On my way to Hell

///24 октября. 2025 год/// Необычный запах для вечеринки. Непривычно. Вместо тел, алкоголя и духоты — свечи. Это ведь типичный загородный дом. Какой-то богатенький сынок уже пятый раз за два месяца празднует здесь начало учебного года, и уж точно не отмаливает похоть и чревоугодие после своих грязных тусовок. Интересно. Сан покачивает полупустую бутылку дешевого пива в руке, закинув локти на спинку дивана за собой. Дëргает рассечённой бровью в такт безвкусной музыке. Блондинистые волосы, выбритые по вискам, уложены назад в дерзком беспорядке. В джинсах и плотной оверсайз-ветровке здесь должно быть жарковато, но ему, на самом деле, всё равно. Особенно когда Уëн, не заботясь о том, что их без труда заметит любой желающий, залезает к нему на широко расставленные коленки, блестя осоловелым взглядом. Его мальчик уж совсем заскучал здесь, когда Минги отвели в пустую спальню отсыпаться. У дружка Уëна развилась какая-то парадоксальная непереносимость алкоголя в последнее время, надо же. У самого Уëна нет проблем с тем, чтобы напиться и найти общий язык с любым человеком в комнате, но вешается он именно на Сана, сжимая щёки руками, заставляя посмотреть на себя: —Сан-и, давай уйдём. Мне тут надоело. —М-м, хочешь уйти? Куда же? —Не знаю, просто подальше отсюда. И Минги больше с собой не звать. Толку от него, если он выключается после пары шотов? Сан негромко смеётся, отставляя банку на деревянный подлокотник. Его руки ложатся на тонкую талию Уëна и скользят ниже, сжимая ягодицы. Тот коротко ахает — тело напрягается, но с некоторым усилием расслабляется вновь. —Если хочешь уйти, поцелуй меня. И я всё устрою, — Сан закусывает губу, призывно заглядывая Уëну в глаза. Его прекрасные, симметричные глаза, в глубине которых так и плещется нерешительность, хотя выражение лица вовсе не изменилось за всё это время. Спустя пару мгновений раздумий, Уëн наклоняется к его уху, мажа небрежно губами по щеке: —Но если мы уйдём отсюда вдвоём, я смогу дать тебе гораздо больше, чем поцелуй, разве нет? —Хах. Рискованная ставка, ангелок. Сан хватает Уëна за горло, разворачивает и рывком впечатывает в стену позади себя. Иллюзия рассыпается. Люди, дом, Уëн — всë исчезает. Вокруг сплошная, тëмная пустота. В следующее мгновение, Сан обнаруживает себя горящим заживо. Это больно, кто бы мог подумать. Но он даже не вскрикнул — слишком банальный прием, ожидаемый. Смотрит на свою руку — кожа бурлит, краснеет, чернеет и возвращается в норму за секунды, даже не успевая покрываться пузырями. Но вокруг всё ещё иллюзия, и хоть разбить бесконечный огонь в пустоте так же легко, как не самый правдоподобный морок вечеринки, не получится, можно убедить себя в том, что боли от пламени просто не существует. На это потребуется некоторое время и ментальное усилие. —Тратишь драгоценные секунды моей слабины на осуждающее молчание? — Сан находит в себе силы посмотреть вперед. Юнхо стоит в своём неизменном кожаном пальто в паре метров напротив, сложив руки на груди с такой кислой миной, что аж тошно стало. А Сан, на минуточку, всё ещё горит живьём. Вот настолько взгляд ангела невыносимый — сделал хуже и без того отвратную ситуацию. —Ты словами всё равно не понимаешь. Сколько раз я просил не вмешивать в эти чëртовы игры Минги? —Юн, ты, почему-то, каждый раз забываешь, что портить жизни — это моя работа. —Жизнь. Одну конкретную жизнь. И уж точно не Минги. Огонь перестал кусаться. Ангел знает об этом, чувствует собственное измерение идеально, поэтому притворяться нет смысла. Да и Сан по натуре своей честный — расправляет широкие плечи, щелкает позвонком на шее, разминая еë: —Мне кажется, ты себя недооцениваешь. Не думал вместо того, чтобы пытать чужих демонов, просто явиться к своему человеку