Я тебя никогда не забуду

Съездить на острова после окончания зимней сессии его уговорила мама. Сам Сугуру не видел повода себя порадовать или наградить. Он получил такие баллы, которые прежде видел только в страшных снах, а уж всё остальное… И говорить нечего. Наедине с собой он позволял себе признаться в том, что может не доучиться. Скорее всего не доучится. Какой толк от психолога, который потерялся в себе? Море встретило его теплой погодой и моросящим дождём. Разместившись в скромной семейной гостинице и без аппетита проглотив обед в раменной, в которой всё было так же по-домашнему, Сугуру отправился на пляж. После шумного Токио этот тихий курортный городок слишком сильно напоминал ему о родной деревне. Возможно, стоило поехать к родителям и не тратиться на отдых? С работы он всё равно уволился. Когда в следующий раз получит зарплату? Когда он добрался до берега, дождь усилился, превратившись из лёгкой щекотки в удары наотмашь. Сугуру долго смотрел в море. Сначала слушая музыку, под которую лучше страдалось, потом вынул наушники и стал прислушиваться к шуму волн и стуку капель о дождевик. Так страдать оказалось ещё приятнее. Или неприятнее, тут уж с какой стороны посмотреть. Шумная волна пенилась, вздымала спину и жадно набрасывалась на берег, а потом отступала, как будто это был танец, агрессивное танго природы. Сугуру был равнодушен к этой красоте, хотя и видел вживую впервые. Рядом с ним лежала зубчатая и блестящая, необычная ракушка, но у него не осталось ни сил, ни желания её поднять, чтобы рассмотреть поближе или увезти с собой как сувенир. На глаза выступили слёзы — от злости на себя, от обиды непонятно на кого, от несправедливости окружающего мира. Он невольно вспоминал события прошлых месяцев, потому что о чём ещё думать? О том, как потом пойдёт есть мороженое, кататься на колесе обозрения или смотреть глупую комедию в местном кинотеатре? О следующем семестре, может? Вспоминал о том, как ему позвонил Нанами и мёртвым голосом сказал, что они с Хайбарой попали в аварию, а потом замолчал. И Сугуру всё понял, не расспрашивая дальше. О том, как они с Сёко неумело пытались вытащить Нанами из той жуткой апатии, в которую его погрузила смерть лучшего друга. «Почему я выжил?» — сказал он, бросив в стену сэндвич, который Сёко уговаривала его съесть. Нанами было сложнее всех, но отсутствие Хайбары тенью легло на их дружбу. Они много молчали и редко улыбались, со временем стали видеться реже. Им втроём было некомфортно, потому что любая встреча напоминала о том, кого больше нет с ними. Сугуру пытался поговорить с Сёко, а она, возможно, пыталась поговорить с ним, но в итоге они просто курили, не сказав ни единого слова, и клали друг другу головы на плечо, чтобы хоть как-то почувствовать тепло близкого человека. Потом наступил ад. Сугуру переехал из общежития в свою первую квартиру — крошечную, пыльную, в самой отдалённой части города. Каждый вечер и каждую ночь, приходя с работы или с учёбы, он слышал пьяные крики и детские голоса, а утром встречал двух маленьких девочек, которые улыбались ему совсем осторожно, как будто боялись даже смотреть на чужого взрослого. Он вызывал полицию, и через какое-то время у службы опеки даже появилось основание детей изъять. К тому моменту Сугуру уже успел сдружиться с девочками, и сердце его разрывалось, когда он думал, какая их дальше ждёт жизнь. В нём хватило бы любви и сил воспитать их. И тогда началась битва, которую он проиграл. У него изначально почти не было шансов, он должен был понимать, но боль это не унимало. Его измотали попытки доказать, что он не тот, за кого его принимают, что это не злой умысел и не юношеская блажь. Он почти не спал и сильно похудел, сессию закрыл чудом, а с работы уволился, не выдержав напряжения. Не в силах больше держаться, Сугуру завалился и лёг боком на песок. Капюшон дождевика сполз, и дождь стал барабанить по лицу, затекая в ухо. Он никогда всерьёз не думал о суициде, но мысль о том, чтобы морская волна накроет его с головой, как утяжеленным одеялом, и похоронит на дне, была подозрительно заманчивой. Нет, он никогда бы не стал, но если бы… — Эй, сигаретки не найдётся? Сугуру вскочил и огляделся. Скопившаяся в капюшоне вода залилась за шиворот. На пляже никого не было, когда он пришёл, и он бы точно заметил появление другого человека. И тем не менее человек перед ним был. Не заметить его не получилось бы, даже если очень постараться. Перед ним на камне сидел юноша его возраста, может, чуть младше. В широких шортах и белой майке, на носу у него сидели круглые чёрные очки, а белые волосы пребывали в удивительно привлекательном беспорядке, который не усмирил дождь. А ещё таких улыбок Сугуру не видел уже очень-очень давно. Возможно, никогда не видел. Возможно, такой улыбки ему не хватало последние месяцы. Похлопав себя по карманам брюк, Сугуру потянулся к рюкзаку. Он не курил постоянно, но всегда носил запасную пачку для Сёко или себе для особых случаев. Вроде таких, когда симпатичный незнакомец спрашивает. — Аха-ха, да я пошутил. Не курю и тебе не советую. Говорят, люди от этого быстро умирают. — Гето Сугуру, — представился он. — Сатору, можно просто Сатору. — Он утопил носок кроссовка в песке и внимательно смотрел, как намокший песок тяжело ссыпается по бокам. — Ты ведь издалека? — Да, самый север Хоккайдо. Деревенька, название которой тебе ничего не скажет. — Круто. — Он вытащил ногу и снова обратил внимание на Сугуру. — У вас там и снег, наверное, идёт? — Есть такое… А ты? Издалека? — Я? Эм, ну я недалеко тут родился, но мне всё равно всё интересно, всё хочется посмотреть. Слушай, пошли отсюда, а то ты промокнешь весь. Странно было это слышать от того, у кого не было ни дождевика, ни зонта, ни даже куртки, но у Сугуру не нашлось сил задавать вопросы. — Куда пойдём? — единственное, что он осилил. — Хм-м… — Сатору снова улыбнулся, показывая свои идеальные зубы. — Я хочу попробовать газировку. Что-то было странное в том, как он это сказал. Не какую-то определённую, не местную — он реально имел в виду любую. И Сугуру снова не задал ни одного вопроса. Газировку, так газировку. Если бы Сатору сказал кинуться в море прямо сейчас, Сугуру только спросил бы — раздеваться или прямо в одежде? И его это нисколько не пугало, потому что все страхи остались в Токио. Сатору подал ему ладонь, и Сугуру взял её, ледяную и мокрую от дождя, обращая внимания на то, какой бледной казалась протянутая рука — кожа почти прозрачная, жемчужно-белая, с просвечивающимися ручейками вен. Отчего-то она напомнила хрупкую, но ядовитую медузу. — Тебе холодно? — спросил Сугуру, поднявшись. — Холодно? — растерялся Сатору. — Да, наверное. Он поёжился и обнял себя за плечи, но так, как сделал бы тот, кто никогда не испытывал ни холода, ни жара. И улыбка… Боги, эта улыбка приведёт Сугуру к могиле, и он даже не будет сопротивляться.

