Неприкаянные

Уборка в салоне прошла в лучших традициях «NO1-studio»: ворчливо и сумбурно. Но, справедливости ради, незримый ангел в этот процесс влился идеально — быстро уловив, что и куда класть и какой тряпкой протирать, Сонхва взял на себя бóльшую часть обязанностей Хонджуна, в основном ему и помогая. Но для ангела чистота салона не была приоритетом. Всё это — отличная возможность узнать своего подопечного получше. Хонджун хочет помочь Шуре убрать пыль в компьютерном блоке, но та отвечает, что и на пушечный выстрел не подпустит того к технике, потому что силëн он только в грубых системах собственной машины. Сонхва берет это на заметку и за талию оттаскивает мастера от регистратуры, когда он все-таки порывается доказать обратное. Хонджун сам делится тем, что никогда не комплексовал из-за невысокого роста, сидя на руках у ангела, чтобы дотянуться до верхних полок стеллажей. Сонхва думает, что сам их разницу в росте едва ощущает, потому что его харизма перетягивает всё внимание на себя. К тому же, Хонджун сложен очень приятно и правильно — пока не подержал его вот так, даже и не замечал, какие у того крепкие, сильные бëдра. Персонал спорит о том, разбирать ли небольшую ëлку в прихожей, или оставить до конца новогодних, и ангел вдруг задается вопросом: «Почему Хонджун не наряжает еë?». Возможно, потому что живет один. И, кстати, да — где его семья? За всё это время ни одного звонка маме или чего-то подобного. Надо будет обязательно разузнать об этом. Ангел не уверен, стоит ли ему перестать заглядываться на виднеющиеся из-под свободной одежды татуировки Хонджуна, так цепко чернилами подхватывающими силуэт его руки и шеи. Судя по заинтересованной улыбке того, когда их взгляды пересекаются, пока что можно продолжать. Ангел устать не мог, а вот его подопечный умаялся знатно, в предновогоднюю субботу отдраивая свою студию. Поэтому, этим вечером Сонхва с расспросами решил не лезть и покорно принять в ленивые ночные объятия его сонное тело. А вот утром диалог завести удалось. Телевизор на кухне, ангелом включенный, транслирует без перерыва советскую новогоднюю классику. Кипящая вода ошпаривает чайный пакетик, когда едва проснувшийся Хонджун появляется в дверном проеме: —Ты старомодный. —А? —Телек. Выключи, по ушам жужжит. —Прости, — тыкает Сонхва пульт, не с первого раза слушающийся. — Но ты, в свою очередь, слишком прогрессивен. —Поподробнее, — мямлит в ответ, подливая молока в кружку и усаживаясь на диван. —Ëлку не ставишь. Почему? Хонджун замер, как от вспышки камеры. Взглядом повел влево вверх, брови невесомо дëрнулись. Он явно задумался, или вспоминал что-то, приятное или нет — трудно сказать. Ответ спустя долгие секунды молчания выглядел, как отмазка: —Не знаю. А что? Сонхва пожал плечами и отвернулся, чтобы убрать сахарницу и молоко на место. Чувствует, что, похоже, наступил на тонкий лëд. Хонджун такой напряженный и пристальный, снова свободной от кружки рукой к татуировке тянущийся, мог стать опасным и резковатым собеседником, разрушить хрупкий баланс их общения. —Ты бы хотел? — высокий голос из-за спины кажется тише обычного. Это внезапно. И отчего-то приятно. Трепет, как когда тебе открывают какой-то ценный секрет — не грязную сплетню, а что-то по-настоящему важное. Сонхва это предвещал всеми фибрами души, и отказаться не мог: —Да. Мне кажется, это было бы довольно уютно. —Ëлка довольно большая. Тут станет тесно. —И что? Это же не навсегда. И красиво. Да и время хорошо вместе проведём, а не как обычно. Ещё— Крепкие объятия со спины. Хонджун обычно обхватывал плечи поддерживающе и легко, а сейчас почти задушил бы, если бы Сонхва нужен был воздух. В позвоночник отдавалось его сильное, заполошное сердцебиение, теплом обволакивая. —Ты чего? — погладил по дрожащему предплечью, прося ослабить хватку, но не чтобы оттолкнуть. Хонджун чуть отстранился, и ангел повернулся лицом к нему, чтобы обнять в ответ. —Ничего. Просто радуюсь. Вряд ли такая простая ситуация должна вызывать восторг до слëз в глазах. Но, так уж и быть — «ничего» значит «ничего». Потом Сонхва всё равно обязательно всё выяснит. Хонджун возится на балконе слишком долго. Возвращается уже без сдерживаемой в вéках влаги и с огромной пыльной коробкой, замотанной скотчем. Поставить