nothing happened (almost)

Балкон в дешевой общаге был вечно прокуренным и с незакрывающейся дверью создавал вечно мерзкий сквозняк, который неприятно залезал под одежду и пропускал всех таких же отвратных насекомых внутрь, которые позже бы жужжали на ушко всю ночь. Узкое пространство с облупленной краской, в котором хранилась только банка энергетика вместо пепельницы. Скара стояла в одиночестве, и ночной ветер трепал ее растрепанные волосы, выбивая из них запах кофе и чужих духов с подработки, и смотрела в темный провал двора, где даже фонари горели через один. Она цедила одну сигаретку за другой. Медленно и вязко растягивая каждую затяжку настолько, насколько позволяли легкие, уже подпаленные дешевым табаком. Раздумывая, что это последняя и она точно уйдет спать, терпя, насколько заледенели ее пальцы. Объясняя и обещая самой себе больше не ждать, пока вода подойдет к горлу, а она уже подходила, поднималась откуда-то изнутри, мутная, тяжелая, соленая, и наконец-то решиться и одним ударом уйти. Резко, как срывают пластырь с незажившей раны: дернуть, выдохнуть и не оборачиваться. Закрыть за собой эту чертову дверь, лечь в кровать, натянуть одеяло до подбородка, зажмуриться. Но каждый раз она в итоге еще сильнее портила свой режим сна для случайной, личной и точно-точно последней встречи. Каждая такая встреча обходилась ей в два-три часа сна, которые она потом добирала на задней парте, уткнувшись лбом в сгиб локтя, пока преподаватель бубнил что-то неразборчивое. Но оно того стоило. Потому что в те минуты, когда дверь наконец скрипела и в проеме появлялась знакомая фигура, внутри что-то отпускало. Натянутая струна, звеневшая весь день где-то под ребрами, вдруг ослабевала на пару делений. И ради этого она готова была ждать. Всегда можно было бы позвонить, написать в их пустой чат. Тот самый, где висели только сохраненные когда-то стикеры и ни единого сообщения за последние месяцы, — а не глупо добиваться того дня, когда она больше не придет. Можно было бы просто набрать: «ты где?», «выйдешь?» или даже просто поставить точку. Но это было бы словно прямым признанием их близости и надобностью перестать себе врать. А врать себе было единственным, что держало ее на плаву. Пока ты врешь, ты в безопасности. Пока ты говоришь «я просто вышла покурить», а не «я жду ее», ты контролируешь ситуацию. Пока ты не называешь это отношениями, не ждешь, не требуешь — тебе не могут сделать больно. Или могут, но ты хотя бы не признаешься в этом вслух. Послышался тот самый скрип старого пола — предупреждение о входе вместо стука в дверь. Сердце предательски пропустило один удар, а потом забилось где-то в горле, но она не обернулась и лишь крепче сжала фильтр сигареты, почти сминая его. Аякса тяжело выдохнула и, задев первую плечом, заняла свое законное место у правого края перил, туда, где краска облупилась чуть меньше и где ветер дул не так сильно в лицо. От нее пахло потом после вечерней тренировки, мокрой кофтой, которую она впопыхах натянула поверх спортивного топа, и дешевым гелем для душа из общего душа. Вытянула сигарету из своей пачки, не прося, не предлагая, молча закурила, прикрывая огонек зажигалки ладонью от ветра, и струйка дыма смешалась с чужой. Их дыхание медленное, размеренное в перерывах от затяжек, как будто они обе пытались доказать друг другу, что спокойны. Хотя ни одна из них спокойной не была. Скара ощущала тепло чужого плеча в сантиметре от своего и ненавидела то, как сильно ей хочется этот сантиметр сократить. Аякса, со своей стороны, слишком старательно смотрела в окна напротив, будто там показывали что-то интересное, а не обшарпанные трущобы. — Холодно, — ветер ускорял испарение влаги на толстовке, вытягивая последнее тепло из организма. — А ты как думала? – ответила язвительно, но в попытках сохранить показушную незаинтересованность. — Сейчас же не лето, чтобы так ходить. Рыжеволосая хмыкнула. Стянула с плеч мокрую толстовку, оставшись в одном спортивном топе, и из-за своей неаккуратности оставила памятную дыру от сигареты и просто сбросила на пол, в любом случае у нее только один путь — в стиралку. — Долго еще тут будешь? — проигнорировав прошлую издевку, стряхнула пепел мимо на бетон, рассыпая серой пылью из-за излишней усталости. — А тебе какое дело, — отрезала Скара с ледяным голосом, — я тебя сюда не звала. — Ну да, — наконец-то повернула голову и посмотрела на нее в упор. — Ты просто стоишь и ждешь, пока я сама прибегу. И я прихожу каждый раз как дура. Она не была готова проглотить горькую правду. Ком в горле, который она старательно игнорировала последние полчаса, вдруг стал плотнее. Скара сглотнула. — Я не просила. — повторила она упрямо одно и то же с ноткой неуверенности. — А я и не спрашивала. Скарамучча докурила, затушила окурок о край банки, резко, с хрустом, почти раздавив его в жестяное дно. Сунула руки в карманы джинс — не столько для тепла, сколько чтобы занять их чем-то. Пора было уходить в комнату и сделать вид, что ничего этого не было. Но ноги не двигались. Как всегда. Как каждый гребаный раз. Потому что Аякса стояла