***

Сугуру не был голоден, но Сатору заслуживал не просто купленной в комбини бутылки колы. Если Сугуру и мог куда-то потратить последние деньги, то он предпочтёт накормить Сатору ужином. Увидев меню на заламинированных листах с яркими, призывными картинками, Сатору пришёл в восторг. Десерт, который он выбрал, выглядел монструозно, но Сугуру и не ждал, что Сатору закажет стейк или салат. Впрочем, в этой забегаловке меню не предлагало ни того, ни другого — только картошку фри, темпуру и десерты с витрины. Сатору отпил у Сугуру чёрный кофе и состроил уморительную физиономию, высунув язык и скривив каждую чёрточку своего красивого лица. Он тут же отпил из своего клубничного коктейля. — Фу, зачем такое пить? — Бодрит, — пожал плечами Сугуру, хотя в тот момент он чувствовал удивительную, беспрецедентную бодрость и без всякого кофеина. — Потом привыкаешь ко вкусу. — Это как с сигаретами? — Да, почти. Сатору снова скривился, осуждая вредные привычки. Общение с ним отчасти напоминало разговор с ребёнком, если бы в детях таилась вековая мудрость и загадочность ёкая. Казалось, Сатору знает какие-то никому неведомые, страшные тайны о мироздании, о бытии, но не торопится ими делиться, потому что ничего хорошего там нет. Сугуру одновременно вспоминал Мимико с Нанако и их детское любопытство, а также Хайбару с его безграничной любовью к жизни. От этих параллелей ныло в груди. Ему хотелось бы думать, что жизнь добрее к Сатору, но он понимал, что вряд ли. — Мне жаль, — сказал Сатору дрогнувшим голосом. Он нахмурился, словно его удивила собственная эмпатия. — Ага, — бесцветно ответил Сугуру. — Мне жаль твоего друга, — продолжил Сатору. — Он не заслужил такой судьбы. — Я не хочу об этом говорить. — Почему? Ты же учился на психолога. — Учусь, я всё ещё учусь. И ты что-то перепутал, Сатору. Психолог — тот, кто слушает, а не наоборот. Сатору понял, что разговор исчерпан, и вернулся к десерту. Уголок его рта испачкался в шоколаде, но Сугуру не осмелился потянуться сам, поэтому просто указал Сатору на рот и протянул салфетку. Тот стал забавно вытираться, несколько раз серьёзно спросив «всё?», «теперь всё?», «ну теперь-то точно всё?». — Что насчёт очков? — спросил Сугуру, чтобы сгладить неловкость, оставшуюся после разговора о Хайбаре. — Аксессуар, чтобы девчонки западали? — Работает? — ухмыльнулся Сатору, делая дурацкое, якобы соблазнительное выражение лица. — Не знаю, я не девчонка, — ответил Сугуру, чтобы его поддразнить. Сатору рассмеялся так, словно это была очень смешная шутка. Врать ему было бессмысленно, что-то скрывать — тоже. Но Сугуру это и не планировал. Он вдруг — возможно, впервые в жизни — стал кристально честен с самим собой и окружающим миром в отношении своих помыслов и желаний. — Работает, значит… Нет, у меня болят глаза на свету. — Извини. — Ничего. Снять? — Только если тебе не будет больно. Сатору фыркнул и снял очки. И мир вокруг померк, стал серым и безмолвным, блёклым фоном, абсолютно бесцветным в сравнении с лазурью этих неземных глаз. Сугуру никогда не бывал на море летом, в хорошую погоду. Всё, что он знал, всё, что видел, он почерпнул из фильмов или картинок. Глаза Сатору выглядели так, как будто Сугуру впервые увидел летнее море вживую. — Спасибо, — сказал он. — За что? — рассмеялся Сатору. Сугуру вдруг смутился, отвёл взгляд и пожал плечами. У него было ощущение, что он увидел нечто до дрожи интимное, а не просто чьи-то глаза. Он смотрел людям в глаза каждый день, но никогда не чувствовал ничего подобного. — Не смущайся, всё хорошо, — сказал Сатору, снова надевая очки. — Понимаю, такая красота сбивает с ног. Он произнёс это в шутку, но для Сугуру так и было — его сбило с ног морской волной и вознесло к бескрайнему голубому небу. — Что дальше? Мороженое, парк аттракционов, кинотеатр? — Сугуру пошёл по списку, который вызывал у него раздражение ещё час назад. Теперь же траектория его отпуска резко изменилась. — Да, — ответил Сатору, соглашаясь на всё сразу. На колесе обозрения Сатору снова снял очки, и Сугуру не запомнил, какой вид открывался с высоты. Наверное, это было красиво: бушующее море, город как на ладони, пышные облака. В кинотеатре — не понял ни одной шутки, потому что Сатору взял его за руку и переплёл их пальцы, пока второй рукой зачерпывал горсти карамельного попкорна. А вот мороженое было вкусное. Вкуснее было бы только слизать его с губ Сатору. Ещё вчера он сказал бы, что это полное безумие, но сегодня чувствовал только полное, непоколебимое спокойствие, удивительный штиль и умиротворение познавшего дзен. Несмотря на это умиротворение, у Сугуру в голове крутился миллион и один вопрос, но он не планировал задавать их, чтобы не спугнуть обуявшее его счастье. Пусть это (что бы то ни было), останется прекрасным неведомым мгновением в его серой и грузной, как грозовая туча, жизни. Пусть он знает только собственные чувства и озорную улыбку Сатору. День близился к завершению, и ливень сменился влажной прохладой, оседающей на коже росой. У Сатору были холодные и влажные щёки, когда Сугуру коснулся его лица, чтобы стереть последние капли резко замолчавшего дождя. Сатору проводил его до гостиницы и остановился у двери, прислоняясь к стене боком, как вампир, ожидающий приглашения. — Зайдёшь? — спросил Сугуру, и это ещё один вопрос, который можно было и не озвучивать. — Если приглашаешь…

***

Сатору никогда не целовался. Это стало понятно сразу же, когда его неумелые губы столкнулись с губами Сугуру. Сатору так же никого не обнимал до хруста в рёбрах, его не гладили по голове, словно ребёнка, он не держался за руки и не перебирал уставшие от резинки волосы. Создавалось странное, страшное впечатление, что он вообще никогда и никого не касался. Сугуру чувствовал гордость за то, что ему позволили стать первым. И страх за то, что он мог стать единственным. Но не в хорошем смысле. Не в том, в котором ему бы хотелось. Губы Сатору были солёные, несмотря на все съеденные за день сладости, и Сугуру казалось, что он чувствует на языке собственные слёзы, которые прольёт рано или поздно. Рано, очень рано. — Чего ты хочешь? — спросил он. Потому как очевидно, что они не зайдут так далеко, как он рассчитывал, когда звал Сатору зайти. Ему отчего-то казалось, что Сатору точно знает, чего хочет, хотя это и было довольно глупо. Сатору даже не знал, какую газировку предпочитает и какой на вкус кофе. — Не знаю, — честно признался Сатору, ни капли не стесняясь своей неопытности. — Покажи мне что-нибудь. Сугуру захотелось рассмеяться, но он не стал — не хотел этим смехом унизить Сатору. И это желание само по себе не было унижающим, просто того, что он бы хотел показать, не уложить в одну ночь. На продолжение ведь рассчитывать не приходилось? Он, конечно, сошёл с ума, но не настолько, чтобы таить надежду на что-то большее. Вместо этого он погладил Сатору по лицу, а тот потянулся к прикосновению, наклонил голову и прикрыл свои невозможные глаза, словно это уже была высшая степень наслаждения. Сатору согрелся, и кожа его стала тёплой, мягкой и абсолютно гладкой, как будто он был не вполне настоящий. Да и был ли он? В смысле настоящим. Сугуру не хотел об этом думать. Ни сейчас, ни потом. Поцелуи постепенно становились увереннее — Сатору быстро учился. Он целовался с каким-то удивительным восторгом, словно это было самое весёлое и увлекательное, что он когда-либо делал. — У тебя приятные губы, — сказал Сатору, когда они устали стоять и присели на кровать. — У тебя тоже. Эту простую похвалу Сатору тоже воспринял с восторгом. Он потрогал свои покрасневшие, зацелованные губы, как будто хотел убедиться в том, что они и правда хороши, и широко улыбнулся. Сугуру улыбнулся ему в ответ. — Хочу увидеть твоё тело, — сказал Сатору, окончательно осмелев, и дёрнул за футболку. — Это необязательно, — напомнил Сугуру. Он вполне был готов полночи целоваться, а полночи слушать безумные истории о… О том, откуда Сатору такой невероятный вылез. Или выплыл. Или упал. Ангел — не совсем японская концепция, но кто знает. — Но я хочу! — Хорошо, Сатору, хорошо, как скажешь. — Ты не хочешь? — спросил Сатору с до смешного серьёзным видом. — Если не хочешь, я потерплю, но мне очень интересно. У тебя красивые руки, я хочу увидеть всё остальное. Сугуру поцеловал его в щёку. О да, ему было интересно абсолютно всё, и Сугуру был готов сколько угодно идти на поводу у этого любопытства. В происходящем было столько невинности и целомудрия, что казалось, будто даже самый грязный секс превратился бы в единение душ. Сугуру никогда такого не испытывал. И никогда не ожидал, что испытает в отношении того, кого знает меньше суток. Сугуру прежде не спал с теми, с кем только познакомился. Он всегда предпочитал сначала узнать человека, прежде чем ложиться с ним в постель, но назвать Сатору незнакомцем язык не поворачивался. Они были знакомы всю жизнь. И в парочке предыдущих совершенно точно тоже. Это была связь, которую не объяснить словами. — Конечно хочу. Даже не сомневайся. Сугуру не стеснялся своего тела, но особенно не стеснялся его перед Сатору, который видел его обнажённым даже в одежде, знал каждую его мысль и чувствовал каждый страх. Сугуру хотел, чтобы его поглотило морской волной, так и случилось. Он попросил — ему дали. Сатору смотрел не жадно, не голодно. Нет, он глядел всё с тем же восторгом, с каким воспринимал газировку, сладости или поцелуи. Сугуру разделся и снова сел на кровать. — Можно я потрогаю? — Конечно. Разве мы здесь не для этого? — А мы здесь для этого? — спросил Сатору с притворным удивлением. Он уже издевается? Отлично. — Сатору? — Сугуру взял его лицо в ладони. — Мы здесь для того, чтобы делать то, что ты хочешь. Проведя рукой по груди, Сатору застыл и чуть сильнее нажал на кожу, будто бы проверяя, насколько она мягкая. — Очень красиво. Тебе говорили, что у тебя очень красивое тело? Я бы говорил тебе это каждый день. — Говорили, но никогда мне не было так приятно, как услышать это от тебя. Улыбка у Сатору получилась максимально самодовольная. Казалось, Сугуру постепенно создавал монстра. Но его всё устраивало. Пусть Сатору знает, какой он невероятный. Без лишних слов Сатору позволил раздеть себя. Сугуру в очередной раз поразился, какая у него бледная, почти прозрачная кожа. Но тело было вполне человеческое — стройное, но крепкое. Красивое. Сугуру коснулся его живота, и Сатору вздрогнул. Он уже был возбуждён и ни капли этого не смущался. Сугуру целовал его шею и щёки, пока осторожно, боясь спугнуть волшебный момент, гладил и легонько сжимал его член. Сатору дрожал, жался и просил не останавливаться. От этого абсолютного доверия у Сугуру всё внутри сжималось и щипало в уголках глаз. Всё произошло быстро. Тело Сатору было слишком чувствительное, словно ещё не настроилось до конца. Кончив, он издал удивлённый звук и затих. Сугуру на секунду испугался, что Сатору не понравилось. Что они сейчас расстанутся на ужасной ноте, и ему придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь. Но Сатору уронил голову Сугуру на грудь и деловито спросил: — Что я должен сделать? То же самое? Думаю, мне понравится. Сугуру взял его руку, поднёс к губам и поцеловал. — Уже ничего. — Ты кончил от того, что трогал меня? Надо же, я не заметил. — Тебе это неприятно? — уточнил Сугуру на всякий случай. Ему хватило пары касаний, чтобы кончить самому, так возбуждён он был, трогая Сатору. — Нет. Нет, наоборот. Это заставляет меня чувствовать себя особенным. — Ты и есть особенный. Улыбка Сатору отчего-то померкла. Наверное, особенные люди не любят, когда им напоминают об этом. Люди?..

