятаться, не оглядываться. И Гвен, конечно, не упустила этот шанс.       «Три метлы» встретили их теплом — не тем сухим, казённым теплом школьных коридоров, а домашним, пахнущим жареным мясом, свежим хлебом и дымом из камина. Гарри сделал глубокий вдох — запах был таким густым, что казался почти съедобным, — и повёл компанию к столику у окна, где он заметил профессора Слизнорта. Толстяк сидел в углу за столиком на двоих, потягивал что-то янтарное из стакана и с кем-то оживлённо беседовал — с кем именно, Гарри не разглядел, да и не хотел. Главное, что место было хорошим — не слишком близко, не слишком далеко, и Слизнорт мог их заметить, если бы захотел.       — Садитесь, — сказал Гарри, первым опускаясь на деревянную скамью. Рон сел напротив, Гермиона — рядом с ним, а Гвен… Гвен села рядом с Гарри. Ближе, чем следовало бы, если бы они были просто друзьями. Колено к колену. Плечо к плечу. Гарри почувствовал тепло её бедра сквозь джинсы и не отодвинулся. Рон, поглощённый изучением меню, ничего не заметил. Гермиона заметила, но промолчала.       Подошла мадам Росмерта — всё такая же белокурая, всё такая же улыбчивая, с лёгкой хрипотцой в голосе, которая появлялась после долгих часов работы в зале. Рон покраснел — он краснел всегда, когда она оказывалась рядом, — и уставился в меню, делая вид, что срочно нуждается в совете по выбору напитков.       — Четыре сливочных пива, — сказал Гарри, и Росмерта кивнула, улыбнулась Гвен с какой-то особенной теплотой, потому что Гвен приходила сюда с братьями с третьего курса, и мадам Росмерта знала её как облупленную, и уплыла к стойке.       Гвен расстегнула куртку. Гарри не смотрел. То есть он смотрел — но делал вид, что не смотрит. Её кофта — серая, мягкая — была накинута на майку, и та майка, как он и предполагал, оказалась без рукавов, с треугольным вырезом, который спускался ниже ключиц и открывал взгляду начало груди. Не вульгарно — нет, Гвен не умела быть вульгарной, даже когда старалась. Но достаточно, чтобы Гарри захотелось накинуть на неё свою куртку и застегнуть до самого подбородка. Или, наоборот, расстегнуть эту майку полностью. Одно из двух. Он отвёл взгляд и взял кружку, которую только что поставила перед ним Росмерта. Сливочное пиво было тёплым, пенистым, слишком сладким — он терпеть не мог эту приторность, но пил, потому что надо было чем-то занять руки.       — Гарри, — сказала Гермиона, отхлебнув свою порцию. — Ты собираешься подходить к Слизнорту или будешь сидеть здесь и сверлить его взглядом? Он не магнит, не притянется.       — Подойду, — ответил Гарри, не двигаясь с места. — Чуть позже.       — Ты так говоришь уже полгода, — заметил Рон, и в его голосе появилась та лёгкая, привычная насмешка, которая появлялась, когда он дразнил Гарри. — «Чуть позже» стало твоим девизом.       — Заткнись, — беззлобно ответил Гарри, и они обменялись теми короткими, быстрыми взглядами, которые бывают у людей, знающих друг друга слишком долго, чтобы обижаться на мелочи.       Гвен тем временем сняла куртку полностью и повесила её на спинку стула. Гарри, не глядя, почувствовал движение — воздух колыхнулся, запах мятных леденцов стал сильнее, и он вдруг понял, что его пальцы, лежащие на колене, сами собой чуть сдвинулись в сторону, туда, где её пальцы лежали на скамье. Они почти касались. Он не убрал руку. Она не отодвинулась.       Рон, к счастью, смотрел в другую сторону. Там, в другом конце зала, за столиком у лестницы, сидела Джинни — его младшая сестра, — а рядом с ней был Дин Томас, и они… они целовались. Не стесняясь, не прячась, как будто весь мир мог идти к чёрту, а им было всё равно. Джинни запрокинула голову, и Дин наклонился к ней, и их губы встретились — долго, сладко, так, что даже со стороны было видно: это не первый раз.       — Какого… — начал Рон, и его лицо из красного стало пунцовым. Он сжал кружку с таким усилием, что костяшки побелели, и уставился на Дина. — Что он себе позволяет?       — Это называется «поцелуй», Рон, — спокойно сказала Гермиона. — Люди иногда целуются.       — Он целует мою сестру! — прошипел Рон, и его голос стал таким высоким, что Гарри на секунду испугался, что кружка лопнет у него в руке. — А она… она позволяет! Ей всего пятнадцать!       — Ей почти шестнадцать, — заметила Гвен. — И она не маленькая девочка. Она может сама решать, с кем ей целоваться.       — Не может! — отрезал Рон. — Она моя сестра! Это я должен… я должен…       — Что? — спросила Гермиона, и в её голосе появилась та лёгкая, ехидная нота, которую она обычно включала, когда хотела подразнить Рона. — Пойти и оторвать ему руки? Запретить ей выходить из дома до тридцати лет?       — Может быть, — мрачно сказал Рон.       