Куй врагам Хубани!

— Перестань выглядеть так, будто хочешь меня трахнуть, а вести так, будто я чумной.  — Почему будто?  — Так я чумной?  — Я... fuck. Не это имел ввиду.  Илья судорожно выдыхает, чувствуя, как сердце громко и быстро колотится где-то в горле. Он не знал, что оно может разгоняться до таких скоростей — и нормально ли это? Может, это заболевание, а не ударившее в голову возбуждение?  Они и правда ведут себя глупо: но, ради проформы, первые ночи чурался его именно Петя. То, что у Ильи тормоза никогда не работали и его флирт переходил все грани разумного, было давно известно — всем, кроме Пети. А потом все зашло слишком далеко, и острое — на грани — желание зажать Петю у стенки какой-нибудь подсобки перешло из стадии "вероятно, никогда" в "вероятно, вот прям сейчас — или я его, или он меня." Этим вечером они сверлили друг друга взглядами через всю комнату Миши, не стесняясь остального табора, играющего в "Монополию" и громко спорящего за правила. Илья рациональной частью мозга понимал, что надо перестать, возможно, состроить безразличную мину, или хотя бы поговорить с Петей нормально, но пока выходило только продолжать заигрывать глазами, внутренне ужасаясь масштабу катастрофы. Илья не хотел с ним спать. Вернее, хотел, но блять. Fuck. А, черт с ним. Хотел, хочет, вот и все.  Поэтому руки тряслись, кубики улетали через все игровое поле — почти к Пете, кто вообще придумал посадить их напротив? — а зрение расплывалось. Глупые карты "Шанс" почему-то не содержали в себе "Вы удачливы в любви. Действуйте" или "Вам поставили фонарь этим вечером. Вы зря действовали настолько опрометчиво." Илья потягивал свой джин-тоник и очень, очень старался врубиться в происходящее на поле. Кажется, Петр был ближе всех к победе — Самоделкина почему-то дулась на него, пихала его в бок и называла "Стратегом", — Миша спорил больше всех, выйдя из своего обычного состояния "сейчас я по фактам разложу, почему ты пидарас" и придя к "ну так пошел нахуй, я-то правила отлично знаю." И Илья рад, что его друг знает правила, вот бы он еще не орал об этом над ухом Ильи... Хотелось дойти до вселенского спокойствия Гоголева. Или хотя бы до грузинского похуизма Луки и Ники, тихо общающихся меж собой.  — Насколько хорошо ты знаешь баянистые русские шутки? — Аделия, сидящая рядом с ним, наклонилась в его сторону, поглядывая то на него, то на Нику и Луку. — Не очень.  — Жаль, я бы пошутила.  — Ну пошути, может, я пойму. — Вот сейчас кто-нибудь из тренеров или старших зайдет к нам в комнату, разогнать молодежь, чтоб спать не мешала, зайдет — а тут Ника и Лука в нарды играют. Илья не понял, почему, но хохотнул. Видимо, сказывалось напряжение. Подкатывала истерика. Кукушка ехала. Но Аделия и правда смешно рассказала. — Понятно. Напишу Пете, он поржет. Нервный ты какой-то. Петя, не отрывающий от него взгляда, конечно, поржал. Аделия написала, а потом перехватила его взгляд — что довольно легко, он на Илью пялился, не скрываясь, — и очень информативно тыкает в экран. Пете ничего не оставалось, как распознать намек, разблокировать телефон, пробежаться глазами — и засмеяться. Он красиво смеялся — Илья это замечал и до этого, но не подметить в очередной раз нельзя было, — и откидывал голову, еще больше открывая шею.  — Ладно, ребят, это была потная катка, я сдаюсь, всем хорошей ночи, — Петя встал под всеобщий гул — каким-то образом он быстро стал душой компании.  — Я тоже пойду, — его кряхтения оценил разве что Шайдо, подошедший обнять — впрочем, даже это не отвлекло его от спора с наивно пытающимся доказать свою правоту (и проигрывающим в этом) Шомой.  Да, вообщем-то, Илья тоже мыслями был не в кольце рук Миши.  Он догнал Петю в лифте — хотя, если все подозрения, что он догнал его только благодаря тому, что Петя дождался. В лифте ехали молча. Неловко. Даже не смотря друг на друга. Ну, Илья так точно.  — Так и будем неловко стоять? — в голосе Пети было больше теплоты и смеха, чем жесткого осаждения, и, ладно, это тоже действовало на Илью. И успокаивающе, и магнетически, и — дайте хоть пару минут походить в сухих трусах. Он что, о многом просит?  