***

Бутылку колы достали из холодильника, и сейчас на пляже под моросящим дождём Сугуру стучал зубами о стеклянное горлышко. Ему хотелось заорать в море. Кинуть эту проклятую бутылку так далеко, насколько хватит сил, и кричать, пока не пропадёт голос. Хотелось заорать как-то так, чтобы выплеснуть всё накопившееся, выблевать все дочерна перегоревшие эмоции, все перегнившие чувства, от которых он не смог сбежать, оказавшись на другом краю страны. Он пытался. Он думал, что красивые глаза и мелодичный смех исцелят его. Что снова оставшись в одиночестве, он сможет справиться. Сможет жить дальше. Будет вспоминать и не будет сожалеть. Он даже… Даже думал, что если это будет его последняя ночь на земле, он не станет жалеть себя. Вот только он снова переоценил свои силы. О, он был слабаком. Но это не новости, верно? Он и оказался здесь благодаря череде слабостей. Проснулся Сугуру, естественно, в одиночестве. Ничего другого он и не ожидал. Однако то, что он чего-то ожидал, совсем не означало, что он был к этому готов. Постель ещё хранила тепло тела, а вмятина на подушке осталась единственным доказательством, что Сугуру не сошёл с ума, что Сатору ему не приглючился. Бутылка завалилась и расплескала колу на песок. Сугуру обнял колени и закрыл глаза. Почему он не умер? Почему Сатору не забрал его с собой в морскую пучину? Или куда там он мог забрать? Дождь прекратился, но лицо Сугуру было всё мокрое. — Всего одна бутылка? Ай-ай-ай, а как же обещание угостить меня газировкой? — Сатору?! Сугуру вскочил на ноги, покачнувшись, когда песок разъехался вокруг кроссовок. — А ты ещё кого-то водишь на свиданки? Как нехорошо, Сугуру, но я тебя прощаю. Сугуру схватил его за футболку и резко притянул к себе в объятия. Уткнулся носом в шею и… Он хотел что-то сказать, но горло сжало. Неужели ему был дарован ещё один день? — Ого, такая страсть! — прокомментировал Сатору, запуская руки Сугуру под кофту. — Я весь твой, но не здесь же. Холодно, да и песок в трусы набьётся, а у меня очень нежная кожа. Потом сам будешь мне мазать задницу кремом от раздражения. Сугуру был готов слушать это нытьё вечно. — Нет. Конечно, нет. Пошли, я угощу тебя газировкой. До комбини они шли на расстоянии вытянутой руки, но Сатору то и дело вилял, приближался к нему, их руки соприкасались, и Сугуру чувствовал, как горело его лицо. Словно вчера они не видели друг друга обнажёнными, не касались так, как касались. Словно вчерашний день обнулился, и сегодня им придётся узнавать друг друга заново. Сугуру купил четыре банки с газировкой и отдал все Сатору, чтобы тот попробовал каждую и вынес свой вердикт. Они пришли в скромный парк и расположились на лавочке, которая мгновенно промочила им штаны. Сатору не просто попробовал, он выпил всё и долго думал, в итоге отдав предпочтение дынной газировке какой-то неизвестной марки. Сугуру предположил, что фаворитом стал просто напросто самый сладкий из напитков. Сатору, конечно, стал спорить, утверждая, что вообще-то у него самый изысканный вкус и ничего он не выбрал самое сладкое, как можно было так подумать. — Хочешь есть? — спросил Сугуру, когда они выбросили мусор. — Хочу тебя, — ответил Сатору, ничуть не смущаясь, и ткнул его в плечо. — Это можно устроить. Пока они шли до гостиницы, у Сугуру бешено колотилось сердце. Исчезнет ли Сатору на этот раз? Заберёт ли с собой? Расскажет ли что-то? Хотя бы какую-нибудь мелочь? Сугуру боялся любого из вариантов и сам не понимал, чего хочет. Пожалуй, он хотел быть с Сатору, а уж где и как — не столь важно, только бы не просыпаться больше в одиночестве, не плакать на пляже и не чувствовать эту всепоглощающую пустоту внутри, обволакивающую и зовущую в пропасть. В номере Сатору снял очки и взглянул на Сугуру своими обезоруживающими глазами. Возможно, Сугуру сошёл с ума и видел то, чего не было, но глаза Сатору как будто стали бледнее. Из них ушла живость стихии, оставив размытую акварель рисунка, пытающегося эту стихию повторить. Красиво, но… не то. — Сатору, твои глаза?.. — Что, не можешь привыкнуть к такой красоте? — нахально сказал Сатору, привлекая его к себе. Сугуру не стал сопротивляться. Он бы не сопротивлялся ничему, что ни пожелал бы сделать с ним Сатору. Развести его рёбра и просунуть руку внутрь, схватив трепыхающееся сердце? Да, пожалуйста. Нет, он не хотел знать. Потом. Как-нибудь потом. Сугуру потянулся за поцелуем, лишь бы только не думать и не бередить свои раны, лишь бы не искать ответы между явью и вымыслом, которые мешались друг с другом и плавили зрение, не давая сфокусироваться. Губы Сатору были потрескавшиеся и сухие, бледные за исключением того места, где кожа расходилась, оставляя яркий, красный разлом. Вблизи ещё заметнее становилось то, как немного поугас свет, исходящий от Сатору. Не потух, нет, но не бил больше в глаза своим нечеловеческим совершенством. Возможно, это был хороший знак. Знак того, что Сатору становился чуть больше человеком, приобретая обычные людские несовершенства вроде потрескавшихся губ. Но Сугуру никогда не отличался оптимизмом. Возможно, ему стоило Сатору отпустить.