и объяснить, что к чему? Уверен, он тебя поддержит во всех светлых начинаниях. —Ты ничего о нас не знаешь, — рявкнул Юнхо и потушил вездесущее пламя. В этой пародии на Ад больше нет смысла, потому что теперь любой источник боли в иллюзии будет Сану нипочем. Кроме одного. Черная пустота сменилась на серую. Бесконечные, бесформенные бетонные постройки окружили их — пол ушёл из-под ног, и демон почувствовал, как отправляется в свободное падение. По бокам с бешеной скоростью пролетали пустые окна в монолитных, местами разрушенных стенах, лестницы и мосты. Он с Юнхо и через это уже проходил, когда тот в очередной раз пытался нащупать его страх и пришел в выводу о том, что высота — самая слабая точка в сознании Сана. Тот зажмурился, отвлекаясь полностью на то, чтобы избавить себя от иллюзии неконтролируемого полëта, но едва ли тело перестало безвольно болтаться в воздухе, как по животу попал увесистый удар ноги. Настоящая драка с ангелом — вот, что всегда больно. Но хотя бы честно, без паршивых игр с восприятием. Юнхо выше. Его физическая сила на том же уровне, что и у всех хранителей — сверхъестественном. Но махать кулаками он не умеет — Сан не знает, кем тот был в прошлой жизни, но каждый раз, когда Юнхо пытается его таким способом отвлечь, ему начинает казаться, что все самые красивые свои приемы он подсмотрел в фильмах или дешевых сëнен-аниме. Сам он ангелу противоположность — хоть и ниже чуть ли не на голову, но шире в плечах, крепче и с реальным опытом в том, как и куда нужно бить. Стена за спиной трещит от того, с какой силой Сан в неё влетел. Каменная крошка сыпется в бездну. Демон едва отряхивается от неё и отталкивается, чтобы проехаться обмотанным в бинт кулаком Юнхо по виску. Тот неудачно отшатывается, пропуская ещё пару ударов, и усилием воли воздвигает между ними с грохотом вырастающую из-под ног стену. Сан глухо смеётся и, совсем осмелев, проходит сквозь неё: —Моё сознание не такое слабое, как у людишек, ангелок. На меня эти фокусы не— Юнхо не даёт ему договорить, впечатывая едва показавшуюся из недр иллюзии спину в пол. Сан резко переворачивается, ставит подножку — секундная заминка позволяет демону оказаться сверху, зажать тонкие запястья Юнхо у него над головой. Задавить своей тяжёлой энергией. За его поражением всегда приходится наблюдать с ноткой злорадства, чтобы не проникнуться ненужной жалостью. Вот он, неподражаемый ангел-хранитель, оказывается таким же бессильным перед демонической аурой в своём собственном мирке. Теперь именно ему придется напрячь мозги, чтобы вырваться. Впрочем, Сан не даст ему заскучать: —Зато ты о нас многое знаешь, раз целоваться полез, чтобы попытаться меня обмануть. Ты в курсе, что от тебя фонит воском за километр? —Всяко лучше, чем ржавое железо, — кашляет Юнхо, словно пытается выплюнуть запах демона из лëгких. — Да и ты всё равно каждый раз ведёшься. Мне уже даже интересно, почему. —Привычка. Не могу терпеть, когда кто-то лезет на меня или Уëна, в любом смысле этого слова. Поэтому даже злиться на тебя не могу толком. Ты же тоже просто делаешь, что должен, верно? Ангела не смягчает невинное выражение лица Сана с надутыми губами. Его попытка вырваться наконец увенчалась успехом — он пихает того коленом в бок, сбрасывая с себя. Сан остаётся лежать на бетонном полу, мечтательно раскинув руки в стороны, созерцая бесконечное нагромождение серых коробок зданий над собой: —Ладно, я правда задолбался, Юн. Выпусти. Всё равно не сможешь держать меня тут долго, — трет глаза, жалея, что тратил своё время на бессмысленное сопротивление, а не на попытки вернуться в реальный мир. —Мне нужно, чтобы ты не задолбался, а прекратил мне мешать, — Юнхо стоит рядом, сунув руки в карманы тëмно-синих брюк. Позëр — добавил