еë толком некуда, и приходится искать хрупкое равновесие на табуретке. Это еще не всё — следом он выуживает с балкона еще две коробки, наполненные звенящим и явно хрупким — новогодними игрушками. Четырехлапая подставка скрипит металлом, который, судя по всему, уже долгое время не раздвигали — ножки заедают, и ангелу приходится приложить немало усилий, чтобы это сделать. В основании после этого появились отверстия, чтобы вставить ствол искусственной ëлки внутрь и закрепить болтами. —Брат вечно закручивал их слишком сильно, так что приходилось вымаливать у отца WD-шку и выслушивать гору нотаций, — сообщает Хонджун с какой-то меланхоличной улыбкой и протягивает Сонхва пакетик с крепежом. —Родители были против ëлки? —Постоянно. Из-за денег, пространства в квартире, ненужности из-за возраста — куча причин. Даже из-за того, что пыль на игрушках оседает. —Хах, теперь твоя квартира выглядит, как маленький бунт этому. —Ошибаешься, — дождавшись, когда Сонхва приставит болты к отверстиям, Хонджун поднял штырь для нижней части ëлки и погрузил ее в подставку. — Огромный бунт. Ведь я живу здесь один, в переписанной на меня квартире. С семнадцати лет. Сонхва невероятно хочет узнать, как так вышло, хотя сразу понятно, что далеко не ссоры из-за новогоднего дерева в этом виноваты. Хонджун выглядит, как человек, который очень хочет рассказать, но в то же время очень умело боль маскирующий. Кажется, на самом дне его глаз проигрываются, как в архивах старой камеры, воспоминания. /2022 год. 16 февраля/ —Уже два года прошло. Может, хватит? Отец и мать оборачиваются на него, как колдуны, за которыми явился инквизитор — с гневом и страхом в глазах. К первому Хонджун уже привык. Они и до смерти брата не отличались позитивным нравом, но с тех пор, как в начались все эти бесплодные попытки возобновить расследование по делу в суде, доказать некомпетентность правоохранительной системы и всё остальное то, что скандалами и бесконечной нервотрëпкой выжигало светлую память о Бомджуне, оставляя лишь раздражение, стало совсем всё плохо. Раньше они хотя бы своего талантливого, безупречного и активно взлетающего по карьерной лестнице сына терпеть могли. Сейчас, оставленные в горе и наедине с неказистым подростком, особых надежд не подающих, они срывались по поводу и без. —Ты ничего не знаешь! — рявкнул отец, врезав по кухонной двери так, что фанера промялась и треснула. — Размалевал своё тело и думаешь, что самый взрослый и умный здесь? Под «размалевал своё тело» он, кстати, имел ввиду крохотную татуировку на лодыжке с ангельскими крыльями, запутанными в паутине, и надписью «Судьба» на английском. Хонджун сделал еë без какого-то скрытого смысла, просто чтобы почувствовать, как ощущается татуировка в одном из самых болезненных для ее нанесения мест — в конце концов, хороший мастер должен знать, как работает то, что он делает. Но это не главное. Видеть страх на лицах родителей он не привык. Они долго обсуждали что-то полушепотом до того, как перешли на крик, и теперь Хонджуну впервые интересно, что там за интриги. —Нам надо отсюда уезжать, — бормочет матушка, — как можно дальше. В маленький город, а лучше деревню. —Что? Нет, — реагирует Хонджун мгновенно. Ему всё равно, чем вызвана такая паника. Он только-только начал налаживать свою жизнь, развалившуюся из-за смерти Бомджуна — нашёл стажировку, начал общаться с людьми, находить новые хобби и увлечения. Конечно, по большей части всё это нужно было, чтобы забить пробел, ушедшим человеком оставленный, взять под контроль разваливающиеся руины привычного и собрать себя вновь, найти новый дом, новый фундамент. Но именно поэтому Хонджун и не собирается уезжать, чем бы не была обусловлена спешка родителей — у него только-только начало хоть что-то получаться. Они ничего не объясняли. И практически не звали с собой. Просто взяли свои вещи и уехали, связавшись с сыном после этого лишь единожды — чтобы записать квартиру на имя уже совершеннолетнего Хонджуна. /Настоящее время/ —Если вкратце, то они устали бороться с игнорированием дела брата в суде и уехали подальше, чтобы от всего этого избавиться. Ну и от меня подальше, потому что я, в отличие от них, смог новую жизнь начать. —Это здорово, наверное, — Сонхва потянулся за ещё