***

Сатору расчёсывал ему волосы, время от времени отвлекаясь, чтобы обнять и потереться лицом о шею и плечи. Сугуру чувствовал такое расслабление в каждой мышце своего тела, словно он отдохнул на всю жизнь вперёд и больше никогда не устанет. Ощущение это было обманчивое, но разве занимался он чем-нибудь в отпуске, кроме того, что обманывался? — Почему ты такой грустный? — спросил Сатору, целуя его за ухом. Этот вопрос… Сатору ведь знал на него ответ, как знал о Сугуру всё: от любимого аниме детства до нелюбимого предмета в универе, от первой сигареты на школьной крыше до первой эротической фантазии. Зачем спрашивал? К тому же Сугуру отчаянно пытался это скрывать, наслаждаясь обществом Сатору. Он правда чувствовал лёгкость, которой в нём никогда не было, но лёгкость эта была мимолётной, скоротечной, немного ненастоящей, похожей на предрассветный туман. — Разве? — спросил Сугуру максимально беззаботно. И, избегая разговора, ткнулся пальцами Сатору под рёбра. Тот захлебнулся смехом и завалился на бок, но Сугуру не отпустил его так просто — залез рукой под футболку и прошёлся прохладными пальцами по тёплой, почти горячей коже. Одной рукой он держал запястья Сатору над головой, а второй щекотал его под мышкой, наслаждаясь тем, как Сатору под ним извивается и мечется. Волосы его сбились, лицо раскраснелось, из глаз текли слёзы. Сугуру хотел бы увидеть его таким в других обстоятельствах, но пока не решался предложить что-то настолько… Интенсивное. Сатору щекотку-то едва выносил. Пока они только трогали друг друга, изучая и подстраиваясь, целовались и валялись в обнимку. — Меня сейчас стошнит, — с восторгом простонал Сатору. Сугуру милостиво его отпустил. — Злодей! — А ты, стало быть, замученный мною отважный герой? — Я невинная жертва, — заверещал Сатору. Сугуру улёгся рядом, и подул Сатору в ухо, сдувая белоснежные волосы. Сатору ткнулся ему в грудь лицом и повалил на спину. Он приподнялся и заглянул Сугуру в глаза серьёзно-серьёзно, с тоской вековой, тысячелетней, с тоской такой концентрированной, что лазурная радужка потемнела, приобретая оттенки грозового неба. — И всё-таки? — А ты не догадываешься? Сугуру поймал его и уложил к себе на грудь. — Хочу услышать это от тебя. — Я разочаровался в себе, — ответил Сугуру правду. — Сильно. И боюсь, что это уже ничего не исправит. Долгое молчание сопровождалось дыханием Сатору — тяжёлым и сбитым, будто ему заложило нос. — Всё можно исправить, кроме смерти, — сказал он наконец. — Да что ты знаешь о смерти?! — внезапно резко бросил Сугуру. Его взбесила эта внезапная мудрость того, кому смерть очевидно не грозила. По крайней мере, смерть обычная, человеческая. Он не хотел этого говорить, но перед ним снова возник призрак, который смотрел осуждающе — у Хайбары не будет больше возможности лежать в гостиничном номере в обнимку с красивым мальчиком. Это было несправедливо. Сугуру в очередной раз подумал о том, что не заслуживает быть счастливым, пусть даже так мимолётно. Лицо Сатору дёрнулось в болезненной гримасе. Сатору не ответил на вопрос, но по лицу Сугуру понял — знал больше, чем хотелось бы, больше, чем кто-либо должен был. Впервые за всё время их знакомства его красивое лицо скривилось в чём-то, что было похоже на злость. И Сугуру видел — Сатору злится не на него. Сатору встал, нервным движением поправил футболку и подошёл к окну. — Извини, — сказал Сугуру, чувствуя, как всё тело тянется к Сатору, тянется, чтобы убрать расстояние между ними. — Да не. — Сатору хлюпнул носом. — Ты обо мне ничего не знаешь. Это тупо. Но… Ты ведь и не хочешь ничего знать. — Я хочу. — Нет, не хочешь. Ну что же, наступил этот момент, не правда ли? У него только один шанс задать правильный вопрос. — Сатору, скажи мне… Он обернулся. И Сугуру сразу же бросились в глаза пятна крови на белоснежной ткани футболки. Сатору вытер нос рукой, размазывая красное пятно по бледному лицу. — Ты ведь должен меня убить? — Ага, — легко ответил Сатору. — Должен. Услышав этот ответ, Сугуру должен был закричать или броситься бежать, или сделать хоть что-то, но вместо этого ему хотелось только вытереть нос Сатору, отмыть его от крови и отдать свою футболку вместо испачканной. Вот такие у него теперь были приоритеты. — Окей… Ладно. И… — Он не знал, что можно ещё спросить в такой ситуации. — Как ты это сделаешь? — Сделаю что? — спросил Сатору, играя в дурачка. Для этого было уже поздновато, пожалуй. — Убьёшь меня. — О, Сугуру! — Сатору широко улыбнулся. — Ты не понял, я не собираюсь тебя убивать. Учитывая общую окровавленность, выглядела эта улыбка жутко. — Почему? — Потому что не хочу. Внезапно обессилев, Сугуру сел на кровать. Руки его висели плетьми, а губы дрожали. Ситуация никак не прояснялась, а только запутывалась сильнее. Он так устал, так устал. Легче было бы просто умереть — отдаться на растерзание Сатору и погибнуть у него на руках. — Расскажи мне. Клянусь, я не буду злиться или обижаться. Я приму всё что угодно. Только расскажи правду. Пожалуйста. Он был готов умолять о правде, хотя ещё пару часов назад не хотел её знать. Сейчас же он стремился к новому знанию не ради себя, а для того, чтобы узнать, что так мучит и терзает Сатору. — Ну ладно, — сказал Сатору и сел на пол. — Короче говоря, в день нашей встречи наступило моё совершеннолетие. Хотя… Нет, не с того начал. Я — морское божество? Ха, как-то отстойно звучит. Не знаю, так, наверное, ближе всего к человеческому пониманию. Я никогда не был на суше, это можно только после совершеннолетия, но мне всегда очень хотелось. Так вот наш обряд посвящения — впервые выйти к людям и убить первого, встреченного на пути. Это символизирует беспристрастность или какую-то такую фигню. Чтобы потом исполнять желания людей или карать, не жалея их и не… влюбляясь. — Он грустно улыбнулся. — Так вот я встретил тебя. — И решил сначала поиграться? Сатору нахмурился и хлюпнул носом. — Ты же пообещал! — Я не злюсь. И не обижаюсь. Он не смог бы разозлиться, даже если бы Сатору сказал, что всё это его подлый план — влюбить, а потом жестоко расправиться. Правда, Сугуру принял бы и это тоже. Просто потому, что уже не видел для себя иного пути. Собственная жизнь перестала представлять для него хоть какую-нибудь ценность. — Нет, я сразу понял, что не буду тебя убивать. Но прежде чем… Я хотел узнать. Тебя и других людей. Посмотреть на этот мир вашими глазами. Газировку попробовать. — Ты можешь остаться на суше? — уточнил Сугуру, потому что это решило бы все проблемы, но он уже прекрасно понимал, что так просто всё быть не может. — Надолго? Нет. Спустя пару недель мои глаза ослепнут, кожа начнёт слезать струпьями, вены иссохнут, и сердце перестанет биться. Такие дела. Так, ну это не вариант. И это уже начало происходить, так что времени оставалось не то чтобы много. — А вернуться? Вернуться ты можешь? Сатору поморщился. — Только если убью тебя, но как мы уже выяснили, я не буду этого делать. — Нет. Так не пойдёт. — Очень даже пойдёт. Сугуру принялся судорожно думать. Раз он тоже в этом замешан, то он должен иметь возможность что-то предпринять, как-то выйти из этой жестокой игры. Ну конечно! Он мечтал об этом за секунду до встречи с Сатору. Лишь вопрос времени, когда это случится. Теперь же Сугуру был готов как никогда. Теперь это будет даже не слабость, а единственно правильное решение. — Если я убью себя сам, ты будешь свободен? — Нет, — отрезал Сатору, не задумавшись ни на секунду. — А если честно? Он молчал. — Честно, Сатору! — Теоретически? Если я смогу доказать, что довёл тебя до этого, то возможно. Но я бы не стал рисковать. — А я бы стал. — Неужели ты думаешь, что я смогу нормально жить дальше после этого? — Во взгляде Сатору внезапно мелькнула сталь, которой Сугуру там раньше никогда не видел. — Не думал, что ты настолько жесток, Сугуру. — Допустим. Ладно, извини. Какие варианты? Не могли же они оставить всё как есть. Он не станет наблюдать за тем, как Сатору медленно (или не так уж и медленно) угасает. Это было вне обсуждения. — Ну, я работаю над одним вариантиком, — признался Сатору. — Вот эта твоя загадочность теперь вообще ни к чему. Какой ещё вариантик? — Короче, у нас была сказочка для непослушных детей. — Он всплеснул руками. — Типа если будешь шалить на суше, когда вырастешь, тебя съест двуликий демон. Мы все безумно боялись. — Окей. Как нам это поможет? — По этой легенде, двуликий демон отказался убивать и прибился к людям, но люди научили его плохому и сделали жестоким и беспощадным. Как-то так. Это если кратко и без подробностей каннибализма. Не знаю, можно ли считать это каннибализмом, ведь мы разные виды, но с другой стороны, двуликий демон очеловечился, так что, наверное, можно… Хотя он, получается, и наших ел… — Сатору, подожди! Давай потом разберёмся с терминологией. Получается, что он задержался на суше каким-то образом? — Получается, что так. Но ещё это может быть просто дурацкая байка, чтобы пугать детей. Сугуру сполз на пол и сел рядом с Сатору. — У тебя есть хоть какая-то зацепка о том, где его искать? — Есть. — Сатору кивнул. — Я собирался попасть туда ночью, пока ты спишь. Сугуру встал и потянул за собой Сатору. — Мы едем туда прямо сейчас. Или… ты можешь нас туда телепортировать? — И да, и нет. Всё сложно. — По пути объяснишь. — Может, ты сначала одолжишь мне свою футболку? Сугуру отпустил руку. Он бы одолжил Сатору свою жизнь, не то что футболку.