ветер, чтобы чёрные волосы и полы костюма чуть колыхались, как в пафосном моменте киноленты. — Почему тебе вообще есть дело не только до Уëна? —В том-то и проблема, что мне есть дело только до Уëна, — улыбается Сан по-кошачьи и дергает ангела скучающе за штанину. — Представь, какими хорошими друзьями они могли бы стать, если бы не ты. Зануда. —Хватит. Если не хочешь раз за разом огребать и быть запертым в мороке — отвали от него. У тебя в любом случае ничего не выйдет. —Ладно-ладно, убедил. А теперь выпусти. Юнхо качает головой и уходит. Стук невысоких каблуков его ботинок разносится эхом по масштабным пролëтам измерения и начинает медленно сливаться с ритмом музыки. Сан просыпается от того, что мягкие, пухлые губы Уëна напористо впиваются в его. Глаза прикрыты, но из-под ресниц блестят осоловело, когда тот толкается языком чуть не в глотку, вылизывая чужой рот словно в первый и последний раз. Юнхо может быть сколь угодно искусен в своих иллюзиях, но ему никогда не передать ту жажду, то желание, с которым Уëн вопреки всему целует Сана, сгребая в охапку короткие светлые волосы на затылке. Настоящий Уëн никогда не напрягается от неловкости, если его за задницу ближе к себе притянуть, и стонет от удовольствия, отстраняясь только тогда, когда уже практически задыхается. —Мне показалось ты заснул, — лепечет он влажными от ласк губами, убирая с лица взмокшую блондинистую чёлку. — Всё хорошо? —Да. Просто задумался. ///13 сентября. 2022 год/// —Может, бросишь? Уëн смеётся, выдыхая в сторону облачко дыма, и сильнее сжимает его руку от тепла, что по груди от этой ласковой просьбы разносится. Сан от такого едва слышно шипит. Костяшки грубо, но заботливо перемотаны бинтом после вчерашней потасовки. Вот так и защищай своего любимого Уëна от очередных издевательств и приставаний в школе — затискает потом сбитые кулаки так, что ещё больнее сделает. Всегда так было, с самого детства, как они познакомились — мама тогда маленького Сана сильно наругала за драку в школе, но когда узнала, что тот за другого мальчика заступался, смягчила свой гнев. Закат в цвет розоватых пятен на белой марле красит небо. Уëн тушит недокуренный бычок об ближайшую мусорку, оборачивается на Сана и играет бровями, улыбаясь так счастливо, что сердце тает: —Так и скажи, что хочешь, чтобы мои губы чем-нибудь другим были заняты. Лицо Сана мгновенно краской заливается и озаряется смущенной, неконтролируемой улыбкой — второй рукой приходится еë прикрыть, спрятав невольно проступившие ямочки на щеках. Но от лукавой ухмылочки Уëна взгляд всё равно отвести не получается — он слишком красивый. Уже отросшие светлые волосы, которые они в блонд вместе красили оттого, что Уëн Сана на слабо уломал, хотя на самом деле просто боялся это один делать. Абсолютно симметричное лицо, настолько, что кажется невозможным — всегда чуть прикрытые веки дурманяще глубоких карих глаз, выразительно надламывающиеся во время смеха брови, пухлые губы с одной-единственной на всё лицо родинкой, ближе к правой стороне лежащей. Сану иногда не верилось, что этот человек реален, что ему дозволено вороний профиль его наблюдать и трогать. Целовать... —Сан-и, щас слюни потекут. —Ой, прости, — встряхнул головой тот под ещё один самодовольный смешок. Изрисованные граффити гаражи плыли мимо, утопленные в омытой дождём золотой листве. Пахло сыростью города, сигаретами и мятной жвачкой. Откуда-то слышалась игра на гитаре — какая-то лëгкая, душевная мелодия. Всё было так хорошо и спокойно. Уëн рядом казался таким счастливым, что закопанное в глубине души Сана беспокойство практически перестало зудеть. Все царапины под длинными рукавами его первой любви давно зажили. Все обидчики в очередной раз убедились в том, что буллинг Уëна никому с