Напротив

Они продолжали наслаждаться друг другом. В постели, уже в который раз за время их отношений-а сколько их было, этих раз? Кащей сбился со счёта. Он вообще перестал считать что-либо после того, как она появилась в его жизни. Не было больше ни дней, ни недель, ни месяцев-только она. Только её дыхание, её губы, её руки, которые знали его тело лучше, чем он сам. Только её стоны, которые звучали для него слаще любой музыки. Только её глаза-в темноте спальни, при свете уличного фонаря,-которые смотрели на него с такой отдачей, что у него перехватывало дыхание. Они не торопились. Время растянулось, потеряло смысл-было только здесь и сейчас, только касания, поцелуи, движения, которые давно стали привычными, но каждый раз ощущались как первые. Она была сверху-диктовала ритм, кусала его за плечо, шептала что-то на ухо, отчего по спине бежали мурашки. Потом он перехватывал инициативу-прижимал её к кровати, целовал так, что она выгибалась дугой, впивалась ногтями в его спину, оставляя следы. И это было правильно-они оба любили контроль, оба умели подчиняться, но только друг другу. Никому больше. Она позволяла ему всё-то, что не позволяла никому. Он брал-то, что никогда не брал у других. Это было их игрой, их войной, их миром. В этой постели не было ни Кащея, ни Птахи-только Костя и Алиса. Два человека, которые нашли друг друга в хаосе, которые сцепились зубами и не хотели отпускать. Которые устали, но не могли остановиться. Которые знали, что завтра, возможно, снова придётся убивать, но сегодня-сегодня они были живы. И любили. Впервые в жизни-по-настоящему, без оглядки, без страха, без попытки контролировать. И это было страшно. И это было прекрасно. И они не хотели, чтобы это заканчивалось. Никогда. Даже если завтра-война. Даже если послезавтра-смерть. Сегодня-они были вместе. И этого было достаточно. Более чем. А на следующий день произошло то, чего никто не ожидал. Они с Кащеем уже были в качалке-он разговаривал с Адидасом в углу, она сидела на потрёпанном диване в бандежке, курила свои дорогие сигареты и листала телефон, когда дверь распахнулась. Кирилл-Фантик, пацан лет тринадцати, мелкий, шустрый, с вечно взлохлаченными волосами и детской ещё улыбкой,-влетел внутрь бледный, как полотно. На его футболке была кровь. Не своя или своя-он не сразу поняла. Он трясся, заикался, глаза бегали, и Алиса, увидев его лицо, бросила сигарету и замерла. -Ералаша… Мишу… убили,-выдавил он, и голос его сорвался. Тишина в бандежке стала ватной. Кащей обернулся, Адидас поднял бровь, старшие замерли, скорлупа-мелкие, которые были здесь же,-вытянулись в струнку. Алиса не слышала ни слова из того, что он говорил дальше. Она слышала только имя. Миша. Ералаш. Тринадцатилетний пацан, которого она воспринимала как младшего брата. Тот самый, который любил свою бабушку, жил с ней вдвоём в маленькой квартирке на окраине, который хотел купить ей утюг, потому что старый сломался, а денег не было. Который улыбался, когда она давала ему конфеты, который краснел, когда она трепала его по голове. Который был слишком хорошим для этого мира. Слишком светлым. Слишком живым. Кирилл плёл несвязную дичь-про то, как на них напали, как его порезали, как он отключился, а когда очнулся-Миши уже не было. Про то, что убили где-то за домом каким-то, что он не видел лиц, что ничего не помнит. Голос его прыгал, слова путались, и Алиса понимала: он виноват. Не в том, что Мишу убили, а в том, что выжил. Что он здесь, а Миша-нет. И эта вина будет жечь его всю жизнь, как та самая рана, которую ему, возможно, даже не зашили как следует. Она не вмешивалась. Сидела на диване, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушала. Старшие задавали вопросы-короткие, жёсткие, какие задают тем, кто должен был прикрывать спину. Адидас хмыкнул, покачал головой, бросил что-то вроде «молодые ещё, не умеют». Кащей молчал, стоя у стены, и его лицо ничего не выражало-маска, за которой бушевала ярость. Но Алиса видела. Она всегда видела. Миша был свой. Миша был её. И она знала, что тот, кто это сделал, пожалеет. Не сегодня, так завтра. Не она, так Кащей. Но они сделают так, что этот кто-то будет молить о смерти. Потому что Птаха не прощает. И Кащей-тоже. А вместе они-смерть. И горе тому, кто встал у них на пути. Даже если это был кто-то из своих. Особенно если из своих.