***

Каюта ночного парома оказалась тесной, без окна и без удобств — более дорогую Сугуру не мог себе позволить. Он и на эту едва наскрёб, но нельзя же было позволить Сатору провести всю ночь (Сугуру не хотел думать, что, возможно, последнюю, нет) в общей каюте, где плачут дети и храпят старики. Зато здесь у них имелась кровать и закрытая дверь. Что ещё нужно двум влюблённым? Спёртый воздух не давал вздохнуть полной грудью, но Сугуру уткнулся носом в волосы Сатору, которые пахли морем, и дышать стало легче. От жёсткой койки напрягалась спина, поэтому Сугуру уложил Сатору на себя, чтобы тому было удобнее. — Что мы будем делать, когда всё закончится? — спросил Сатору. Его губы невесомо порхали по шее Сугуру, когда он говорил. — А чего бы ты хотел? Важнее этого ничего и быть не могло. Всю оставшуюся жизнь Сугуру планировал посвятить исполнению желаний и капризов Сатору. — Не знаю. Быть с тобой. Знакомиться с людьми, пробовать всякую еду. О, смотреть фильмы и аниме! Я хочу посмотреть все фильмы. И все аниме тоже. Сугуру рассмеялся. — Не уверен, что это возможно. — Почему? — Он приподнял голову. — Потому что фильмов очень много, ты не успеешь посмотреть все… Сугуру запнулся. Это он не успеет. А Сатору, если всё будет хорошо, вполне может. — Тогда ты покажешь мне свои самые любимые, и я выдам вердикт о твоём вкусе. — У меня отменный вкус. — Конечно. Ты же влюбился в меня. Сугуру снова рассмеялся — Сатору бывал уморителен в своей непосредственности. Главное — и ведь не поспоришь. Сатору вытянул руку вверх, и Сугуру повёл по ней своей ладонью, чтобы переплести пальцы. Осторожно, не надавливая, но под его рукой разошлась фарфоровая кожа, оставляя кровоточащую, открытую рану. Это выглядело ужасно, почти противоестественно, как будто вместо ладони по предплечью Сатору прошлись наждачкой. — Оу, — растерянно сказал Сатору так, как будто не подозревал, что человеческое тело способно на подобное предательство. — Нужно… — Не нужно, просто давай замотаем чем-нибудь. Всё будет нормально… Сугуру! Сугуру, слышишь меня? Но Сугуру не слышал. Он встал с койки и уставился туда, где мог быть иллюминатор. Сколько времени ещё осталось? Сколько ещё он будет медлить и уходить от реальности? От ответственности? Делать вид, что можно что-то сделать? Стена словно бы начала пульсировать. Вокруг крутилась и сжималась крошечная каюта, спёртый воздух насильно заталкивали в его горло, лишая возможности вздохнуть. Он коснулся шеи липкой, ледяной ладонью, ничего не понимая. Сердце колотилось как безумное. Это сердечный приступ? Так рано? Впрочем… Если он сейчас умрёт, то это решит проблему. Если он сейчас умрёт, то это решит проблему… — Мне надо в туалет, — сказал Сугуру. Как удачно, что в их каюте нет удобств. Он не запомнил душевных метаний, не почувствовал сопротивления от инстинкта самосохранения, он даже жизнь свою в памяти не прокрутил. Дорога к палубе оказалась простой — от решимости паническая атака отступила. Забираясь на мокрые и холодные перила, Сугуру помнил только яркие глаза Сатору и его дурацкий, заразительный смех, которому невозможно было не поддаться. Это будет быстро. Сугуру закрыл глаза. Море ждало его. Возможно, море однажды позволит им с Сатору снова встретиться. И они будут счастливы целую вечность. Вместе. Вместе… Но вместо вечности Сугуру ждал резкий рывок. Кто-то ухватил его за подол куртки и со всей силы дёрнул назад, стаскивая обратно на палубу. Сначала он подумал, что это Сатору почувствовал грозящую опасность, но потом его спаситель сказал: — Эй, ты, ублюдок, ты что тут устроил, говна кусок?! Меня посадят нахуй однажды из-за таких, как ты, конченых! Сатору бы определённо разозлился, но высказался бы иначе. Сугуру поднял взгляд. Над ним возвышался матрос — высокий, мощный, со злым взглядом и шрамом на губе. Матрос пнул его под рёбра, выбивая дыхание из груди. Сугуру уже очень давно не дрался. Да даже когда дрался, он никогда не проигрывал и не валялся на земле, пока его били. Ощущения оказались в новинку. Не сказать, что он что-то потерял без них. — Ещё один такой фокус, и я тебя цепью в каюте прикую, чтоб не рыпался. Сугуру проморгался и посмотрел по сторонам. Он не помнил, как оказался здесь, как будто пришёл на палубу в трансе. Посмотрев на морскую черноту, он почувствовал приступ тошноты, подступающей к горлу горько-кислым. Что он пытался сделать? Он представил, как Сатору ждёт его в каюте, потом начинает волноваться, хмурить своё очаровательное лицо, как понимает, что случилось, и начинает плакать, а потом кричать, биться в истерике, как он понимает, что всё было зря, что Сугуру его обманул и предал. Сугуру пришёл в ужас от своей жестокости. Матрос плюнул в его сторону. Да. Да, это было заслуженно. — О, вижу, попустило тебя. Вали отсюда давай. Чтоб я больше твою рожу не видел. Когда Сугуру вернулся в каюту, Сатору уже хмурился. — Ты долго. — Очередь была большая. — Не ври мне! — Сатору повысил голос. — Не смей! От такого напора Сугуру опешил. — Извини… — Он не знал, что сказать, как объяснится. Всё будет ложью. И всё причинит боль. — Извини, обещаю, что это не повторится. Я буду с тобой до самого конца. Что бы это ни значило. Взгляд Сатору смягчился. Бледные, искусанные губы чуть изогнулись в тени улыбки. Сатору протянул руки, одна из которых была замотана полотенцем. — Иди сюда. Расскажи мне про свой самый любимый фильм. Сугуру снова лёг, чувствуя спиной жёсткость койки, и уложил Сатору себе на плечо. Расстрёпанные белые волосы по-прежнему пахли морем — по-родному, успокаивающе. — Жил-был хоббит… — начал Сугуру, но тут же оказался перебит. — Кто такой хоббит? Сугуру убрал чёлку со лба Сатору и чмокнул. Это будет долгая ночь, но счастливая.