рук не сойдёт. Все уголки рта уже давно исследованы, и нет никакого стеснения или стыда в поцелуях, разделённых в укромных уголках и безлюдных тропинках. Остался всего год в прежнем классе, и все ублюдки, которые позволяли себе руки и языки распускать в сторону тех, кого своими мишенями считали, посваливают в шараги или на улицы, а Сан с Уëном останутся. Остались бы... —Погнали на крышу? — Дëргает Уëн их в сторону подъезда, когда Сан в их бесцельной прогулке хочет обойти дом. —Что? Нет, зачем... —Да ла-а-адно, ты что, у мамы один что-ли? — Остаётся непреклонным. — Закат посмотрим. Может, даже луну и звезды. Кëнмин увлëкся документалками про космос, постоянно на всю громкость в гостиной врубает, так что я теперь всё о созвездиях знаю, кажется. —Это всё равно как-то неправильно. Да и как мы попадём в дом? —Мы? Значит, ты со мной? — Сан обречённо кивает. — Тогда смотри и учись. Уëн набирает случайный код от домофона и на вопрос «Кто там?» отвечает «Я». На четвёртый раз, это срабатывает. Это даже не хрущевка — какая-то молочно-белая с коралловыми полосами семнадцатиэтажка, дверь на крышу которой была просто насмешкой, между прутьями которой протиснулся даже широкоплечий Сан. Серость лестничной клетки без труда выпустила их на ветер и обнажила беззащитный вид ощетинившегося вечерними огнями района. Уëн подошёл практически к самому ограждению. Сан высоты побаивался, а тут еще и парапет настолько высокий, что придётся подпрыгнуть, чтобы на него залезть. Впрочем, фокус внимания переключился мгновенно, когда вместо того, чтобы потянуться за очередной сигаретой, Уëн потянулся к его лицу. Целоваться с Саном сладко, приятно до дрожи. Они никогда не заходили дальше этого, но скромность своего языка Уëн уже давно потерял — лезет с ним чуть ли не сразу, нетерпеливо, жадно, каждый раз так, словно последний. Сана обычно это немного расстраивает — губы у его любви такие, что хочется сминать подольше, не оставить ни капли привкуса табака и жвачки на них, но в этот раз он не возмущается. Сгребает хрупкое, угловатое тело в объятия и держит крепко до тех пор, пока у воздух между ними не закончится окончательно, и Уëн не цапнет его по ягодице в игривом сигнале отстраниться. Чуть переведя дыхание, он заговорил: —Родители давят, хотят, чтобы я уже выбрал колледж или уник. Мне не важно, если честно. Единственный критерий — чтобы с тобой вместе поступить, — Уëн садится на парапет и всё-таки закуривает, оборачиваясь назад к вдруг застывшему силуэту Сана. — Что думаешь? Тот осторожно, очень медленно опускается рядом, свешивая ноги вниз: —Уëн, я как раз хотел кое-что сказать... Моя семья переезжает. В другую страну. В конце учебного года. Пепел слетел с сигареты. Тлеющий кончик обжëг длинные волосы, попавшие на лицо от того, как резко Уëн повернул голову: —Что? Почему? Ты не можешь остаться? —Черт, я знаю, как плохо это звучит, — Сан обессиленно махнул конверсом, оставив на фасаде серый отпечаток. — Я долго упрашивал и уговаривал, но родители уже всё решили. Меня просто поставили перед фактом. Прости, прости пожалуйста... Я не знаю, когда смогу вернуться. Закат отчего-то мгновенно потух, оставляя их наедине с болезненно-бледным небом цвета гематомы. Что-то вокруг перещëлкнуло, и свежий, лишенный пыли и токсинов города воздух начал казаться ядовитым газом. Можно было слышать, как внутри Уëна что-то рассыпается безвозвратно и растворяется в атмосфере, как сизый горький дым. —Но я не смогу, — едва слышно выдавил из себя он, и Сан почувствовал, как сердца обоих сжались до боли. До остановки пульса, такой ощутимой, что следующий удар пришёлся сразу в голову, мигренью, подступившими слезами. — Ты знаешь, что я не выдержу без тебя. У меня никого больше нет. Ты обещал. Обещал всегда