одной веткой, чтобы прикрепить еë к стволу. — Ты сильный, что справился со всем этим. «Одного не понимаю. Зачем тебе ангел-хранитель, если ты уже прошел через нечто подобное и справился на все сто?» —Спасибо, я старался, — он притворно поклонился, хлестнув себя еловой лапой по боку. — И да, здорово, не сомневайся. Они не были ни хорошими людьми, ни хорошими родителями. Ни с чем в собственной жизни не справились, вот и сбежали. Но, вообще, давай не будем об этом. Хонджун, не дождавшись, когда хотя бы нижний ярус ëлки будет собран, открыл одну из коробок поменьше и достал пакет с гирляндами. Одну, самую старую с небезопасной на вид электроникой отверг сразу. Остальные, цветастую и тëпло-жëлтую, ткнул в розетки и взял в руки: —Какая больше нравится? Золотистые лампочки в правой руке мягко подсвечивали кожу, делая еë тон ещё более благородно-знойным. Это красиво. Но в отблесках на левой руке происходило настоящее искусство. Разноцветные огоньки отражались в потоке татуировки, как в неподвижной реке, распадаясь на коже и в чернилах на глубокие, завораживающие полутона. Сонхва еле сдерживался, чтобы не выключить свет и не посмотреть, как это будет выглядеть в темноте блэкаут-штор. А, собственно, зачем сдерживаться? Встаёт. Хонджуну же нравится, когда им вот так любуются. Два шага назад. Сонхва не раз замечал его наедине с отражением в зеркале с таким взглядом, будто перед его взором по меньшей мере божество. Рука мечется по стене. Колени чуть подкашиваются. Так почему бы ангелу не взглянуть? Выключатель щелкает. В ту же секунду Хонджун припечатывает его к стенке с двух сторон, всё ещё обмотанный по рукам гирляндами. Сонхва дëргает провод одной из них, выключая из розетки: —Цветная. Мерцание рассыпается по комнате, в глазах, между ними. Потухшая гирлянда отброшена на кровать, а яркую и мигающую ангел цепляет и ведёт ею выше, к рукаву футболки, задирая его. Разводы чернил под кожей словно оживают, гипнотизируют. И Хонджун прекрасно понимает, чем именно Сонхва заворожен: —Говорил, что не нравится. —Я передумал. Тебе идёт. По Хонджуну пробежали мурашки — невооруженным глазом видно. —Правда? Скажи, что именно нравится. —Они хорошо продуманы, — словами не выразить то, что Сонхва чувствует, и смущение совсем не помогает. — Мышцы выглядят по-другому. Да и в целом, это твоё. На уровне с оружием и твоей машиной. Характер... хорошо сочетается. Хонджун пристально вглядывается ангелу в радужки, словно выискивая там что-то. Подвох? Лукавство? Лесть? Сонхва не знает, что именно, но сейчас даже контролировать не может красноту своих щёк и прикрытую рукой улыбку. Вдруг, Хонджун опустил голову и нервно рассмеялся: —Если честно, я подумал, что снова чем-то расстроил тебя, и ты хотел уйти. —Что? —А почему ты удивлен, звëздочка? Глазки выпучил, — прижимание к стенке сменилось ещё одними объятиями. — Эти дни были тяжелыми не только для тебя. Это признание что-то надломило в груди ангела. С самого первого дня Хонджун старался быть сильным. И честным. И то, что Сонхва на секунду подумал, что они могут быть равны — нет. Кое-кто из них сильнее ментально в десяток раз, смелее и умеет признаваться в ошибках, и этот кто-то уж точно не ангел, который всё ещё застрял в том самом первом дне, потерянный и с руками на шее своего единственного человека. «Зачем тебе ангел-хранитель? Особенно такой, как я?» —Ладно, прости, правда. Мне пора перестать так много думать, — Хонджун отстраняется, но проводит гирлянду за талией Сонхва, притягивая его обратно к центру комнаты. — Иначе мы никогда ëлку не соберем. Колючки трутся о кожу Хонджуна, и она оказывается на удивление нежной — моментально расцветает розоватыми царапинками, и Сонхва настаивает на том, что тот пожертвовал видом на татуировки и надел кофту с длинными рукавами. Он нехотя соглашается, но, сразу же сняв футболку, слишком долго и медленно копошится в шкафу, выставляя напоказ всё, что под ней. Старые и хрупкие елочные игрушки оставляли блëстки на его руках. Повесив очередной шарик, Хонджун потянулся к щекам ангела и измазал их в блëстках тоже, сделав ещё больше похожим на кого-то неземного. Сонхва уже мысленно считал дни, которые уйдут на то, чтобы от этого кожу оттереть, но его человек выглядит таким счастливым, что это