Гермиона закатила глаза. Гарри сделал ещё один глоток сливочного пива, наблюдая за этой сценой с чувством отстранённого любопытства. Ему было почти смешно — Рон, который сам всё ещё не мог признаться Гермионе в своих чувствах, кипел от ярости при виде чужого поцелуя. Но в то же время, где-то глубоко внутри, он понимал братскую ревность. Если бы у него была сестра — настоящая, не Джинни, которая была ему почти сестрой, а своя, кровная, — он бы, наверное, тоже злился. Или нет. Он не знал.       — Рон, — сказал Гарри, чтобы сменить тему, — ты не думал, что было бы, если бы Джинни пришла и сказала: «Рон, мне не нравится, что ты целуешься с Гермионой»? Как бы ты себя чувствовал?       Тишина. Гвен замерла с кружкой у губ. Гермиона покраснела, так густо, что её щёки стали почти одного цвета с шапкой. Рон задумался. На секунду. Потом его лицо вытянулось, и он посмотрел на Гермиону так, будто видел её впервые.       — Что… что ты сказал? — переспросил он, и голос его сел.       — Я сказал, — повторил Гарри, стараясь не улыбаться, — ты бы расстроился, если бы Джинни попросила тебя не целоваться с Гермионой?       — Но я не целуюсь с Гермионой! — выпалил Рон, и в его голосе паника смешалась с чем-то ещё — тем, чему он боялся дать имя.       — А если бы целовался? — спросила Гвен, невинно хлопая ресницами.       Рон открыл рот, закрыл его, открыл снова. Гермиона смотрела в кружку, делая вид, что изучает пену с научной точки зрения. Гарри откинулся на спинку скамьи и почувствовал, как Гвен, незаметно, под столом, сжала его пальцы. Сильно. Он почти не сдержал улыбку.       Рон так и не ответил.       Он сидел, уставившись в свою кружку, и его уши — эти предательские, ярко-красные уши Уизли, которые выдавали любое смущение лучше любых слов, — горели так, что, казалось, могли растопить снег за окном. Гермиона, сделав вид, что ничего не случилось, отхлебнула сливочное пиво и принялась изучать потолок, где висели засохшие гирлянды прошлого Рождества, уже пыльные, но всё ещё хранившие слабый отблеск былого величия. Гарри не давил. Он знал, что лучший способ заставить Рона признаться, — это вообще не спрашивать. Рано или поздно брат сам не выдержит и выпалит что-нибудь невпопад, и это будет одновременно и смешно, и трогательно, и совершенно бесполезно для дела.       Гвен под столом всё ещё сжимала его пальцы. Гарри не убирал руку. Тепло её ладони — маленькой, с веснушками на тыльной стороне, которые он знал наизусть, — разливалось по его кисти, по запястью, поднималось выше, к локтю, наполняя его тем самым спокойствием, которое он находил только рядом с ней. Он повернул голову и посмотрел на неё. Гвен сидела с самым невинным видом, на который была способна, — а способна она была на многое, потому что за годы общения с близнецами научилась притворяться так, что её собственные братья не могли отличить правду от выдумки.       — Ты чего улыбаешься? — спросил он тихо, так, чтобы Рон и Гермиона не услышали.       — Ничего, — так же тихо ответила она, и уголок её губ дрогнул в той самой, ехидной усмешке, которая означала: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты, но не скажу, потому что мне нравится тебя мучить».       Гарри хмыкнул и убрал руку — не потому, что ему надоело, а потому что если бы она держала его ещё минуту, он бы забыл, где они находятся, и кто на них может смотреть. Гвен, почувствовав потерю тепла, скосила на него взгляд, но ничего не сказала. Только чуть подвинулась ближе. Так, что их плечи почти касались.       — Рон, — сказала она громко, возвращаясь к теме, которую Рон, видимо, надеялся похоронить вместе с остатками сливочного пива, — ты не ответил Гарри.       — На что? — спросил Рон, и его голос прозвучал чуть выше обычного.       — На вопрос. Про Джинни. Если бы она пришла и сказала, чтобы ты не целовался с Гермионой, тебе бы понравилось?       Гермиона поперхнулась. Настоящим, громким, неприличным «кх-кх-кх», и закашлялась, закрывая рот рукой. Рон, забыв о собственной неловкости, машинально протянул ей салфетку, но потом, заметив, что сделал, отдёрнул руку и покраснел ещё гуще.       — Это… это нечестно, — сказал он, глядя на Гвен с упрёком. — Ты меня путаешь.       — Я просто спросила, — Гвен пожала плечами с видом человека, который не понимает, почему все вокруг так нервничают. — Женская солидарность и всё такое.       — У нас разная солидарность, — буркнул Рон, и его взгляд метнулся к Джинни, которая теперь сидела, положив голову на плечо Дина, и улыбалась чему-то, о чём они шептались. — Она же моя сестра. Ей нужно… ну, не знаю. Быть осторожнее. Выбирать лучше.       — Лучше, чем Дин? — спросил Гарри, влезая в разговор, потому что это начинало его забавлять. — Он вроде нормальный парень. Учится. В квиддич играет. Не Пожиратель смерти.       — Ага, — добавила Гвен, — и целуется, судя по всему, неплохо. Джинни не жалуется.       — Откуда ты знаешь, как он целуется? — взвился Рон, и его взгляд стал таким подозрительным, что Гвен не выдержала и рассмеялась — громко, раскатисто, на весь паб.       — Рональд, ты идиот, — сказала она сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Я не целовалась с Дином. Я просто вижу, что Джинни довольна. А если человек доволен, значит, поцелуй был хороший. Это логика, братец. Попробуй иногда её использовать.       — Я использую, — обиженно сказал Рон. — Просто…       — Просто тебе не нравится, что твоя младшая сестра выросла, — закончила за него Гермиона, и в её голосе появилась та мягкость, которая бывает только у тех, кто знает человека слишком хорошо. — Ты привык её защищать. А теперь она может защитить себя сама.       Рон замолчал. Гарри видел, как в его глазах что-то щёлкает — не осознание, нет, это было бы слишком быстро для Рона, который предпочитал переваривать информацию медленно, как тягучий мед, — а скорее первая, слабая искра чего-то нового. Он посмотрел на Гермиону. Долго. Так, что она отвела взгляд первой.       — Ладно, — сказал он наконец, и это «ладно» прозвучало как капитуляция. — Пусть целуется. Но если он сделает ей больно…       — Ты его убьёшь, мы знаем, — перебил Гарри, и Рон кивнул, и на этом инцидент был исчерпан.       Гарри сделал ещё глоток сливочного пива — приторного, тёплого, с пеной, которая оставляла на губах сладкое послевкусие, — и посмотрел в сторону Слизнорта. Профессор только что закончил разговор со своим собеседником — низким, лысым волшебником в дорогой мантии, которого Гарри ни разу не видел, — и теперь сидел один, похожий на огромного паука, который только что переварил очередную муху и был готов к следующей. Его маленькие глазки обшаривали зал, выискивая потенциально интересных собеседников, и Гарри знал, что если он сейчас же не подойдёт, Слизнорт заметит их сам. А это значило, что контроль над ситуацией перейдёт к профессору, а Гарри не хотел терять контроль. Никогда.       — Я сейчас, — сказал он, вставая из-за стола, и Рон с Гермионой понимающе кивнули.       — Удачи, — сказал Рон. — Если он начнёт рассказывать про своих знаменитых учеников, не кивай бездумно. А то он пригласит тебя на свой дурацкий клуб.       — Слишком поздно, — ответил Гарри, и направился к столику Слизнорта.       Профессор заметил его ещё на полпути. Его лицо — круглое, румяное, с сеткой мелких сосудов на щеках, выдававших любовь к выдержанным элям, — расплылось в улыбке, которая должна была казаться добродушной, но Гарри всегда чудилось в ней что-то кошачье. Слизнорт был похож на кота, который наелся сметаны и теперь довольно жмурится, но при этом его когти всё ещё остры, и он никогда не упустит возможности урвать кусочек пожирнее.       — Мистер Поттер! — воскликнул Слизнорт, когда Гарри подошёл. Его голос был жирным, маслянистым, как подливка к ростбифу. — Какая приятная встреча! Я уж думал, вы забыли про старого профессора. Не видел вас на моих вечеринках уже… ну, честно говоря, вообще ни разу не видел.       — Здравствуйте, профессор, — сказал Гарри, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, даже приветливо. — Вы же знаете, учёба, квиддич. Времени совсем нет.       — Ах, квиддич, квиддич, — Слизнорт вздохнул с таким видом, будто квиддич был болезнью, которая убивала талантливых студентов. — Я помню, как Гвендолин Уизли на прошлой неделе забила тот потрясающий гол… вы видели? Я сидел на трибуне и просто ахнул. Такая грация, такая сила! Ваша подруга, кажется?       — Да, — коротко ответил Гарри, чувствуя, как внутри него что-то напрягается при слове «подруга».— Гвен Уизли. Мы вместе в команде.       — Удивительная девушка, удивительная, — продолжил Слизнорт, и его глазки забегали по залу, ища ту самую удивительную девушку. — И мисс Грейнджер, конечно. Грейнджер… необыкновенный ум. Чистый, незамутнённый. Вы не представляете, как редко встречаются такие студенты. И все — ваши друзья. Вы, мистер Поттер, как магнит притягиваете таланты.       Гарри промолчал. Он научился не реагировать на эти попытки польстить — слишком много людей пытались войти в его доверие через комплименты, и каждый раз это заканчивалось одинаково: просьбой, намёком, требованием.       — Вы не пришли бы ко мне на рождественский ужин? — спросил Слизнорт, и это прозвучало почти как приказ, хотя формально было приглашением. — Небольшая, камерная вечеринка. Только самые интересные ученики. Ну и несколько моих старых знакомых, конечно.       — Я подумаю, — сказал Гарри, хотя уже знал, что подумает недолго. Дамблдор просил. Дамблдора не отказывают.       — Подумайте, подумайте, — Слизнорт покивал, и его взгляд вдруг упал на их столик, где Гермиона что-то горячо объясняла Рону, а Гвен, откинувшись на спинку стула, слушала и улыбалась — той самой улыбкой, от которой у Гарри внутри всё переворачивалось. — А не пригласить ли мне и девушек? Мисс Грейнджер — гений, ее таланты не перестают меня удивлять. А мисс Уизли… ну, после того гола её просто нельзя не пригласить. Как думаете, они согласятся?       