быть рядом. —Уëн, я... Уëн отполз от края крыши, встал, на ватных ногах попятившишь назад. В его глазах читалась паника и чистый ужас. «Я люблю тебя», — хочется сказать, сорваться к нему и целовать до тех пор, пока он не перестанет плакать, пока не поверит, что в будущем у них еще есть шанс. —Но ты тоже обещал быть сильным! Столько раз! Я же знаю, что ты сможешь быть счастливым без меня! — вырывается вместо этого, и руки дрожат от эмоций, когда Сан пытается развернуться, чтобы слезть с парапета. Грустно, что он так и не смог сказать словами то, что по-настоящему чувствует. Больно, что разлука неминуемо случится, и Уëна, его любимого, такого хрупкого Уëна, никто не защитит от мира, то и дело плохо с ним обращавшегося. Радостно, что он наконец-то признался в том, что всё лето с собой носил и выплакивал в подушку, пока родители собирали документы и строили свои взрослые планы. Легко, так легко и страшно становится, когда под спиной, под ногами не оказывается ничего, кроме мягкого осеннего воздуха. Ох, он будет так злиться, если от Уëна у вправду ничего не останется. Ведь Сан до смерти хотел, чтобы он улыбался.

***

///24 августа, 2025 год/// Уëн не любит сладкое — после него всегда остается этот неприятный, липкий привкус на языке. Но он всё равно глотает последние капли приторного энергетика, когда чемодан катится по пандусу с частым грохотом. Отломанное колëсико совсем не помогает ему передвигаться по асфальту — он тормозит, как только доезжает до конца лестницы. Уëн не очень бережливо хватает чемоданчик поменьше и готовится отправить его вслед за первым, как его настойчиво дëргают за рукав: —Дай мне! Я тоже хочу! Он оборачивается и расплывается в растерянной, но тëплой улыбке, когда видит младшего брата. Заглядывает в подъезд и, убедившись, что там пусто, подталкивает чемодан в сторону пандуса: —Ну давай, запускай. Когда еще пошалить успеешь без меня? Кëнмин толкает сумку с лестницы и, когда та приземляется аккурат позади первой и валит еë, кричит довольное «Страйк!» и лезет обниматься к Уëну. Тот треплет братишку по голове, похлопывает по плечам и разрывать цепкие объятия совершенно не спешит, даже не смотря на то, что в забитом машинами под завязку дворе его уже ждëт водитель, чьё нетерпение выдает мерное постукивание пальцами по капоту пëстрой «Жигули». Золотистый закат красит один из последних летних дней, прохладный ветер разносит по улицам звуки родного города — что может быть лучше? —Братик, а тебе обязательно уезжать? — поднимает Кëнмин на него глаза, полные неприкрытой детской грусти. «Нет, необязательно, но наши дражайшие родители не хотят, чтобы такой неудачник, как я, подавал тебе плохой пример и позорил семью», — хочет ответить Уëн, но затыкает себя. Кëнмин заслуживает счастливого детства, и портить репутацию мамы и папы в его глазах было бы несправедливо. —Да, к сожалению, — присаживается на корточки Уëн и треплет брата за щëку. — Но не раскисай. У тебя же много хороших друзей, кроме меня, правда? Есть, с кем поболтать? Кëнмин кивает и затевает какой-то детский лепет про своих школьных товарищей, о том, как они — о ужас! — придумывали новый способ прятать шпаргалки за пеналом во время контрольной так, чтобы училка не видела, и как мама уже начала готовиться к тому, чтобы организовать младшему сыночку и его друзьям классный праздник на день рождения. Уëн усаживается на бетонные ступеньки и слушает, не перебивая. Он в этом доме уже никогда не будет желанным гостем, и потерять даже эту порой раздражающую мелочь кажется ещё одним ударом в спину. Может быть, даже самым болезненным за последнее время, из тех, с которыми Уëн ещё не успел смириться. Впрочем, всем хорошим вещам рано или поздно приходит конец: —Кëнмин! Возвращайся домой! — Доносится