маленькое неудобство меркнет на задворках среди других совершенно неважных вещей. Хонджун долго рассуждает о том, что не до конца понимает людей, любящих однотонные дизайнерские ëлки, ведь в них слишком мало настоящей, «душевной» красоты, которая в таких вещах должна быть, и Сонхва соглашается, попутно цепляя за ветку шарик с символом змеи, хотя наступает год, вообще-то, красной огненной лошади. —А ещё брат постоянно дразнил меня за то, что я ниже ёлки. Хонджун сидит на коленях, выуживая со дна коробки серебристое навершие в виде большой серебристой звезды. Ангел интуитивно глядит на верхушку дерева, и отмечает, что выше еë на пол головы. —Всё ещё скучаешь по нему? Бомджуну. —Я не упоминал его имя. Ни разу. Вопреки сказанному, он не выглядит удивленным. Водит кончиками пальцев по навершию, заинтересовано поглядывая на Сонхва снизу вверх. Ангел в словах не находится, растерянно моргает, понимая, что его раскусили. В конце концов, историю поиска в браузере посмотреть не сложно. Особенно когда на все устройства у тебя один аккаунт. Глупо было полагать, что Ким Хонджун не понял, чем все эти дни Сонхва занимался. Он медленно встает, сменяя любопытство белозубой, самоуверенной ухмылкой. Ангел не знает, в чем именно, но этот человек только что победил. —И нет, не скучаю. Перерос. Макушка Хонджуна тоже выше елки, даже когда на ней оказывается серебряная звезда.

***

Утром 31 декабря раздаётся звук, который Сонхва за выходные уже успел позабыть — будильник. Выворачиваться из объятий Хонджуна с каждым днём становилось всë тяжелее. Притяжение между ними росло и накаливалось, но никуда не выливалось. Использовать рельефную грудь своего человека в качестве подушки, пока он перебирает пальцами черные волосы или поглаживает спину — вот, что было пиком их телесных взаимодействий на данный момент. Ангел, вдруг осознав этим утром, что этого становится недостаточно, сам своих мыслей пугается. Любоваться Хонджуном — это одно. Он сам своё тело любит и показывает его с неподдельным удовольствием. Чувствовать, как при виде сонного Хонджуна с оголëнным торсом и бархатистым утренним голосом что-то нетерпеливо дëргается внизу живота — это другое. И Сонхва не уверен, насколько ему можно это испытывать. Нельзя, очевидно. По крайней мере, он всё ещё думает, что не заслуживает. Нежиться на обдающей теплом и кожей мишени своей холодной щекой, борясь с желанием прильнуть губами к шрамику в самом центре... —Доброе утро, звëздочка, — выключает Хонджун будильник, притягивая ангела к себе наверх поближе. — Я обещал тебе сегодня что-то особенное, помнишь? —Да. —Чудно, — крепкие руки обвиваются вокруг талии. — Но сначала придется поработать лопатой. —...Что? —Нам понадобится машина, а за те дни, что мы с тобой тут провалялись, еë завалило снегом. Ладно. Возможно, в том, чтобы не уставать и быть вечно холодным есть свои плюсы. К моменту, когда «Жигули» была освобождена из плена сугроба, наступил уже поздний день. Хонджун критично промял бампер, оценивая жёсткость подвески, проверил шины, боковые зеркала, и, наконец, повернулся обратно к ангелу: —Отлично, тут всё в порядке, — протягивает ключи от квартиры, — А теперь, пока я копаюсь в капоте, сгоняй за ковшом на балкон, пожалуйста. Он не очень тяжёлый. —Ковш? Что ты имеешь ввиду? —Ну, «ковш». Глубокое автомобильное кресло, которое крепче тело пассажира фиксирует, шею, голову. Было бы здорово иметь два, конечно, но сейчас я уже нигде не достану, прости. Сонхва не совсем понимает, к чему всё идёт, но просьбу выполняет. Хонджун без труда меняет водительское сиденье, закрепляет надежно и проверяет, делая круг вокруг дома. Глушит машину и спешит обратно домой греться. Ангел весь день на иголках. Предвкушение, чувство неизвестности не даёт усесться на месте, царапает череп на грани неприятного. Человек же при этом спокоен, как удав, и молчалив, как партизан. Ничего не обещает и не объясняет, просто говорит ждать ночи и сидит в телефоне, лениво расплывшись под одеялом. Треклятый чай с ромашкой не помогает от нервов, когда твой жизненный спутник — Ким Хонджун. Только когда на часах уже одиннадцать вечера — час до нового года — Хонджун вываливает на ангела серый костюм с ярко-синим лейблом «NASA» на плече: —Одевайся, звëздочка.