Лифт мигнул сонными лампочками и выпустил их на этаже Пети. — Поговорим? — попытка взять себя в руки почти была засчитана, хоть он все еще дрожал, как осиновый лист. — Не, в нарды играть будем, — Петю, кажется, это забавляло — но теперь, обернувшись на него в коридоре, Илья заметил и дрожащие пальцы, теребящие замок олимпийки, и бегающий вверх-вниз кадык.  Вот дураки. Оба чего-то боятся. Чего-то конкретного, в случае Ильи, но на фоне ситуации это кажется мелочью. Илья смеется, как-то резко обмякнув, и идет вслед за Петей.  А уж в номере его и правда прижимают к стенке.  И сказать бы "доигрался" — или, в его случае, "довыебывался", — но целоваться с Петей было приятно. Несмотря на подступающую от страха тошноту.  И после этого он решает, что почти подтвердить, что Петя чумной, хорошая идея. Но у него язык не работает. Не весь, конечно. Целоваться может.  — Ладно, э-э, Петя. — Илья. — О, — Илья все еще дышит ему в губы и не может нормально ни на чем сосредоточится — кроме как на губах, о-о, этих губах. — Есть нюанс. — Это ты решил продолжить тему анекдотов?  — А?  — Понятно. И снова молчат. Илья шумно дышит — кажется, он слышит только свое сопение и гул сердцебиения, — и пытается набраться смелости оправдаться. Признаться. Пояснить. И не сбежать. Сбежать было бы хорошо. Это медленно, но верно переходит из "Плана Б" в "План А".  — Ладно, значит, я начну, — Пете неловко. Он отодвигается и прижимается спиной к противоположной стене — теперь они, как дураки, снова смотрят друг на друга на расстоянии. — Ты мне нравишься. И — я не знаю, выйдет ли что-то из этого, может быть, даже секса на одну ночь не выйдет, но я решил, что тебе можно довериться, все равно скоро разъедемся, и непонятно, попаду ли я еще на межнар. Так что...  — Ты мне тоже нравишься. Не как секс на одну ночь. Но... — Я все-таки чумной? Ты опять закрываешься. Хочешь сбежать — никто тебя не держит. — Петя говорит это с острой грустью в тоне — но, и правда, не держит. Илья обнаруживает себя наполовину повернутым к двери. И от этого уши начинает печь. — Я... Я никогда... — Ты девственник?  Илья шипит. Фактически, правда, да. Девственник. Но нельзя же спрашивать такое так громко и в лоб.  — Да, — выдавливает скомкано, почти неразборчиво бурчит, но Петя понимает. Петя удивительно четко понимает все его увиливания.  Петя хмыкает. Берет его за руки — почему его ладони такие большие по сравнению с его и должно ли это выглядеть настолько горячо? — гладит костяшки, разминает пальцы, греет. Обхватывает запястья, идет выше, по коже, вдоль, почти до локтей, и обратно вниз. — Что ты делаешь? — в горле пересохло, а на глаза почему-то навернулись слезы.  — Успокаиваю тебя.  Скорее, приручает — ха-ха. Илья плавится и, не выдержав, сам подрывается вперед и обнимает Петю, утыкаясь лицом в ворот олимпийки.  — Спешишь, — Петя жарко шепчет на ухо, — сейчас опять переусердствуешь и сбежишь. Зато я знаю, что ты тоже меня хочешь. Приятно.  Петины руки ложатся ему на талию и не спускаются ни миллиметром ниже. Место соприкосновения — даже через ткань футболки — жжется раскаленными углями. И чешется. Илья не знает, хочет ли он сбросить чужие руки с себя или прижать ближе. Вплавить. Можно ведь прижаться настолько сильно, чтобы уже не разъединило?  — Ладно, я успокоился, можем мы вернуться к поцелуям?  Петя чуть отодвигает его, берет за подбородок и — да-а, целует. Переходит от медленных поцелуев одними губами к языку, и тут уже ни он, ни Илья не способны себя сдерживать. Илья впервые в жизни чувствует себя течной кошкой, которая от возбуждения сейчас или напрыгнет на объект страсти, или полезет на стену. Тошнота в желудке медленно сменяется напряжением — будто его внутренности связали в узел и тянут. Такого не было от других поцелуев — ладно, он сосался только по пьяни на вечеринках, где это служило скорее красивой картинкой для остальных и адреналином — для Ильи.  