голос матери с третьего этажа. Брат замолкает, сталкиваясь со строгим взглядом из окна. Уëн глухо смеётся и хлопает его по спине: —Ладно, беги домой. Веди себя хорошо, ладно? —Тогда ты приедешь на мой день рождения? Ну вот и что на это отвечать? «Нет, потому что наши родители спустили кучу денег на то, чтобы проблемный сын больше никогда не мозолил им глаза?» «Нет, потому что боль от нахождения здесь совсем не лучше боли от совершенно нового места и ещë большего одиночества?» «Нет, потому что в глубине души я тоже думаю, что тебе не стоит быть рядом с кем-то, вроде меня?» —Не могу обещать. Учеба в универе гора-аздо сложнее учебы в школе. Но я постараюсь. То ли детская наивность, то ли нежелание получить нагоняй от мамы за непослушание заставили Кëнмина кивнуть и скрыться в тени подъезда. Уëн выудил из кармана чëрных джинс дешевую пластиковую зажигалку и подпалил кончик сигареты. —Мы так никогда никуда не доедем, — у Хонджуна, наконец, кончилось терпение. С не то нервным, не то раздражённым смешком, он открыл тесный багажник «Жигули» и начал сам грузить туда сброшенные чемоданы. —А ты торопишься? Для души ж таксуешь, — Уëн хохочет, выдыхая облачко дыма. — На самом деле ты тату-мастер, свой бизнес... —Ага, и друг-будущий-юрист меня крышует. Давай залезай, в салоне докуришь. —С-с, на больное давишь, — дверь машины хлопает, и дурацкий рэп про потерянную любовь из негромко работающей магнитолы становится ещё одной деталью этого вечера. Хонджун, наверное, единственный человек, с которым Уëн смог задержаться за последние три года. Наверное потому, что встретились они сразу, как только Уëн на дно своей жизни упал — старший друг видел его в самом худшем состоянии, и вместо того, чтобы игнорировать проблему или сделать только хуже пустыми словами про «забудь», «отпусти» и «хватит ныть», остался рядом. Нельзя сказать, что ворчливый Хонджун имел какой-то непоколебимый авторитет в глазах Уëна, или проникся в полной степени его горем — в конце концов, людьми они были очень разными, и их способы переживать потери отличались очень сильно, но хотя бы какое-то понимание и принятие лучше, чем его отсутствие. Да, Уëн не нашёл «достойный» способ справиться со смертью Сана. Ему было всего пятнадцать, черт возьми, и когда на твоих глазах погибает твой лучший и единственный друг, твоя первая любовь, невозможно остаться нормальным без должной помощи, которой у него и не оказалось. Прошло уже три года. В прошлом не останутся вечно длинные рукава кофты. Отрощенные черные волосы, прикрывающие заднюю часть шеи. Не останутся мятные жвачки, уже с запахом сигарет давно не справляющиеся. Не исчезнет с карты этот чëртов город, этот злополучный день из календарей, не вернутся первые поцелуи... Но Уëн уезжает отсюда, уезжает в новую жизнь, которую хоть и не он выбрал для себя, всё будет отличаться. Может, он и вправду сможет отыскать умиротворение в душных книжках, тусить в общаге похлеще, чем в клишированных сериалах по телеку, которые хозяйки смотрят спиной, нарезая салаты, может, даже сможет перестать ощущать пустоту внутри, зияющую и тëмную, которая любые искорки счастья либо поглощает мгновенно, либо превращает в колючие осколки вины за то, что это счастье не разделено с Саном. Это всё возможно — новое место, новое время, и новый шанс вырваться из этого чувства, за который Уëн намерен попытаться ухватиться. —Блядство! — вырывает из мыслей вскрик Хонджуна и громкое «Бип-бип!» машины. Водитель выглядывает в окно, и Уëн следует его примеру, пытаясь разглядеть причину столь резкого торможения. Черный кот неспешно пересëк дорогу, ловко исчезнув под другими машинами на парковке, словно слившись с тенями. —Ты суеверный? — сжимает губы Уëн, испытывая облегчение от того, что с