Гарри почувствовал, как его желудок сжался в тугой узел. Он не хотел этого. Не потому, что не доверял Гвен — он доверял ей больше, чем себе. А потому что Слизнорт, его вечеринки, его «интересные гости» — это была его территория, его игра, его обязательство. Втягивать в это Гвен и Гермиону казалось ему неправильным. Но он знал, что они сами могут решать. И что если он скажет «нет», Гвен спросит почему. А он не мог объяснить.       — Спросите у них сами, — сказал он, кивая в сторону столика. — Они вон там.       Слизнорт не заставил себя просить дважды. Поднявшись из-за стола с грацией медведя, объевшегося мёда, он направился к их компании, и Гарри пошёл следом, чувствуя себя палачом, который вёз осуждённых на казнь.       — Мисс Грейнджер! Мисс Уизли! — провозгласил Слизнорт, подходя к столику и вставая так, чтобы заслонить собой пол-окна. — Какая радость видеть вас в этом заведении! Надеюсь, сливочное пиво не слишком приторное? Я всегда говорю, лучшее сливочное пиво — в «Кабаньей голове». Но там компания, знаете ли, не для юных девушек.       Гермиона уставилась на него с тем выражением, которое она обычно приберегала для особо сложных экзаменационных вопросов: смесь любопытства и лёгкого ужаса. Гвен просто улыбнулась — вежливо, неглубоко, как улыбаются взрослым, с которыми не хочется говорить, но избежать разговора не получается.       — Профессор, — сказала она, и её голос был спокойным, даже ленивым. — Мы вас заметили.       — Заметили, заметили, — повторил Слизнорт, и его лицо расплылось в ещё одной маслянистой улыбке. — Я как раз говорил мистеру Поттеру о моём маленьком рождественском мероприятии. И подумал, а почему бы не пригласить и вас? Такие талантливые ученицы, такие приятные юные леди… Вы оказали бы мне честь.       Гермиона посмотрела на Гарри. Гарри чуть кивнул — так, чтобы никто, кроме неё, не заметил. Она поняла.       — С удовольствием, профессор, — сказала она, и её голос звучал так, будто она принимала приглашение на бал, а не на вечеринку сомнительного старика, который коллекционировал таланты, как другие коллекционируют марки.       — А вы, мисс Уизли? — Слизнорт перевёл взгляд на Гвен. — Вы же играете в квиддич? Я видел тот гол. Вы просто летали.       — Спасибо, — сказала Гвен, и в её голосе наконец появилась лёгкая, едва уловимая ирония. — Я люблю летать.       — Так вы придёте? Гвен не спешила с ответом. Она посмотрела на Гарри — долго, так, чтобы это выглядело естественно, как будто она просто ждала его совета. Но Гарри знал этот взгляд. Он означал: «Ты идёшь? Тогда и я».       — Если Гарри идёт, — сказала она, и это прозвучало так просто, так буднично, что никто, кроме Гарри, не заметил в этих словах ничего особенного. — Мы же вроде как компанией собираемся?       — Компанией, компанией, — закивал Слизнорт, и его удовольствие, казалось, не знало границ. — Прекрасно, прекрасно! Я пришлю сову с деталями. А пока наслаждайтесь вечером. И, мистер Поттер…       Он повернулся к Гарри, и его глазки вдруг стали острыми, внимательными, почти хищными.       — Не забывайте, что я жду вас на своих вечеринках. Вы — мой самый желанный гость.       С этими словами он откланялся и направился к выходу, переваливаясь, как утка, оставляя после себя облако дешёвого одеколона и запах старости.       Гарри сел на своё место. Кружка со сливочным пивом остыла, но он всё равно отхлебнул — горьковатое, уже не такое приторное.       — Ну и зачем ты это сделала? — спросил он у Гвен, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но внутри у него всё клокотало.       — Что? — Гвен сделала большие глаза.       — Сказала, что пойдёшь, если пойду я. Ты могла отказаться.       — Могла, — согласилась она. — Но не захотела. Тебе будет веселее с нами.       — С нами? — переспросил Рон, который, кажется, только что вернулся из своих мыслей и теперь смотрел на сестру с подозрением. — Ты идёшь на вечеринку к Слизнорту?       — А почему нет? — Гвен пожала плечами. — Я люблю бесплатную еду.       — Ты любишь всё бесплатное, — буркнул Рон, но спорить не стал, потому что в этот момент взгляд Гермионы, обращённый к нему, был слишком тяжёлым, чтобы его игнорировать.       Гарри откинулся на спинку стула. Разговор переключился на то, что надеть на вечеринку, и стоит ли брать с собой палочку, и как долго придётся там сидеть, и не будет ли там того слизеринца, который пялился на Гермиону на прошлой неделе. Гарри не слушал. Он смотрел на Гвен. На её веснушки. На её улыбку. На то, как она, незаметно для остальных, провела пальцем по его ладони, лежащей на столе, и убрала руку раньше, чем кто-либо успел заметить.       — Ты идёшь? — спросила она тихо, так, чтобы слышал только он.       — Иду, — ответил он.       И подумал: «Куда угодно. Куда угодно, лишь бы ты была рядом».       Рон, тем временем, не унимался. Видимо, разговор о Слизнорте напомнил ему о том, что он хотел сказать, но не успел.       — Джинни вообще ещё маленькая, — заявил он, возвращаясь к своей любимой теме. — Вон Гвен уже семнадцать, совершеннолетняя, и то ни с кем не встречается. Ты же ни с кем не встречаешься, Гвен?       Гарри почувствовал, как его пальцы, лежащие на колене, сжались в кулак. Гвен медленно отпила ещё глоток сливочного пива, поставила кружку на стол и улыбнулась. Улыбка была долгой, многозначительной, какой-то кошачьей — такой, от которой у Гарри по спине побежали мурашки, а Рон, наоборот, ничего не понял.       — Нет, — сказала Гвен, и её голос был идеально ровным, без единой нотки фальши. — Не встречаюсь.       И она посмотрела на Гарри. Всего на секунду. Но в этой секунде было столько всего, и обещание, и насмешка, и любовь, которую нельзя выкрикнуть, которую можно только хранить в тишине, под столом, в чужом пабе, среди шума и смеха, когда никто не видит.       Гарри сжал челюсти и улыбнулся в ответ. Так же многозначительно. Так же кошачье.       — Не встречаешься, — повторил он, и это прозвучало как эхо.       Рон, кажется, удовлетворился ответом. Он кивнул, отхлебнул своё сливочное пиво и сказал.       — Вот. Джинни могла бы брать пример с сестры.       Гермиона посмотрела на Гарри, потом на Гвен, потом на Рона, потом снова на Гарри и Гвен. Её лицо на несколько секунд стало очень задумчивым. А потом она вздохнула, отставила кружку и сказала.       — Рон, ты безнадёжен.       — Что? — не понял Рон. — Почему?       — Ничего, — ответила Гермиона, и в её голосе появилась та усталая, почти материнская нота, которая появлялась каждый раз, когда она понимала, что её друзья не видят очевидного. — Просто ничего.       Гарри почувствовал, как его нога, под столом, касается ноги Гвен. Она не отодвинулась. И он не отодвинулся.       За окнами «Трёх мётел» кружил снег — тот самый, колючий, декабрьский, который Рон ненавидел всей душой. Но внутри было тепло. И Гарри подумал, что если бы не эта война, не крестражи, не Волдеморт, он бы хотел, чтобы такие дни повторялись всегда. Просто быть рядом. Просто сидеть в пабе. Просто слушать, как Рон возмущается, как Гермиона закатывает глаза, как Гвен врёт — и улыбается при этом так, что ложь становится правдой.       Гвен не унималась.       Гарри чувствовал это по тому, как её пальцы — те самые, которые за секунду до этого невинно гладили край кружки — теперь барабанили по столу, как будто она выстукивала мелодию, которую слышала только она. По тому, как её плечо — упругое, тёплое, всё ещё касающееся его плеча — чуть подрагивало от сдерживаемого смеха. По тому, как её глаза — ярко-синие, с искорками, которые появлялись только тогда, когда она замышляла что-то, что обязательно доведёт его до белого каления, — скользнули по его лицу и остановились на Гермионе.       — Слушай, Гермиона, — сказала Гвен, откидываясь на спинку стула и принимая позу человека, который только что обнаружил тему для разговора, способную растянуться на часы. — Тебе ведь уже семнадцать, да?       — В сентябре исполнилось, — осторожно ответила Гермиона. Она уже почуяла опасность — так чувствуют её гриффиндорцы, когда Филч внезапно появляется из-за угла с мопсом. — А что?       — А то, — Гвен взяла кружку, сделала маленький глоток, поставила обратно, провела пальцем по краю, собирая пену. Всё это — медленно, лениво, с видом кошки, которая наигралась с мышью и теперь решает, съесть её или отпустить. — Нам уже пора бы подумать о личной жизни.       Гарри замер. Рон, который как раз тянулся за остатками пирога, замер тоже. Гермиона открыла рот, закрыла, открыла снова — и ничего не сказала, потому что удар был настолько неожиданным, что её знаменитое красноречие дало сбой.       — В каком смысле? — спросила она наконец, и её голос прозвучал на октаву выше обычного.       — В прямом, — Гвен пожала плечами, и это движение заставило её кофту чуть сползти с плеча, приоткрывая ту самую ключицу, которую Гарри уже мысленно зацеловал до синяков.       — Вон, все вокруг встречаются. Кто-то целуется в углах, кто-то ходит на свидания, а у нас с тобой — штиль. Полный. Даже ветерка нет.       — У тебя был Стефан, — напомнила Гермиона, и её голос стал чуть твёрже, потому что тема личной жизни была для неё такой же запретной, как Запретная секция без разрешения профессора. — Два года назад. И ничего, пережила.       — Пережила, — согласилась Гвен, и в её голосе появилась та нотка, которую Гарри знал слишком хорошо — опасная, почти мурлыкающая. — Но сейчас-то никого. Пора бы уже…       Она замолчала, давая намёку повисеть в воздухе. Гарри чувствовал, как его челюсти сжимаются, как желваки начинают ходить ходуном. Гвен знала, что делала. Она знала, что он не может ничего сказать — не здесь, не при Роне, не при Гермионе, не в этом проклятом пабе, где у каждого столика свои уши, а у каждой витрины — свои глаза. Она знала и наслаждалась. Как кошка, которая сбросила вазу со стола и теперь смотрит на хозяина с видом: «Ну и что ты сделаешь?»       — Виктор Крам, — вдруг сказал Рон, и его голос прозвучал так, будто он выплёвывал косточку от вишни. — У тебя был Виктор Крам.       Гермиона посмотрела на него с таким выражением, будто он только что признался в любви к Хагриду.       — Это было на четвёртом курсе, Рон. Давно.       — Но был, — упрямо сказал Рон. — А у Гвен был этот… как его… болгарин. Стефан. Так что вы обе не такие уж и одинокие. Просто сейчас затишье.       — Затишье затянулось, — заметила Гвен, и её взгляд на секунду скользнул к Гарри. Он был быстрым, почти незаметным — но Гарри его поймал. И прочитал. «Ну? Что скажешь? Ничего не скажешь? Вот и я молчу. Но весело же, правда?»       Гарри сделал глубокий вдох. Медленный. Через нос. Через рот. Он не был мастером контроля эмоций — это удавалось лучше Снейпу или Дамблдору, — но за годы войны он научился хотя бы не взрываться в неподходящий момент. Сейчас был именно такой момент.       — Может, она просто не хотят никого искать, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, даже слишком ровно. — Может, ей и так хорошо.       — Хорошо? — Гвен повернулась к нему, и в её глазах заплясали чертики. — Гарри, ты серьёзно? Девушке в семнадцать лет не может быть «просто хорошо». Ей нужны эмоции. Приключения. Адреналин.       — Адреналин? — переспросил Рон, и его брови поползли вверх. — Ты же на квиддиче его получаешь. Зачем тебе ещё?       — Квиддич — это спорт, — отрезала Гвен. — А я говорю о… Она замолчала, потому что Гарри под столом незаметно положил руку ей на бедро. Не сильно. Не больно. Просто — тяжело, так, чтобы она почувствовала вес его ладони, температуру его пальцев, твёрдость его намерений. Это не было лаской. Это было предупреждением.       Она не отодвинулась. Но её дыхание чуть сбилось — на долю секунды, на вдох, который стал глубже, чем следовало.       — О чём? — спросил Рон, не заметивший ничего.       — О романтике, — закончила Гвен, и её голос стал чуть тише, чуть хриплее. — Об отношениях. О том, чтобы кто-то смотрел на тебя так, будто ты — единственная во всём мире.       Гарри сжал пальцы. Её бедро под джинсой было тёплым, упругим, и он чувствовал, как под его ладонью бьётся его пульс — быстрый, сбивчивый, как у загнанной птицы. Он боялся? Или возбуждался? С Гвен это было одно и то же.       — Я, пожалуй, схожу в уборную, — сказала Гермиона, вставая из-за стола, и её лицо было таким красным, что Гарри на секунду испугался, не лопнут ли у неё сосуды. — Рон, закажи ещё сливочного пива.       — Конечно, — кивнул Рон, и его взгляд проводил Гермиону до двери туалета с таким видом, будто он провожал её в ссылку на Северный полюс.       — И мне, — добавила Гвен, и Рон кивнул, и засеменил к стойке, где мадам Росмерта как раз протирала стаканы.       Они остались одни.       Гарри не стал ждать ни секунды.       Он развернул Гвен к себе — резко, почти грубо, одной рукой за талию, другой за подбородок. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица — так близко, что он видел каждую веснушку, каждую ресницу, каждый блик в её глазах. Камин горел у него за спиной, и её волосы — рыжие, непослушные — светились в этом свете, как нимб, как пламя, как предупреждение.       — Наговорилась? — спросил он, и его голос был низким, почти рычащим. Он сжимал её подбородок так, что она не могла отвести голову, не могла отвернуться, не могла спрятаться за своей обычной, ехидной улыбкой.       — Не знаю, — прошептала она, и в этом шёпоте не было страха. Только вызов. Только азарт. Только то самое, от чего Гарри хотел то ли убить её, то ли зацеловать до смерти, то ли и то и другое вместе. — Ты меня ещё не наказал.       — Накажу, — пообещал он, и его пальцы на её талии сжались сильнее, впиваясь в ткань кофты, в кожу под ней. — В Выручай-комнате. Я сделаю так, что ты забудешь, как провоцировать.       — Обещаешь? — спросила она, и её губы — эти губы, которые он целовал сотни раз, но которые всё ещё сводили его с ума — чуть изогнулись в улыбке.       Вместо ответа он чуть наклонил её голову, открывая шею — длинную, бледную, с той самой ключицей, которая выглядывала из выреза майки. Он не поцеловал её. Он просто провёл большим пальцем по её скуле, по челюсти, по тому месту, где бился пульс — быстрый, горячий, предательский.       — Ты будешь жалеть, — сказал он.       — Не буду, — ответила она. Они смотрели друг на друга. Время остановилось. В мире не существовало больше ни паба, ни Хогсмида, ни Рона, который тащил к столику четыре новые кружки, ни Гермионы, которая выходила из уборной и уже открывала рот, чтобы что-то сказать.       — Вы чего? — спросил Рон, плюхаясь на скамью и чуть не расплескав пиво. — Застыли как статуи.       Гарри отпустил её. Не сразу. Пальцы разжались медленно, нехотя, как будто они не хотели терять тепло её кожи. Гвен выдохнула — шумно, с присвистом — и поправила кофту, которая совсем сползла с плеча.       — Ничего, — сказал Гарри, беря свою кружку и делая большой глоток. — Просто разговаривали.       — О чём? — спросила Гермиона, садясь на своё место и с подозрением глядя то на одного, то на другую.       — О романтике, — ответила Гвен, и её голос снова стал спокойным, даже скучающим. — И о том, что иногда её слишком много.       Гарри фыркнул. Рон, ничего не поняв, кивнул и принялся отхлёбывать пиво.       Гермиона посмотрела на Гарри, потом на Гвен, перевела взгляд на их руки — обе лежали на столе, не касаясь друг друга, на приличном расстоянии, — и вздохнула.       — Вы оба невыносимы, — сказала она, но прозвучало это почти ласково.       За окнами всё кружил снег. Внутри было тепло — от камина, от пива, от чего-то ещё, чему Гарри не знал названия. Он сидел, чувствуя, как его бедро — то самое, которое он не убрал, когда Гвен вернулась на своё место, — касается её бедра. И знал, что вечером, когда они вернутся в замок, когда Рон уснёт, а Гермиона уйдёт в гостиную, он найдёт её. В Выручай-комнате.       Она будет готова. Она всегда была готова. Даже когда делала вид, что нет.       Гарри улыбнулся в кружку и допил сливочное пиво до дна.       Гарри допил сливочное пиво, поставил кружку на стол и посмотрел на Гермиону. Не прямо — не так, как смотрят, когда хотят что-то сказать. А так, как смотрят, когда хотят, чтобы ты поняла без слов. Он чуть приподнял бровь — один раз, коротко, — и перевёл взгляд на Рона, который как раз жевал остатки пирога с таким видом, будто это было последнее, что он сделает в этой жизни. А потом в сторону двери.       Гермиона поняла. Она всегда понимала. Это было их суперсилой — не магической, а человеческой, той, что появляется после лет совместных приключений, опасностей и бессонных ночей в библиотеке, когда ты уже можешь читать мысли друг друга по движению ресниц.       — Рон, — сказала она, отставляя кружку, — ты не поможешь мне кое с чем?       — С чем? — спросил Рон, не поднимая головы от пирога.       — Мне нужно зайти в лавку мадам Блум. За кое-какими… вещами.       Она выделила слово «вещи» таким тоном, что Рон поперхнулся, закашлялся и посмотрел на неё с ужасом.       — Ты не можешь сходить одна?       — Могу, — спокойно сказала Гермиона. — Но мне тяжело. Там тяжёлые коробки. А ты сильный.       Рон открыл рот, чтобы возразить, но Гермиона уже вставала из-за стола, накидывая куртку на плечи. Она даже не посмотрела на Гарри — но тот знал, что она всё поняла. И приняла игру.       — Ладно, — буркнул Рон, нехотя поднимаясь. Он бросил взгляд на Гвен: — А ты?       — А я, — сказала Гвен, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, — зайду в лавку с пергаментами. У меня заканчиваются чернила, а Снейп на прошлой неделе снял пять баллов за «неразборчивый почерк, который оскорбляет само понятие магического письма».       — Снейп снимает баллы за всё, — заметил Рон. — Даже за дыхание.       — Вот именно, — кивнула Гвен. — Поэтому мне нужны нормальные чернила.       — Я провожу, — сказал Гарри, и это прозвучало так естественно, так обыденно, как будто он предлагал подержать дверь.       — Не надо, — ответила Гвен, и в её голосе появилась та лёгкая, игривая нотка, которую Гарри научился распознавать с первого полутона. — Я сама.       — Мне всё равно нужно купить кое-что в той же лавке, — сказал Гарри, вставая и накидывая куртку. — Пергамент закончился. А Макгонагалл не принимает работы на клочках от шоколадных обёрток.       Рон посмотрел на них с подозрением. Гарри выдержал взгляд — прямо, честно, без тени смущения. У него было оправдание. У Гвен было оправдание. Гермиона, которая уже стояла у выхода, помахала рукой.       — Идём, Рон. Не заставляй меня ждать.       Рон вздохнул, кивнул Гарри на прощание и поплёлся за Гермионой. У двери он обернулся и сказал.       — Вы долго? Мы встретимся у кареты?       — Да, — ответил Гарри. — Минут через двадцать.       Гермиона бросила на него быстрый, многозначительный взгляд, который означал: «Я тебя прикрою, но ты мне должен». Гарри чуть кивнул — «Должен, знаю» — и дверь за ними закрылась.       Они остались одни.       Гвен выдохнула. Не глубоко, а так — шумно, расслабленно, всем телом, как будто сбросила с плеч невидимый груз. Её плечи опустились, спина перестала быть прямой, как палочка, и она откинулась назад — не на спинку своего стула, а на него, на Гарри, как будто он был не просто соседом по столу, а её личной, персональной опорой, которая всегда была рядом, даже когда они притворялись, что это не так.       — Наконец-то, — сказала она, и её голос был счастливым, почти мурлыкающим.       — Ты про двадцать минут? — спросил Гарри, обнимая её за плечи. Она была тёплой — даже через куртку, через кофту, через всё, что она надела, чтобы защититься от декабрьского холода, он чувствовал её тепло. — Или про то, что мы наконец одни?       — И то, и другое, — ответила Гвен, закрывая глаза и прижимаясь к нему щекой.       Гарри огляделся. «Три метлы» гудели — народ приходил и уходил, заказал, пил, смеялся, спорил. Но их столик — в углу, у окна, чуть на отшибе — был почти незаметен. Почти никто не смотрел в их сторону. Почти.       — Ты голодна? — спросил он, кивая на остатки пирога, которые не доел Рон.       — Умираю с голоду, — призналась Гвен. — Я не ела с утра, потому что знала, что мы пойдём в Хогсмид, и хотела сэкономить.       — Ты идиотка, — сказал Гарри, но это прозвучало так нежно, что она не обиделась.       — Я практичная, — поправила она, не открывая глаз. — Это разные вещи.       Он придвинул тарелку ближе, отломил кусок пирога и поднёс к её губам. Она открыла рот — не глядя, просто чувствуя, где еда, — и откусила. Прожевала. Вздохнула от удовольствия.       — Боже, как вкусно, — сказала она. — Я могла бы есть это вечно.       — Не налегай, — сказал Гарри, хотя сам кормил её дальше. — Испачкаешься.       — Испачкаюсь, — согласилась Гвен. — А ты почистишь.       Она наконец открыла глаза и посмотрела на него — снизу вверх, с высоты своего положения на его плече. Её глаза были яркими, почти прозрачными в свете камина, и в них не было ни капли той ехидцы, которая была час назад. Только усталость. И счастье. И что-то ещё, что Гарри называл «мой дом».       — Ты специально придумал эту историю с пергаментом? — спросила она.       — А ты с чернилами? — парировал он.       — Я не придумывала. У меня правда заканчиваются чернила, — сказала Гвен, и в её голосе появилась та лёгкая, виноватая нотка, которая появлялась, когда ей приходилось оправдываться. — Но я могла бы купить их в другой день. Я просто… я не хотела, чтобы этот день заканчивался. Мы так редко бываем вдвоём.       Гарри промолчал. Он знал. Он тоже не хотел, чтобы этот день заканчивался. Поэтому и выдумал эту историю с пергаментом, которого у него было три рулона в сумке. Поэтому и смотрел на Гермиону так, чтобы она поняла. Поэтому и терпел провокации Гвен, зная, что вечером сможет ответить.       — Ешь, — сказал он, поднося к её губам ещё один кусок. — У нас есть двадцать минут. Не трать их на разговоры.       Гвен послушно открыла рот, и они сидели так — она в его объятиях, он кормит её пирогом, — и мир за окном, казалось, замер из уважения к этому маленькому, украденному у войны, у учёбы, у бесконечной гонки за победу кусочку тишины.       — Гарри, — сказала Гвен, жуя, — а ты не боишься, что кто-нибудь заметит?       — Мы в углу, — ответил он. — И никому нет дела до двух студентов, которые сидят слишком близко.       — А Рон?       — Рон думает, что ты покупаешь чернила, — губы Гарри тронула лёгкая усмешка. — А у него сейчас другие заботы. Он пытается понять, зачем Гермионе понадобилась его помощь в магазине женских вещей, и не намёк ли это на что-то.       Гвен хихикнула — тихо, почти беззвучно, но её плечи затряслись, и Гарри почувствовал это всем телом.       — Ты коварный, — сказала она.       — Я практичный, — ответил он, копируя её интонацию. — Это разные вещи.       Она улыбнулась, доела последний кусок пирога и потянулась за кружкой. Сливочное пиво уже остыло, но она всё равно отпила — маленький глоток, только чтобы смочить горло.       — Спасибо, — сказала она.       — За что?       — За то, что придумал всё это.       Гарри не ответил. Он просто поцеловал её в висок — быстро, легко, почти невесомо, так, что если бы кто-то смотрел, он мог бы подумать, что ему просто показалось. Но Гвен почувствовала. Её ресницы дрогнули, она прижалась к нему крепче и закрыла глаза.       — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, и это прозвучало так, как будто она отвечала на слова, которые он не говорил вслух, но которые она услышала.       За окном всё кружил снег. Гарри смотрел, как он падает — медленно, торжественно, как будто сама природа замедлила время, чтобы они могли побыть здесь, в этом углу, в этом тепле, в этой лжи на двоих, которая была правдивее любой правды.       Через восемнадцать минут они выйдут на улицу, и Гвен снова станет просто «сестрой Рона», а Гарри — «Поттером», который идёт покупать пергамент. Но сейчас, в этом промежутке между уходом Гермионы и возвращением в реальность, они были просто Гарри и Гвен. Двое. Вместе. Как и должно быть.