А тут ноги подкашивались и хотелось, чтобы это никто никогда не видел — только для них, только их, только Ильи. Петя гладит его щеки, уши и шею, и это так хорошо, что Илья плавится, почти съезжая вниз, на колени, — но этих ласк настолько недостаточно, что Илья сейчас завоет. Он прижимает Петю ближе к себе за плечи, скидывает его олимпийку — нахуй ее, он же русский, не замерзнет, — чувствует под тонкой футболкой мышцы, царапает нежную кожу на шее, где начинается рост волос, и негнущимися пальцами сдергивает резинку, стягивающими их в хвост — Петя шипит, видимо, пряди запутались, но жмется бедрами ближе.  Только сейчас Илья ощущает, насколько внизу влажно. Обжигает стыдом и горячим возбуждением — да, его до такого довели, довел Петя, самолично, вот настолько Илью кроет и плавит от этого человека.  Петя зацепил с самого начала — с ленивого просмотра программ растущих с ним соперников, с воздушного, эмоционального проката, с этого лутца, роста, лица. Тем, какой музыкальный, спокойный, артистичный. Со смеха и неловких интервью после прокатов.  Встреча вживую на Олимпиаде не должна была так спутать карты — восхищаемся друг другом, ага, на расстоянии, без обменом вздохами, слюной и прочими биологическими жидкостями. Но Петя в жизни оказался лучше картинки. Гораздо лучше, краше, и при этом неидеальнее картинки. Это будоражило кровь, заставляло ее закипать, а мозги отказывать с той же филигранной точностью, с которой Илья прыгал.  — Не своди так колени, — Петя отрывается от его губ чтобы сказать это, и — лучше бы продолжал целовать. Илья сейчас потеряет сознание — это угроза.  Но колени он, конечно, перестает сжимать. Между ними тут же вжимается Петино бедро — и Илья не может, не может никак сдержаться, когда может получить такое заветное трение.  Штаны, белье, все делает это хуже, чем могло бы быть, но Илье плевать — он гортанно стонет и вцепляется в чужие предплечья.  Он не знал, что может так стонать. Ладно, опять же, до этого стонал он только на публике, для красоты развратного момента, когда лизался с незнакомцами под градусом.  Петя кажется нереально близко — уже в его трусах, под одеждой, внутри, не где влажно и жарко, а где судорожно бьется и остро сжимается. Ощущается не как “засовывать свой язык в рот пьяных одногодок”, а как “fuck, если б я мог, я бы ему тройню родил.” Илья кончает — все начинает судорожно сжиматься, ног он не чувствует вообще, он всхлипывает и утыкается Пете в плечо, проскользив губами по чужой щеке.  — Окей, если ты пришел в себя, у меня есть одна новость, она тебе понравится. Если нет, то ты сиди-сиди, никуда не тороплю. Петя перебирает своими тонкими пальцами его прядки, и только это удерживает Илью от слов “все-в-порядке-что-за-новость-удивименя.” А потом осознает. Петя своим бедром не мог не почувствовать. Бешеное “fuck” крутится в голове, и сердце снова разгоняется, и почему-то хочется плакать. Дрожь наслаждения переходит в паническую. Его как ведром холодной воды… — Эй-эй-эй, я же сказал, хорошая новость, не плохая.  Пальцы выпутываются из его волос, но Илье все равно стыдно поднять голову. Петя ведет ладонью по напрягшимся плечам, и он пытается сбросить чужую руку; но Петя только хмыкает, доходя до его ладони: проделывает весь путь назад, получается. Гладит костяшки. Неловко берет руку за запястье и прижимает ладонь к своему паху.  Штаны слишком тонкие, чтобы что-либо скрывать. Вернее, скрывать там нечего. Там — нечего. Ничего? Как у Ильи, вообщем.  — А на эту тему у русских есть анекдот?  — Могу рассказать анекдот, где хуй хоронили отдельно от тела.  Илья смеется. Держать руку у паха другого человека и смеяться, пожалуй, странно. Зато не странно целоваться — целоваться вообще мало когда странно. Разве что на похоронах хуя отдельно от тела?  — Ладно, рассказывай, мне теперь интересно. — Лежит, значит, Ленин, умирает, ну и говорит Крупской… Илья пользуется тем, что бедро Пети все еще между его бедер — вернее, тем, что одна из его ног таким образом автоматически оказалась между Петиных.  — …Скажет “Умер Ленин — да и хуй с ним!”, и окажется, как всегда, в корне неправ.  — Молодец, а теперь в постельку, — Илья аккуратно отталкивает Петю в сторону кровати, — выясним, будет у нас нормальный секс или хуй с тобой.  — Хуй точно не со мной.  — Тогда без вариантов…