***

Пляж в этом городе мало чем отличался от того, куда Сугуру приехал отдыхать. Возможно, все пляжи похожи друг на друга. Или настроение у Сугуру было такое, что всё, кроме Сатору, не имело смысла, казалось серым и безликим. Интересно, что об этом думал сам Сатору. Для него наверняка разница была — море для него всё ещё оставалось родным домом. Вероятнее всего, для него каждая волна была особенной, каждый камешек — уникальным, каждая ракушка пела что-то своё. Именно поэтому море казалось Сугуру враждебным, словно стоит ему отвернуться, из воды выпрыгнет нечто, что схватит Сатору и заберет с собой на веки вечные. Или ещё хуже, что отвернётся он, а Сатору по своей воле обернётся русалкой и исчезнет в морской пучине. Сатору пошёл бы русалочий хвост — сильный, блестящий, переливающийся голубым. Тем же цветом, что сияли его невероятные глаза. Он стал бы прекрасной сиреной — зазывал таких дураков, как Сугуру, в пучину. И те слышали бы его беззаботный смех, пока тонули в ледяных морских водах. Сатору пошло бы ожерелье из ракушек на фарфоровой коже и острые зубы за блестящими розовыми губами. С другой стороны, а что ему не пошло бы? Даже старая куртка Сугуру смотрелась на нём как шмотка с подиума. Самому Сугуру достался свитер, потому что второй куртки он с собой не взял. Он не понимал, мог ли Сатору наколдовать ещё одну куртку, и почему-то стеснялся спросить. Да и отвлекать не хотелось. Сатору смотрел на волны странным взглядом, как будто прощался, как будто собирался покинуть родной дом навсегда. Сугуру столько всего хотел у него спросить, но не решался. Ему так хотелось верить, что для разговоров ещё будет время. Много-много времени. Вот такой он стал наивный. Солнечная погода обманчиво вселяла надежду, ветра почти не было, вода спокойно облизывала песок. Разве могло в такую благодать произойти что-то ужасное? — Я всё хотел спросить. Как ты понял, что нам нужно именно в этот город? Сатору крутанулся на песке и убрал руки в карманы. — Я вышел в Интернет. — Вышел в Интернет? — переспросил Сугуру. Почему-то он не представлял раньше Сатору с современной техникой, думал, что Сатору о ней ничего и не знает. У того не было с собой даже самого простенького телефона. — Я как-то неправильно сказал? Открыл Интернет? Залез в Интернет? — Да нет, так тоже можно, просто я… Неважно. И как же ты это сделал? Взял мой телефон? Сатору ткнул его кулаком в плечо. — Ага, конечно, и просмотрел все фотографии голых женщин, которые у тебя скачаны. Сугуру рассмеялся. У него на телефоне не было ни одной. — В местной библиотеке есть компьютер, — сказал Сатору. — Я изучал, какие рядом есть города, кому там поклоняются, какие есть храмы, какие традиции. Очень интересно. И вот на гербе одного из городов у моря я увидел иероглифы, которые означают «два лица». — Ну ты прямо детектив, — не сдержал восхищения Сугуру. — А почему он двуликий, кстати? — Потому что у него два лица, — ответил Сатору совершенно серьёзно. — Я знаю, что почувствую его. Точнее, я уже чувствую его. Он где-то совсем рядом. Как будто он даже наблюдает за нами. Сугуру огляделся. На набережной работала кофейня, стояли тележки с колотым льдом и горячей кукурузой. Насколько опасен мог быть Двуликий? Что они могли ему противопоставить? Сатору остановился и снова принялся смотреть в море взглядом полным тоски. Как сильно бы его ни интересовала жизнь на суше, дом его всегда останется там, в морской глубине. Сугуру стыдился того, что отобрал всё это. Наверняка там у Сатору остались близкие, места, которые он любил, занятия, которые его вдохновляли. — Как оно, в море? — поинтересовался Сугуру, толком не зная, чего хочет услышать. — Не знаю. — Сатору пожал плечами. — Обычно. По-разному. Это то же, если бы я у тебя спросил — а как в не-море? — По-разному, — согласился Сугуру, чувствуя себя дураком. — Ну вот. Они некоторое время помолчали. Сатору вглядывался в тележки с колотым льдом и кукурузой, сняв очки. Сугуру не мог этого не сказать: — Слушай, Сатору… Я понимаю, что, наверное, поздно об этом говорить, но мне не даёт покоя… Я же первый человек, которого ты встретил. Как ты можешь быть уверен в своих чувствах? В том, что это серьёзно? Сатору нахмурился — явно разозлился. — Ну а я не первый человек, которого ты встретил. То есть я не совсем человек, конечно, но ты понял. Это что-то меняет? — Для меня — нет, но для тебя — должно. — Поче… — Он схватил Сугуру за локоть. — Стой! Нет, иди! — Куда? — К кукурузе. За тележкой, где на гриле жарили кукурузу в соевом соусе, стоял улыбчивый юноша с розовыми волосами и напевал себе под нос. Обрадованный гостям, которые здесь явно были нечастым явлением, он засуетился и начал нахваливать свой товар. Сугуру полез в карман за деньгами. — Ты ведь Двуликий? — спросил Сатору напрямую. Брови парня смешно сложились домиком. Он почесал затылок и сказал, отводя взгляд в сторону: — Я? А! Ну… Да. Сугуру уставился на него, забыв моргать. Это что, всё настолько просто? Сейчас этот очаровательный пацан (точнее, пацан-то, наверное, старше Сугуру на пару веков) расскажет, как Сатору остаться на суше, и всё? Хэппи энд? Сугуру чуть не сбросился за борт, хотя всё было так просто? Идиот! — Отлично. — Сатору хлопнул в ладоши. — А теперь расскажи, как мне быть, если я тоже хочу здесь жить, как и ты. — Эм-м, ну ладно. Только не здесь, давайте в кофейню сядем. Я замёрз немного. Юноша закрыл свою тележку, повесил замок, поставил табличку о том, что ушёл на перерыв, и снова лучезарно улыбнулся. Сугуру стало даже как-то обидно за него — такого приятного не-человека оболгали. Наверняка он просто хотел спокойно жить, как и Сатору, а злые божки сделали из него страшную сказку для непослушных детей. В кофейне они сели за маленький круглый столик, сталкиваясь коленями. Сугуру взял себе чёрный кофе, Сатору — очередной коктейль, рецепт которого он придумал сам на ходу, а их новый знакомый — какао с зефирками. Да, ну вот прямо чистое зло как оно есть. — Меня зовут Итадори, — наконец представился Двуликий. — Я очень рад вас повстречать. Мне столько всего хочется вам сказать и столько всего у вас спросить! Взбитые сливки испачкали нос Сатору, и Сугуру улыбнулся. Когда всё это закончится, он купит Сатору все сладости этого мира. Он перевёл взгляд на Итадори, чувствуя спокойствие. Теперь всё будет хорошо. — А вы тоже не хотели убивать того человека, которого встретили, да? — спросил Сатору, морща испачканный нос. — Кто это был? Кто-то симпатичный? — Всё верно, — улыбнулся Итадори, чуть опуская взгляд. Когда он снова посмотрел на них, его приятное лицо исказилось хищным оскалом. — Я не хотел убивать всего лишь одного человека. Я хотел убить гораздо больше.