***

Новогодняя ночь снежная и тëмная, хоть глаз выколи. Но Сонхва не настолько радикален — сидит, вжавшись в переднее пассажирское кресло спиной, пожëвывает нижнюю губу и вглядывается в изрытые колдобинами сугробы леса. Откуда в кромешной чаще вообще есть дорога ангел более-менее понял. Хонджун неразговорчив, всё пытается сохранить какую-то атмосферу, пока фары пëстрого «Жигули» прогоняют светом метель впереди, поэтому ничего не объясняет, но Сонхва припоминает, что здесь неподалеку — центр тушения лесных пожаров, а едва целая колея здесь, должно быть, проложена для пожарных машин. Для огромных полноприводных грузовиков, чёрт возьми, а не для этого цветастого корыта! Но Хонджун, как всегда, выглядит в себе очень уверенным. Свежие следы от других шин на снегу тоже добавляют шансов тому, что они хоть куда-нибудь доедут. Но пока что, жëсткая подвеска не спасает от подпрыгиваний на каждой кочке, а Сонхва начинают одолевать мысли о том, что он, как ангел-хранитель, ничего не сможет сделать, если они здесь застрянут. Но, вскоре, Сонхва слышит под колëсами доски, а в темноте различает свет других фар. —Кэп! Уж думали заглох по дороге, — Хан протягивает руку в открытое окно для громкого хлопка. —Хах, не дождетесь, — Хонджун здоровается, открывает дверь и кивком приглашает Сонхва следовать. Пахнет морозом, костром и мясом. Где-то на краю зрения стайка парней крутится у мангала и машет, встречая новоприбывшего. В другой группке людей, к которой они направляются, Сонхва видит знакомое лицо. —Кто не успел, тот опоздал, Ким Хонджун, — со свойственной себе беспристрастностью заключает Шура, держа в кулаке несколько спичек. — Приехал за пятнадцать минут до полуночи и всё ещё хочешь претендовать на Новогодний круг? —А ты проницательная, — подмигивает Хонджун, зализывая назад осветленные прядки челки. Его самым очаровательным образом покусал за щëки мороз, и теперь он выглядит, как настоящая мечта — собранный, искрящийся каким-то сдерживаемым предвкушением, как будто прямо сейчас явится Дед Мороз. — Дай шанс, Шура. Девушка закатывает глаза, но тянется к рюкзаку. Хонджун сделал шаг назад, за шею притянул к себе Сонхва и прошептал на ухо, облаком пара обжигая: —Помоги мне вытащить короткую спичку. И, обещаю, почувствуешь себя живее всех живых. По ангелу пробегает новая волна дрожи предвкушения. Он неуверенно подходит к Шуре, и, прощупывая границы своей вседозволенности невидимки, раскрывает еë ладонь. Придерживает за головку нужную спичку и, когда девушка поворачивается обратно к компании, Хонджун хватается за ту же. —Юху, кэп, да ты крут! Второй год подряд побеждаешь, я даже немного завидую, — дует губы Хан, теребя в пальцах длинную палочку. —Меньше трëпа. Семь минут до полуночи, — отрезает Шура. Он хватает Сонхва за руку и ведет обратно к машине. Снег хрустит под колëсами. В салоне начинает играть яркая, но не громкая музыка. Хонджун не может перестать улыбаться, и на немой вопрос ангела, наконец, отвечает: —Открываем сезон дрифта на льду, но это меньшее, о чем тебе стоит думать. Сосредоточься на эмоциях. И на мне. Будет очень красиво. Сонхва недоверчиво тянет: —Дрифта? На льду? И только сейчас подмечает это. Снегопад перестал. Звезды и луна очертили частоколом леса чуть царапнутое колеями, но идеально ровное место — замерзшее озеро. От вида природного зеркала в плену у зимы и деревьев захватывает дух, и в серых радужках плещется голубой свет самого неба с бликами желтоватых фар машины. Машины, которая вдруг срывается с места. Сонхва вжимает в сиденье, и от неожиданности он снова вздыхает. От страха, как и в прошлый раз, но сейчас это не ощущается болезненно. Скорость кренит его в разные стороны, приходится судорожно держаться за дверь, потому что одного ремня катастрофически не хватает, но это и будоражит. Снег разлетается в разные стороны, мельчайшие его осколки отражают каждый лучик света. Каждый поворот и занос тормошат что-то внутри, напоминая, каково это — чувствовать, как адреналин сжимает твои лëгкие и отпускает