пушистым пешеходом всё в порядке. —Нет, но если по дороге в твою общагу попадём в аварию — стану. Впрочем, авария им не грозила. Трасса М-7 своими пробками неизменно знаменита, особенно в вечер выходного, когда все возвращаются из регионов в рабочие районы столицы. Поэтому, Уëн с Хонджуном успевают перебрать весь плейлист, сменив плаксивый рэп на MSI, поворчать на бесконечных дачников и обсудить надвигающуюся учёбу. —То есть, тебе просто принесли лист с ответами вместо черновика, ты переписал их в бланк, выиграл таким образом вузовскую олимпиаду и поступил на бюджет без ЕГЭ? Из-за купленной родаками комиссии? Черт, только попробуй кому-то об этом рассказать, — Хонджун пытался вникнуть в тонкости того, как Уëна пропихнули в систему высшего образования. Получалось скверно, учитывая то, что сам Хонджун дальше школы учиться не пошел, но нравоучения раздражали, ещё сильнее: —Братан, я ж будущий юрист, я заведомо не тупой, — в голосе половина иронии, половина сарказма, но лжи нет. — Меня всю жизнь травили, думаешь, я не научился не отсвечивать? Я, конечно, шатал эту учёбу куда только можно, но от возможности пожить четыре года в Москве, без семьи и без армии не отказываюсь. —Ладно, ладно, прости. Я просто беспокоюсь. Мы оба знаем, к чему может привести твой срыв... —Пожалуйста, не начинай. Я правда, правда нормально себя чувствую, в каком-то смысле даже позитивно настроен. Нет повода переживать. Хонджун кивнул, наконец вырвавшись из стоячего трафика на более-менее едущую полосу. К зданию общежития они подъехали уже затемно — Уëну пришлось звонить администратору, чтобы предупредить о задержке. Благо, девушка на том конце провода оказалась понимающей и разрешила заехать сегодня, оставив регистрацию уже на завтрашнее утро. Хонджун помог занести вещи на крыльцо и, растрепав черную шевелюру друга, взял с него обещание звонить, если понадобится помощь. Уëн кое-как уместил в руках все сумки и толкнул дверь общежития. Ряд турникетов преграждает проход в слабо освещённый холл. Угрюмая на вид вахтëрша в широком окне пункта пропуска громко храпит в кресле, сложив руки на недорешенном кроссворде. В тихо шуршащем помехами радио играет какой-то хит из девяностых, искаженный и оттого до мурашек жуткий. Но Уëн достаточно утомлен дорогой и преисполнен наглости, чтобы постучать по стойке: —Простите? Я первокурсник, только заселяюсь, и у меня нет кампуски. Не могли бы вы... —Ой! Ох! Чего так пугаешь-то? — просыпается вахтерша, быстро сменяя замешательство на строгость густых седых бровей. — Имя? Факультет? —Чон Уëн. Юрфак. Первый курс. Женщина шелестит листами, какое-то время споря сама с собой о том, что впервые это имя слышит. Долистав до самого конца исписанного именами журнала, она выуживает бумажный стикер и, сощурившись за толстенными линзами очков, кивает: —Ах, да, Викуся, предупреждала меня, было дело. Ну, Чо, проходи. Комната сто семнадцать, самая последняя по коридору направо. Только не шуми! Уëн фыркает, поражённый такому прозвищу, и гремит чемоданами на всю общагу, протискиваясь через горящий зелëной галочкой турникет. Впрочем, никому, кажется, нет до этого дела. В большей части окон, как было видно с улицы, нет света — не все студенты ещё вернулись в Москву к началу учебного года, многие наверняка уже отсыпались после работы, а тем, кто в такой поздний час не спал, и так не было дела до шума. С досадой подметив свет из-под двери своей комнаты, Уëн понял, что его сосед уже в наличии, и постучал. Никто не ответил. Ну и ладно. Он толкает ужасно скрипучую дверь. Комнатка под номером «117» небольшая, но чистая, опрятная. Одно окно, две кровати по бокам от него. У их изножий рабочие столы и узкие шкафы, под окном пара хлипких тумбочек. Чем-то напоминает палату в