***

Конечно. Конечно, всё не могло быть так просто. Этот голос — Сугуру никогда не слышал ничего похожего. Если Сатору не был человеком в самом лучшем смысле, то Двуликий… О, это было нечто совершенно иное. Тёмное, страшное, необъятное разумом. От ужаса Сугуру не чувствовал своего тела. Казалось, что он парит в тяжёлом и мокром тумане, без какой-либо надежды выбраться. Они сами пришли к своей смерти, сами заглотили наживку. Лицо Сатору, однако, не дрогнуло. — И что? — спросил он небрежно. — Теперь и нас убьёшь? Я слышал истории про тебя — скучища. Убийства, убийства, убийства. Ты хоть что-то ещё умеешь? — Убью? — Двуликий отпил какао и поймал языком зефирку. — Не знаю даже. Может, и убью. Если не примкнёшь ко мне в качестве вассала. Знаешь ли, мне немного скучно в последнее время — все убитые людишки такие одинаковые, так одинаково кричат, так скучно умоляют. Может, мне не хватает компаньона. У меня был такой… сначала. — А… — начал Сатору. — Этот? — Двуликий указал пальцем на Сугуру. — Могу отпустить, если захочешь, но его симпатичное личико можно и использовать. — Эй! — Сатору ударил кулаком по столу. — Не смей так говорить о нём. — Какой ты нежный, Шестиглазик. Ничего такого я не предлагаю. Чтобы остаться на суше, тебе нужен сосуд, вроде моего торговца кукурузой. Уверен, патлатый пацан позволит тебе в себя войти. Из его уст это по какой-то причине даже не прозвучало двусмысленно, словно Двуликий был выше человеческой постельной возни. Сугуру же испытал странное волнение от мысли о существовании в одном теле с Сатору. — Ещё и спасибо скажет. — Я вообще-то здесь сижу и всё слышу, — не выдержал Сугуру. — Ой, да похер, — отмахнулся от него Двуликий, как от назойливого насекомого. — Слушай, от меня не убудет. Сатору же зацепился за сказанное: — Мы с Сугуру сможем сосуществовать в одном теле, если он согласится? Двуликий пожал плечами и осушил стакан. — Если будете подпитываться человеческими душами. — Убивать людей? — уточнил Сатору. — Поверьте, это весело. Или не верьте, мне наплевать. Не пойдёте со мной, я вас сожру и не подавлюсь. Твоей души надолго хватит — не чета человеческой. Сугуру видел — Сатору на секунду задумался. Нужно что-то придумать. Нужно… Что Сугуру знал о море? О народе Сатору? Сатору говорил, что… — Я требую исполнить моё желание! — приказал Сугуру. Господи, ему же сейчас откусят голову! Куда он вообще лезет? Двуликий раскатисто расхохотался. — Как мог ты подумать, что я по-прежнему подчиняюсь этим дурацким законам? Они не властны надо мной более. Сатору нахмурился ещё сильнее. Ох, ему явно пришла в голову какая-то ужасная идея. — Зато я знаю, какому закону ты точно подчинишься. Я вызываю тебя на бой, Двуликий. Тот снова рассмеялся, уже окончательно не скрывая злорадства. — Ты ослаблен, мальчик. Твои глаза поблекли, твои ноги трясутся от усталости, а с рук сходит кожа. Ты не продержишься против меня и секунды. — Это мы посмотрим. — Как нелепо губить себя ради человеческого отребья. Ладно, твоё дело. Чужая глупость меня не касается, а знатной битве я всегда рад. — Он ударил себя по бёдрам. — Сегодня я в хорошем настроении. Даже разрешу вам попрощаться, прежде чем растворить тебя солью в морской воде. И что, они на это согласятся? Двуликий прав — Сатору был слаб и становился слабее с каждым часом. Какие битвы? Ему бы в больницу. Впрочем, вряд ли человеческие доктора смогли бы ему помочь. Однако Сатору поднялся и потянул Сугуру за собой. Двуликий скучающе зевнул и демонстративно не проводил их взглядом. Сугуру в очередной раз поразился, как поменялась его мимика, его жесты, само его нахождение в пространстве. От Итадори остались лишь розовые волосы и красное худи. Они зашли в туалетную комнату, и Сатору сразу же обнял Сугуру до боли. — Сатору, скажи мне честно, ты проиграешь? Решительность, написанная на лице Сатору, не успокаивала ни капли. Двуликому тысячи лет, а Сатору — мальчишка, едва достигший совершеннолетия. Да, Сугуру не знал, сколько Сатору на самом деле лет, но очевидно немного, по меркам его народа. — Не, я выиграю. Обещаю тебе, Сугуру. Этот старый пень ещё пожалеет, что со мной связался. Сугуру усмехнулся сквозь слёзы. — Иди ко мне. Губы у Сатору были сухие и горячие, жадные и нетерпеливые, на вкус как взбитые сливки, только лучше. Он целовался не как в последний раз — как в первый. Неумело и неуёмно. Сугуру не представлял, как можно от него оторваться, как можно покинуть это последнее пристанище в виде туалетной кабинки. Он положил голову Сатору на плечо и прикрыл глаза, стараясь запомнить этот момент во всём его болезненном счастье. — Я в тебя верю, — сказал Сугуру. У него не было другого выбора.

***

Когда они вернулись на пляж, море было по-прежнему спокойно. Сатору снял с себя куртку и накинул Сугуру на плечи, оставаясь в одной белоснежной футболке. Он подмигнул и широко улыбнулся, как спортсмен, направляющийся к пьедесталу. Хотелось упасть на колени и умолять море пощадить их. Нельзя просто так наградить человека величайшим счастьем и отобрать его почти сразу же. — Не прощаемся, — сказал Сатору и сжал Сугуру руку. Сказал и обратился взглядом к воде, чтобы больше уже не повернуться. Двуликий издевательски усмехнулся Сугуру в лицо. Он ведь даже не сомневался в своей победе. Он планировал разорвать Сатору на части, обглодать кости и выпить душу до дна, а потом вернуться и закусить Сугуру. И всё же, если был малейший шанс выйти из этой битвы победителем, Сатору схватится за него и выстоит. Вера в него была сильнее здравого смысла. Сугуру остался стоять там, где их с Сатору пальцы разомкнулись. Сатору и Двуликий зашли в воду сначала по колено, потом по пояс, а после нырнули в морскую пучину одним ловким движением. Небо почернело. Море затянулось глубокой, бездонной синевой. Тёмная, страшная волна вздыбилась стеной и яростно набросилась на берег, но упасть не успела, потому что другая волна, чистая и светлая, бросилась наперерез. Два гребня столкнулись, взбивая густую пену. Сугуру смотрел на буйство стихии, пытаясь осознать, что происходит, пытаясь угадать, предсказать, но глаза его были бесполезны, а душа болела-болела-болела. Как горько и тяжело было оказаться совершенно беспомощным. Если бы он мог помочь Сатору, он бы отдал свою жизнь, но он ничего не мог сделать, мог только ждать и надеяться. Мог только беспрекословно верить в Сатору. Волны сталкивались и перетекали одна в другую, бились друг о друга в отчаянном танце, вспархивали вверх и изливались вниз. Это не было похоже на шторм или цунами, не было похоже ни на одно стихийное бедствие, о котором Сугуру читал в энциклопедиях. Эта война была рукотворной — противостоянием двух богов. Вдруг. Море затихло. Сугуру принялся ждать, стараясь даже не думать, что он может не узнать результата, что результат может быть не в их пользу, что он больше никогда не увидит Сатору, не улыбнётся его улыбке, не сожмёт его в объятиях, не услышит такой родной смех. Он стоял, сколько хватило сил в ногах. И сидел, пока мог держать спину. И лежал, пока глаза его не закрылись сами собой. Когда Сугуру уснул, море оставалось спокойным.

***

В небытие Сугуру провалился с беспокойными мыслями о том, что если вдруг битва будет проиграна, он может об этом не узнать. Он просидит на пляже столько, сколько получится, а потом будет вынужден уйти. Такова жестокая реальность. И если будет хоть крошечный шанс, что однажды они снова встретятся, что Сатору возродится из морской пены, Сугуру будет приезжать на этот пляж столько, сколько позволит жизнь. Столько, сколько ему отмерено. Мысль о том, что у него будет какая-то жизнь вне ожидания Сатору, казалась дикой, но чтобы регулярно приходить сюда, нужно будет есть и пить, а чтобы есть и пить, нужно работать. У него не было выбора сдаться. Больше — нет. Он засыпал с подсыхающими дорожками слёз, с полной грудью безумной, нечеловеческой тоски, с надеждой, которая начинала казаться глупой. Разбудил его поцелуй тёплых губ, касающийся лба, на котором налип песок. — Сатору! Он резко сел, не обращая внимание на головокружение от голода и стресса. — Он самый. Глаза Сатору горели тем самым ярким огнём, как и в тот день, когда Сугуру впервые в них заглянул. В них плескалось беззаботное море и пело свои песни. — Ты победил? — Так ты всё-таки во мне сомневался! — Сатору ткнул его кулаком в плечо и присел рядом. — Нет. Конечно, нет. Теперь ты можешь остаться здесь? Сатору наморщил нос и закусил губу. Сугуру бы посмеялся над этим дурацким выражением лица, но было совсем не до смеха. — Я могу не убивать тебя. За Двуликого мне простили этот, по их мнению, небольшой каприз. Самонадеянный чёрт и сильный, но с тех пор, как он свалил, много всего произошло. У меня была пара козырей в рукаве. Не знаю, что тебе было видно, но я его и так и этак. Ну ничего-ничего, мы теперь с ним заключили маленькое соглашеньице, он мне ещё и поможет в итоге разогнать всех этих пердунов. Сразу море очистится. По этой болтовне Сугуру всё сразу понял. — Тебе придётся вернуться домой, верно? Сатору грустно улыбнулся, и эта его улыбка так не вязалась с мальчишеской болтовней о собственных геройствованиях. — Да, Сугуру, придётся. Но есть и хорошая новость. Теперь я настоящее божество и могу исполнять чужие мечты. Одно желание. Я могу подарить тебе одно желание, Сугуру. — Я могу попросить тебя остаться? Или пойти за тобой? Сатору снова грустно улыбнулся, но грусть эта была светлой. — Нет. Но ты можешь попросить забыть обо всём, что между нами было. Какой безумный вздор! Забыть? Никогда! — Никогда, Сатору! Слышишь? Никогда я тебя не забуду. Даже говорить таких вещей не смей. Сатору рассмеялся, обнимая себя за плечи. Ни один человек не мог знать, что Сатору чувствует, как устроен внутренний мир морского божества, но почему-то Сугуру точно знал, что для Сатору это тоже непросто. — Да слышу я, слышу. Ну так что? Деньги? Популярность? Здоровье родителям? Мир во всём мире? Ладно, шучу, последнее не в моей компетенции… Выбирай осторожно. Я, конечно, не злой джин, но и желания иногда имеют свойство исполняться внезапным образом. Сугуру задумался. Он ведь знал ответ на этот вопрос. — Есть две девочки. Я бы очень хотел стать им отцом. Сатору задумался, глядя за линию горизонта. — Забавно… — Что? — Я подарю тебе дочерей… — Он вытер глаза рукой. — Расскажи им про меня как-нибудь. — Обязательно… Поцелуешь меня на прощание? — Это уже второе желание. — Сатору попытался усмехнуться, но лишь всхлипнул. — Но ради тебя я сделаю исключение из правил. Впервые в жизни Сугуру целовался с открытыми глазами, чтобы ненароком не спугнуть. Тем не менее он пришёл в себя с закрытыми глазами. Один. Сугуру зажал рот рукой, чтобы сдержать позыв к тошноте. Или крик. По лицу потекли обжигающие слёзы. Он не представлял, как после всего просто подняться и продолжить жить дальше. Он хотел рассыпаться песком и остаться на этом пляже вечность. Провести вечность омываемым морем. Провести вечность с Сатору. Но он загадал желание — единственное верное, и теперь он не мог просто так умереть. Он снял ботинки с носками, подвернул джинсы и зашёл в ледяную воду, словно так он стал бы ближе к Сатору. Море было безжалостно холодным — жгло и кусало кожу, но Сугуру не чувствовал этой боли. Зазвонил телефон. — Гето-сан? — сказали в трубке. — Слушаю. — Документы на опекунство готовы. Сугуру не смог ничего ответить, потому что горло сжало. Он нажал на отбой и положил телефон в карман, возвращаясь на берег. На песке его ждала прекрасная ракушка, молочно-белая, как кожа Сатору. Сугуру поднял её, отряхнул и приложил к уху — в отдалении слышался знакомый до боли смех.