их, только чтобы снова заставить втянуть внутрь воздух. Воздух, который пахнет Хонджуном. Его профиль в полутьме выглядит чарующе. Улыбка, хищноватая, но искренняя и веселая, надламывает что-то внутри. Хочется забыть о страхе. О тревоге. О мыслях и о прошлом, что терзали горло с усердием и навязчивостью простуды. Зачем это всё, когда можно вот так — ощущать скорость, пульсирующую по всему телу, жар, то ли от печки и двигателя, то ли от человека рядом, и быть, быть с Ким Хонджуном, жить вместе с ним, а не существовать, разделять биение восторга от момента, который, кажется, не может стать прекраснее. Но он становится, когда огни фейерверков озаряют небо над ними. Как цветастая гирлянда. Подобные ещё мириаду звездочек в бескрайнем космосе. И такие же яркие, как то чувство, что расцветает в груди, когда их с Хонджуном взгляды пересекаются. Он резко выворачивает руль. Их снова заносит, но правильно, управляемо, заточая полностью в разукрашенные фейерверками брызги снега. От поворота Сонхва снова съезжает в кресле, наклоняясь сильно влево. И Хонджун этим мгновенно пользуется. Цепкие пальцы разворачивают голову ангела к себе, и они сталкиваются в поцелуе. Время словно замедляется. Всё перестаёт существовать на секунду, кроме них. Одного на двоих воздуха, ледяного и сладкого. Вцепившихся друг в друга губ, так, будто это не первый, а последний раз. Терпкий, медовый вкус языка Хонджуна, которым тот украдкой толкается ближе к Сонхва, продлевая мгновение. И биения сердца, настоящего, трепещущего на всю грудную клетку, и, кажется, на весь мир. И ангел понимает, что не хочет, чтобы это мгновение заканчивалось. Ни за что. Хонджун отстраняется быстро с влажным звуком, когда обнаруживает себя в долях секунды от аварии. Среагировать успевает — тормоза взвизгнули, напряглись до дыма, в последний момент выровняв корпус машины. Ещё пара метров — и они бы разбились об крутой берег, покрытый острыми корягами и обломанными стволами деревьев. Он рвано выдыхает со смесью восторга и облегчения, выезжает с озера обратно на берег под ликование толпы. Но из машины не выходит — лишь сдержанно машет всем рукой, прощаясь, и выезжает обратно на дорогу, ещё быстрее, чем в прошлый раз.

***

Напряжение в воздухе стало настолько насыщенным и плотным, что его можно было бы потрогать. Но ангел не стал бы — сейчас в его интересах не исследование тяжёлой, покрытой бензиновыми разводами пустоты между телами, а еë немедленное преодоление. Не успевает замок входной двери закрыться, как Сонхва ныряет руками Хонджуну под куртку, притягивая к себе за талию, и целует. Чувствует, как всё ещё холодная от зимы рука зарывается в его волосы, стирая последние миллиметры расстояния. Хонджун глухо смеется, собой обжигая, и проводит языком по зудящим от нетерпения губам: —И насколько далеко моя звёздочка хочет зайти? Заполошное сердцебиение отдается в висках. Тело горит, закипает, растворяя в белках серую радужку. Низ живота распален до жарких спазмов, и Хонджун прекрасно это видит, блестит глазами игриво, своим вопросом лишь больше раздразнивая. —Не слышу ответа, мне остановиться? — Не просто раздразнивает. Властью своей упивается, как будто у самого ширинка не скрипит от напряжения. —Очень, очень далеко, что угодно, только не прекращай, — и ангел снова тянется за поцелуем, словно если он перестанет касаться его, то снова умрëт. Хонджун стаскивает верхнюю одежду и, не отрываясь от Сонхва, тянет их в ванну. Горячая вода из крана контрастирует с замершими пальцами, но дернуть за кофты и стянуть их друг с друга получается очень быстро. Как только торс Хонджуна сатиново замерцал в полутьме желтых мерцающих лампочек, ангел обхватил его плечи и накрыл губами шрамик на мишени, как мечтал все последние дни. Тонкие чёрные линии кругов завораживали, как спираль гипноза — он провёл по ним кончиком языка, двигаясь от меньшего к большему, и наткнувшись на тëмную бусинку соска, прильнул к ней. Влажные звуки поцелуев смешивались с высокими стонами над головой, и