санатории или в детском лагере, но более подходящую для долгой жизни. Соседа нигде не видно. Уëн не горит желанием разбирать сумки на ночь глядя. Хочеться просто смыть с лица усталость дня и лечь спать. Он достает из рюкзака щетку с зубной пастой, интуитивно находит общую ванну с подкапывающим краном и, заканчивая умываться и переодеваться в свободную футболку и шорты, возвращается в комнату. Сосед за те недолгие минуты, что его не было в комнате, не объявился. Но при выборе кровати Уëн ошибиться всё равно не смог, так как правая сторона комнаты явно была обжита: над постелью висели постеры, на коврике стояли пушистые мягкие тапочки, на тумбочке — кружка с фотопринтом, под которой красовались парочка отпечатков чая. Уëн поднялся снова, движимый чистым любопытством — может, его сосед по комнате состоит в каких-нибудь интересных фандомах, разделяет какие-нибудь из хобби Уëна с тех времен, когда они у него ещё были? Вот, например, постер. Какая-то рок-группа? Участники музыкального дуэта панковатых электрогитаристов имеют лица точь-в-точь как у Сана и Уëна. Кадык непроизвольно дëргается, сглатывая комок, вдруг поперёк горла застрявший. По спине пробегают мурашки. На коже проступает холодная испарина. Такое совпадение — один на миллион... на миллиард. Бывают же очень похожие люди? А, может, и вовсе стилизованная и отфотошопленная картинка реальность не передаёт. Рядом висит фотоплëнка. На трёх пожелтевших кадрах, как из старого кино, Сан и Уëн обнимаются на фоне заката. Чуть поодаль снимки из фотобудки. В белой коробке так тесно, что Уëн, кажется, сидит у Сана на коленях, прижимаясь к нему щекой. На большом плакате-афише фильма в главных ролях Чхве Сан и Чон Уëн, целующиеся самозабвенно на фоне второстепенных персонажей. Каждое фото, каждый рисуночек на стене, каждая деталь, и даже принт на кружке — Чхве Сан и Чон Уëн. Уëн чувствует загнанное сердцебиение, выбивающее воздух их лëгких мелкими, сжатыми рывками. Глаза распахнуты. Нижняя губа непроизвольно дрожит от ужаса. Он пятится назад, готовый сорваться и сбежать куда угодно из этой комнаты, даже не разбираясь, что за чертовщина здесь происходит. Без суда и следствия. Без оглядки. Спина утыкается во что-то. Широкое, мягкое, но крепкое, как человеческое тело. Уëн не слышал, чтобы дверь в комнату открывалась. Но он одновременно и понимает, и не верит в то, кого видит, когда находит в себе силы мучительно медленно обернуться. Сан практически не изменился за эти три года — разве что возмужал, подрос. Его волосы светлые, в том же оттенке, как когда они красились на слабо. Бровь рассечена, костяшки грубо обмотаны бинтами после драки, и на белой ткани проступают розоватые пятна крови. «Я рад тебя видеть», — хочет сказать Уëн, и хочет ударить себя за то, что это правда. Это — страшная мысль, и не только потому, что нет в происходящем ничего нормального, но и потому, что всё это случается, когда он впервые за три года решился попробовать отпустить Чхве Сана. —Какого чëрта... — вырывается вместо этого, когда ноги окончательно перестают держать, и он падает на кровать позади себя. —Я обещал всегда быть рядом. Не бросил, вернулся, как только смог, — пожимает плечами Сан, и его улыбка такая знакомая, такая родная с этими ямочками и румянцем, что Уëн не замечает люминесцентно-красный блеск в его зрачках. Они тянутся друг к другу одновременно, моментально путаясь в объятиях. Кровать жалобно скрипит. За окном слышен осенний дождь и мяуканье кошек. Целоваться с Саном горько, больно до слëз. Он оставляет лëгкий привкус металла во рту. Ощущение, как после ожога слишком горячей жидкостью — язык немеет, горло сводит, хочется начать дышать быстрее, но не получается. Уëн не может оторваться, даже когда воздух заканчивается.