слишком близко. Плечо к плечу. От нее пахло хвойным, стойким гелем с кучей ароматизаторов, и этот запах, перебивая вонь табака и мусорных баков с заднего двора, заставлял сердце биться чуть быстрее. Скарамучча ненавидела себя за это. За то, как легко ее тело предавало ее, как сильно ей хотелось просто прижаться к этому плечу, уткнуться носом в изгиб шеи и забыть про всё — про пары, про смены и дурацкую гордость. Но она стояла ровно и не показывала. — Что между нами? — сигарета в ее руке чуть подрагивала. Это пробило список «дерьмовых вопросов на сегодня» и заняло заслуженное первое место. Челюсть сжалась так, что заломило в висках, не желая отвечать. Аякса не дала паузе укорениться, не дала ей превратиться в отказ отвечать. Сразу продолжила небрежно, но пальцы при этом сжали ржавые перила до побелевших костяшек: — Возможно, тебе все равно на это. Вот тут Скара сорвалась и все то, что она месяцами замораживала в себе, вдруг треснуло, как лопается стекло от перепада температур. Она развернулась к Аяксе всем корпусом, и в блеклом свете фонаря стали видны ее глаза — злые и отчаянные, черт возьми. — Мне не все равно! — выплюнула она в порыве эмоциональности. — Не все равно, поняла? Ты это хотела услышать? Вот, получи. Скара стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как колотится сердце где-то у самого горла. Она не планировала этого говорить. Вообще ничего не планировала. Но эта фраза — «тебе все равно» — пробила ту самую броню, которую она выстраивала месяцами, и теперь все внутренности вывалились наружу. Как содержимое переполненной пепельницы, которую кто-то случайно опрокинул. — Я не это хотела услышать, — голос тихий, почти без интонаций, будто она сама не до конца понимала, что именно хотела. — Я вообще не знаю, что хотела. Просто… блять. Она оборвала себя, жадно затянулась и выдохнула дым в сторону. — Сколько мы уже так? — спросила Аякса и наконец-то затушила окурок. Не в банку, а прямо о перила, оставляя черный подпал на ржавом металле. — Месяцев шесть? Семь? Я уже сбилась. Каждую гребаную ночь. То ты стоишь, то я прихожу. Иногда я первая, иногда ты. И мы никогда не говорим об этом. Ни утром, ни днем, нигде. Я прохожу мимо тебя в коридоре, ты отворачиваешься. Как будто мы не знакомы. Как будто не было ничего. — Ничего и не было, — выдохнула, но голос звучал жалко, даже для нее самой. — Поэтому мы… — она запнулась, провела ладонью по лицу, стирая усталость вместе с какой-то непонятной влагой у глаз, — поэтому мы целовались в прошлый вторник. И в позапрошлый четверг тоже. Ничего, блять. — Ничего, — повторила, ощущая противный привкус во рту от стыда. — Ничего и не было. А если и было, то... блин. Не знаю. Не хочу знать, и мне это не нравится. — Что именно? — Все. То, что я не могу просто лечь спать, потому что... блин, не знаю. Потому что ты можешь прийти. А если ты придешь, а меня нет — что тогда? Ты просто постоишь и уйдешь? Или не придешь больше? Я не знаю, и это бесит. — Слушай, — Аякса потерла переносицу. — А что мы вообще получаем от таких встреч? Мы стоим, курим, молчим. Потом, может, поцелуемся. Потом разойдемся. Завтра опять то же самое. И послезавтра. И через месяц. Это вот... это надолго? Или просто пока не надоест? — А тебе не надоело? — Мне надоело. Мне уже месяц как надоело. Но я все равно иду. — Мне тоже. — И че делать будем? — Не знаю. — Ну отлично. Просто супер. Скара потерла лоб. Пальцы были холодные, почти ледяные, и прикосновение к разгоряченной коже вышло неприятным, отрезвляющим. Мысли путались, как наушники в кармане — вроде бы всего две, а распутать невозможно. Хотелось одновременно послать всё к черту, развернуться, уйти и хлопнуть дверью так, чтобы петли повылетали. И остаться. Остаться и никуда не уходить. — Может, не надо ничего делать? — сказала она наконец. — Ну, прямо сейчас. Мы все равно ничего не решим. Три часа ночи, мы обе никакие. Давай... все остальное — потом. Когда мозги будут на месте. — А они будут? — Вряд ли. И тут Скара вдруг издала какой-то странный звук. Не то фырк, не то всхлип. Она прикусила губу, но уголки рта уже поползли вверх, предательски, помимо воли. — Чего? — Аякса уставилась на нее, не понимая. — Ты. — Скара ткнула в нее пальцем, уже не сдерживаясь. — «Вряд ли». Ты сказала это с таким лицом. Как будто... «Аякса, есть ли у вас шанс на нормальную жизнь?» А ты такая: «Вряд ли, ваша честь». Она смеялась в голос, согнувшись пополам и держась за перила, потому что ноги от хохота держали плохо. Смех у нее был хриплый, лающий, совсем не красивый — но Аяксе было плевать. Она сама ржала так, что слезы потекли по щекам, смешиваясь с остатками туши. — Я все равно хочу тебя поцеловать щас. Без шуток. Скара замерла на секунду. Потом выдохнула. — Ну целуй. Чего встала. Аякса хмыкнула. Не двинулась с места, смотрела на нее. Все еще с мокрыми от смеха щеками, с растекшейся тушью, с дурацкой улыбкой: — Ты серьезно? — А что, надо было в письменном виде запросить? С гербовой печатью? — Ну, от тебя всего можно ожидать. — Аякса. — Что? — Ты обещала поцеловать, а не разговоры разговаривать.