Напротив

Он даже не понял, как это случилось. Не заметил того момента, когда его зубная щётка перекочевала в стакан на её раковине, а его запасные футболки заняли половину её шкафа. Сначала просто оставался на ночь-после долгих разговоров, после фильмов, после того, как они снова и снова падали в кровать, не в силах оторваться друг от друга. А потом перестал уходить совсем. Однажды утром, проснувшись в её спальне, он понял, что не хочет возвращаться в свою пустую, холодную квартиру. И не вернулся. Так и жил-у неё, с ней, в её запахе, в её тепле, под её боком. Не понял, как стал брать её с собой на разборки. Сначала просто забирал после работы, потому что она выходила поздно, а вокруг шатались всякие. Потом она сама начала интересоваться-кто, зачем, почему. А потом уже не спрашивала, просто садилась в машину, когда он собирался на дело. Кащей злился сначала, рычал, говорил, что бабам не место в таких разборках. Но она смотрела на него своим спокойным, холодным взглядом, и он сдавался. Потому что спорить с ней было бесполезно. Потому что она была права. Потому что она была Птахой. И она втянулась. Быстро, как будто всю жизнь только этого и ждала. Уволилась из больницы-написала заявление, забрала документы, даже не попрощалась с коллегами. Сказала: "Всё, я с тобой". И он поверил. Потому что она не врала. По крайней мере, ему. Теперь она таскалась с ним в качалку. Сидела на потрёпанном диване в бандежке, курила его сигареты, смотрела, как пацаны мутузят друг друга, и иногда вставляла свои комментарии-жёсткие, профессиональные, от которых у старших волосы дыбом вставали. Но никто не возражал. Потому что все уже знали, кто она. Потому что Кащей прикрывал её, а она прикрывала Кащея. И это было сильнее любых слов. Она окончательно втянулась в криминальный мир-мир, который когда-то бросила, когда уехала из Питера. Но тогда она была Пташкой, маленькой птичкой при брате. А теперь стала Птахой-полноценной, взрослой, опасной. И он, Кащей, смотрел на неё и не узнавал. И узнавал одновременно. Потому что она всегда была такой. Просто ждала момента. Просто ждала его. -Ты не жалеешь?-спросил он однажды, когда они сидели в машине после очередной разборки, и она вытирала кровь с разбитых костяшек. -О чём?-не поняла она. -Что уволилась. Что влезла во всё это. Она посмотрела на него-долго, внимательно, как смотрела в тот первый раз, когда приставила нож к его горлу. А потом улыбнулась-не холодно, не хищно, а как-то по-домашнему, будто они сидели на кухне, а не в машине с тонированными стёклами. -Я влезла в тебя, Кащей. А всё остальное-просто фон. Он не нашёлся, что ответить. Только завёл двигатель и повёз их домой. В их дом. Туда, где пахло чаем и сырниками. И где их ждала кровать, на которой они теряли себя и находили снова. И это было больше, чем он заслуживал. И он принимал это. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда она смотрела на него так, будто он был не авторитетом, не зеком, не Кащеем, а просто-её мужчиной. И ему хватало. Впервые в жизни-хватало. Она уже не скрываясь курила свои сигареты. Не то дешёвое, что он-"Приму" или "Беломор", которые Кащей тянул ещё с зоны, привыкнув к крепкому табаку и горькому дыму. У неё были другие-тонкие, длинные, в белой пачке с иностранными буквами. Дорогие. Импортные. Те, что не продавались в каждом ларьке, а доставались через знакомых, через связи, через тех, кто возил товар из-за границы. Она затягивалась глубоко, с каким-то особым, ленивым изяществом, выпуская дым тонкой струйкой в потолок бандежки или в открытое окно машины, и он смотрел на неё и понимал, что она никогда не станет другой. Не бросит свои привычки, не перейдёт на его дешёвую "Приму", не станет серой мышкой, какой он хотел её видеть в самом начале. Она оставалась собой-Птахой, которая курит дорогие сигареты и смотрит на мир свысока. И она продолжала вести свои дела. Те, о которых он знал не всё. Те, что были связаны с Питером, с прошлым, с теми, кто ещё остался в живых после её зачистки. Она встречалась с людьми, о которых он не спрашивал, говорила по телефону на том языке, которого он не понимал, уходила по ночам, когда думала, что он спит. Но он не спал. Он слышал, как она тихо одевается, как выходит на лестничную клетку, как её шаги затихают внизу. И ничего не говорил. Потому что знал: если она захочет, она расскажет сама. А если нет-её не заставишь. Птаха не терпела, чтобы её допрашивали. Они жили рядом, но каждый в своей тени. Два хищника, которые делили одну территорию, одну постель, одну жизнь. И это было странно, и это было больно, и это было единственное, что имело значение. Кащей смотрел на её дорогие сигареты, на её тонкие пальцы, на её холодные глаза, и понимал, что не хочет ничего менять. Потому что она-это она. И если бы она стала другой, он бы её не полюбил. А он любил. Впервые в жизни-по-настоящему, без оглядки, без страха, без попытки контролировать. И это было страшно. И это было прекрасно. И он не хотел, чтобы это заканчивалось. Даже если она когда-нибудь уйдёт. Даже если она его предаст. Даже если всё это-только сон. Потому что в этом сне он был живым. Впервые за долгие годы-по-настоящему живым.