***

Сугуру планировал переезд сразу после окончания университета, а пока довольствовался поездками на море пару раз в год. Девочки сразу же полюбили этот город, обожали строить замки из песка летом и бегать наперегонки по пляжу зимой. Сугуру представлял, как они будут жить здесь круглогодично — ходить на море, смотреть в бескрайнюю синеву, которая каждый раз была по-новому прекрасна, совсем как глаза Сатору. Сегодня они приехали на тот пляж, где состоялось прощание, которое Сугуру так и не пережил до конца. За полтора года ничего не изменилось — небо, песок, вода. Изменился только сам Сугуру — его тоска, его любовь не стали меньше, но он научился с ними жить. Не ради себя, ради девочек, которые с каждым днём расцветали всё сильнее и дичились всё меньше. Ради их улыбок, ради их смеха Сугуру просыпался с утра и засыпал ночью, учился, работал, делал домашние дела. В какой-то момент это даже перестало быть так невыносимо. Но иногда тоска всё же вгрызалась в сердце и терзала его на кровавые лоскуты. Сегодня был как раз такой день. Сугуру ничего не мог с собой поделать, только перетерпеть. Только сомкнуть веки, стиснуть зубы и сжать кулаки. Вдохнуть и выдохнуть. Подождать, пока волна боли схлынет. Нанако потянула его за рукав. — Папа, папа, хотим кукурузы. Они так быстро стали называть его отцом, что Сугуру до сих пор не мог к этому привыкнуть. Сердце каждый раз радостно подскакивало. — Конечно, милая. Сугуру сначала с опаской двинулся к тележке, но потом, увидев другого юношу, не Итадори, расслабился. Новый продавец был примерно того же возраста, но ужасной хмурый, с чёрными, торчащими во все стороны волосами. — Здравствуйте. Нам, пожалуйста, три кукурузы в соевом соусе. Парень ничего не сказал, только глянул из-подлобья и принялся выкладывать початки на гриль. Сугуру наклонился к Нанако, которая показывала на что-то вдалеке, и отвлёкся от юноши-продавца. — Да, конечно, обязательно туда… Его перебил знакомый голос. — Кажется, я задолжал тебе желание. Сугуру выпрямился. Вот это та встреча, которой он не ожидал. И главное — не ждал. Что он мог перед морским божеством? Ну, он в любом случае сделает всё, что будет в его силах, потому что сейчас он отвечает не только за свою жизнь. — Двуликий? — Он закрыл собой Мимико и Нанако, раскрывая руки. — Я не позволю тебе навредить девочкам. Двуликий закатил глаза. — Ты оглох, что ли, после расставания со своим ненаглядным? Или резко отупел? Я же сказал. — Он начал повторять по слогам. — Ка-жет-ся я за-дол-жал те-бе же-ла-ни-е. Сугуру молча смотрел на него. — Обсудим? Как и в прошлый раз, Двуликий закрыл свою тележку, оставил записку, и они пошли в кофейню. Сугуру искренне посочувствовал сотрудникам. Как часто тут решаются вопросы жизни и смерти? — Что случилось с Итадори? — спросил Сугуру. Он впервые подумал о том, что тело Итадори должно было утонуть вместе с Двуликим. — Что с ним случилось? У него сегодня выходной. — А… этот парень? — Фушигуро? О, мы договорились. Ему — излечение любимой сестры, мне — его тело, когда становится совсем скучно в море. — Разве ты не должен был исполнить его желание безо всяких условий? — Почему ты сразу думаешь, что пацан заслужил исполнения желания? Может, он демон во плоти. То есть, это моя роль, понятно, но может, мы друг друга стоим, а? — Сомневаюсь, что продавец кукурузы, который переживает о своей сестре, массовый убийца. — Это ты не видел его характеристику из средней школы. Повседневность этого разговора сводила Сугуру с ума. Они же не об этом здесь собрались поговорить. Впрочем, он сам спросил. — Так что насчёт моего желания? — Что насчёт него? В прошлую нашу встречу ты попросил желание, сейчас я готов его исполнить. — Почему ты вообще мне помогаешь? Разве ты не… злой? Двуликий раскатисто рассмеялся. — О, я злой, можешь в этом не сомневаться. А помогаю я тебе потому, что Сатору заебал. — Сугуру попытался закрыть уши одновременно обоим дочерям, но не преуспел. — «Мой Сугуру» то, «мой Сугуру» сё. Его нытьё мешает нашим совместным планам по революции в подводном мире. — Но он сказал, что не может забрать меня с собой. — Мало ли что он сказал. Он мелкий и глупый, и мозги ему запудрили знатно. Он, может, и не может. А вот я — могу. — И что ты хочешь взамен? Двуликий поморщился, как будто ему не хотелось признавать, что он помогает просто так. — Реже видеть его мерзкую рожу и слышать его противный голос. Уж найди, чем его занять, будь добр. — Девочки, полистайте, пожалуйста, книжки на вон том стеллаже. Нанако и Мимико послушно побежали наперегонки через всю кофейню, размахивая кукурузой. — Я не могу просто так испариться, — сказал Сугуру, когда убедился, что его точно не слышат. — У меня теперь есть дети. Двуликий пожал плечами. — Дело твоё. Человеческих детей можно и бросить, их кто-нибудь да подберёт. Рука Двуликого взлетела и ударила его по лицу. — Эй! Уже и пошутить нельзя. Сугуру не смог сдержать улыбки. — Если я приду сюда через двадцать пять лет, твоё предложение всё ещё будет в силе? Двуликий скрестил руки на груди и сделал такое лицо… Сугуру сказал бы, что Двуликий надулся. — Ну не зна-аю. Двадцать пять лет терпеть Шестиглазика… — Уверен, для тебя двадцать пять лет пролетят как одна секунда. — Я думал, у вас такая любовь, что всё аж горит и зудит. — Такая, но есть вещи важнее. Сугуру не верил, что объяснял подобные вещи древнему злу. — Хм-м… Он прям предсказал, что ты так и скажешь. — Сатору говорил обо мне? — Нет, ты скажи, ты всё-таки глухой или тупой? — Двуликий поднялся. — Ладно, у меня кукуруза не распродана, пойду я… До встречи, Гето Сугуру. Двуликий почти дошёл до двери, как вдруг вернулся и сказал едва сломавшимся, мальчишеским, но твёрдым голосом: — Вы за кукурузу не заплатили.

***

Сугуру боялся, что Сатору будет выглядеть так же, как и двадцать лет назад, и внешность Сугуру — первые морщины, седые волосы — особенно бросится в глаза. Но Сатору выглядел взрослым мужчиной — плечи стали шире, с щёк сошла юношеская припухлость. Но глаза остались те же — непостижимая, бесконечная синева. — Эй, сигаретки не найдётся? Сугуру смог только качнуть головой — горло сжало, а по щекам потекли слёзы. Сатору рассмеялся и бросился ему в объятия. Этот смех в ракушке Сугуру слушал каждый день на протяжении двадцати пяти лет, а теперь собирался слушать целую вечность.