Сонхва от такого конкретно вело. —Ты голодный, да? Насколько? — Хонджун едва сдерживает возбужденную дрожь в голосе и давит ангелу на плечо, медленно опуская ниже. Он становится коленями на мягкий коврик, смотрит наверх совершенно осоловело, к паху лицом притираясь. — Я не люблю, когда мне не отвечают, Хва. —Очень, — казалось бы, просьба отвечать должна держать сознание Сонхва на плаву, но нет. То, о чем должны были быть слова, только сильнее омут жажды закручивало, и хотелось сойти с ума прямо сейчас, услышать ещё что-нибудь, — прошу, не переставай говорить. —А что ты хочешь слушать, м? Похвалу? Пошлости? Унижения? —Первые два, — вырывается уже бессознательно. Ангел зубами игрался с пуговицей на джинсах, мимолетным трением принося больше раздражения, чем разрядки, только больше подпитывая общий их накал. Скользнул пальцами к молнии под грубой джинсой и надавил, потянув бегунок вниз. —Ты прекрасный до ужаса, звëздочка. Просто невероятный, — Хонджун зачесывает его челку назад, на мгновение от себя отстраняя, щелкает пуговицей и прижимает обратно, щекой того проезжаясь по пятнышку проступающей сквозь ткань смазки. — С членом во рту будет еще лучше. Побудешь хорошим для меня, Хва? Сонхва смог лишь кивнуть, от желания начав задыхаться раньше, чем когда дрожащими пальцами дëрнув боксеры вниз сразу пустил в себя почти всю длину. Ни одной мысли — только слабый привкус Хонджуна на языке и его довольные стоны над головой, которые он даже не пытается сдерживать. Это тоже работает как похвала, заставляя стараться больше, плотнее обхватывать зацелованными губами напряженную плоть, дразнить чувствительную уздечку, ещё выше звуки выбивая. Пальцы царапают по низу его живота, розовые следы переплетаются цветом с витиеватыми татуировками, и теперь хочется сделать это специально. Сонхва обхватывает член рукой, продолжая двигать ею, но сам приподнимается и тянется поцелуем к тату цветка, лишь контурами проступающими на коже. Хонджун проглотил короткий вдох боли, но не остановил, позволяя разукрашивать розы красными пятнышками засосов. —Ты хочешь красиво, да? Ангел кивает, отпечатывая ещё один поцелуй на бледном бутоне. —Хорошо. Давай сделаем красиво. Хонджун осторожно опускает его обратно, левой рукой придерживая под челюсть, и снова толкается в горячую узость рта. Бëдрами опирается об борт ванны и слишком медленно, полностью сам задаёт темп — притягивает, упирая Сонхва носом в лобок, и отстраняет, выскальзывая почти полностью. По стимуляции это не сравнится даже с торопливой рукой ангела, но стоит взглянуть в зеркало справа, и мотив становится очевиден. Подтянутое тело с чернильными разводами, разукрашенными красным страстью и желанием. Одна рука блуждает по груди, нарочно задевая тëмные набухшие соски, показывая себя во всей красе. Ангел на коленях хватается за него, как утопающий, и с упоением вторит его движениям, то проскальзывая языком по самому основанию, то оставляя на кончиках губ лишь блестящую от влаги головку. От этого невозможно оторвать взгляд. Сонхва выглядит порочнее греха, когда наклоняет голову в сторону, чтобы рассмотреть отражение лучше, и член начинает упираться ему в щëку, слегка оттягивая еë изнутри. —Умница. Просто прелесть. Говорил же, тебе идёт делать минеты. С твоим туманным взглядом заводишь мгновенно. Воспоминание о том, как про те же глаза в том же зеркале Сонхва подумал «не красиво» и «жутко» даже не всплыло в сознании. Единственное, о чём ангел мог думать: —Хочу больше. Хонджун нащупал в ящике у раковины флакончик смазки и задел дыханием самую мочку Сонхва, шепнув: —Хорошо, звёздочка. Хонджун подхватил его под колени, заставив себя обнять, и перенёс на кровать. Гирлянда — единственный источник света в темноте, ведь за окнами непроглядная ночь, снова подëрнутая пургой. Ангел облегченно выдохнул, когда его освободили от остатков одежды. Тело под ней пульсировало, лишенное внимания, но Хонджун, повернув его на бок лицом к себе и щелкнув бутыльком лубриканта уже вот-вот должен был помочь с этим. Нетерпеливо раздвинув его бедра, скользнул одним пальцем внутрь. Сонхва протяжно ахнул, спрятав лицо в сгиб плеча Хонджуна. Ногти заскребли по его спине, снова оставляя тëмно-розовые полосы. Голос, больше томный, чем успокаивающий, отдавался в висках в такт мокрым звукам внизу: —Расслабься, Хва, это будет приятно. Я знаю, как сильно этого хотел. И гораздо дольше, чем с момента поцелуя. И я тоже хотел, даже не представляешь, как. Ангел закидывает одно колено на Хонджуна, ближе притираясь возбуждением, и правда слегка обмякает. Но второй, а потом и третий пальцы снова заставляют его царапнуть спину, укусить за тонкую кожу шеи и за ухом, чтобы выплеснуть напряжение. Хонджун убирает ему челку со лба татуированной рукой, когда отстраняется, чтобы поцеловать, и Сонхва тянется губами к обвитому рисунком запястью, начиная сгорать в языках этого чëрного пламени. Мышцы сводятся обратно уже гораздо медленнее, а ощущение пустоты без пальцев внутри кажется непривычным, но Хонджун сцеловывает со лба расстроенную морщинку и ставит ангела на колени на край кровати, сам заходя назад. Бедра дрожат, едва удерживая нужный угол, но Хонджун снова сделал красиво, и сопротивляться бесполезно. В черном как зеркало окне их силуэты, подсвеченные огнями гирлянды. Темнеющие глаза Хонджуна за плечом, его татуированная рука, придерживающая торс ангела, и вторая, тянущаяся к низу живота, прокладывающая щекотную дорожку до истекающего смазкой члена. Сонхва, зацелованный, с подтëками слëз на виске, готовый вот-вот разбиться... —Прекрасный, — мурлычет прямо в шею Хонджун и медленно, но уверенно толкается внутрь. Ангел чувствует, как распадается на тысячи осколков, собираясь обратно лишь для того, чтобы таять в контроле Хонджуна. Его крепкое объятие, ритмичные, быстрые толчки, в такт рукой повторяемые, губы, рассыпающие по шее мягкие поцелуи и отражение в окне, где они похожи по меньшей мере на дьявола и бога, где человек — самый желанный, единственный искуситель. Каждая вспышка от стимуляции внутри ощущается, как маленький фейерверк, расплывающийся под кожей, по мышцам, по голове. Этого становится всё больше с каждой секундой — Сонхва упирается затылком в плечо Хонджуна: —Я уже... И не успевает договорить, дугой выгибаясь, когда кончает в его кулак. Поистине «маленькая смерть» — ангел обмякает, не в силах больше на ногах удержаться, но Хонджун, придерживая, кладёт его грудью на кровать и вжимается в последний раз, вязким жаром наполняя до краёв. Хонджун говорит ещё что-то и целует нежно, но Сонхва уже мало что помнит, кроме того, что из объятий выпускать его не хотел.

***

Утро — а точнее поздний день — встречает негой и легким головокружением. Постельное бельё явно отличается от того, что было вчера, но когда и почему они успели его поменять? Ах, точно. Вчерашняя ночь фрагментами всплывает в голове. Ангел чувствует, как краской заливается, но вдруг снова не ощущает ни дыхания, ни сердцебиения. А потом видит его. Хонджун заходит в комнату расслабленный, видимо, после душа — сидит в телефоне, потягивает чай с молоком из любимой кружки, из одежды — только обмотанное сильно ниже талии полотенце, чудом на пол не падающее. Цветы татуировок — сливово-алые, напоминают синяки. Спина и живот в неразборчивой сетке розоватых царапин. Шея в укусах. Ему идут следы страсти, но внутри ангела мгновенно расцветает тревога, перерастающая в настоящую панику: —Хонджун... —О, доброе утро, — он ставит кружку на стол, улыбаясь. — Как спалось? —Я не ангел. Хонджун, не переставая улыбаться, потеряно хлопает глазками: —Что, прости? —Я не ангел, Хонджун. —С чего ты решил? После вчерашнего? —Вчерашнее, всё вот это. И той же ночью, когда мы чуть не разбились в аварии из-за того, что я не хотел прерывать поцелуй, — Сонхва отползает по кровати назад, сбивая подушки и простыню в мешанину. — И ещё раньше, когда у тебя украли вещи, и я ничего не смог с этим сделать. —Но я же цел, и ничего страшного не, — договорить он не успевает. —Я мог и пытался тебя убить, Хонджун.