Фуртунчик, по козам соскучился?

Дорогие машины, брендовые вещи, золотые побрекушки. В доме всегда всё было в достатке, и Исо в этом достатке всегда недоставало капельки жизни. Тогда появилось оружие, появились полигоны, выстрелы, запах пороха, колющий нос, появились штрафы за нарушение скоростного режима и опасное вождение. И даже теперь, когда всю спокойную жизнь всосал в себя, словно пылесос бесполезную пыль, дядя, дух азарта не покидал его, и Исо продолжал давить на газ, лезть на рожон, пока не отхватил за свою безрассудность — или безнаказанность, как посмотреть — так, что сломанные ребра ныли еще неделю. Так и получилось с девочкой Кочари: он дал по газам, не смотря по сторонам, но повело куда-то не туда, и, по итогу, он — метафорически — всмятку, Фадиме в его голове, все границы нарушены, а самое обидное было, что он даже не понимал, во что влетел и почему не едет дальше: в какую сторону не сворачивай, там сидела, закинув ногу на ногу, маленькая Кочари, прожигая его насмешливым взглядом. Фадиме смотрела прямо в глаза с улыбкой победительницы — кошачьей, опасной, от которой хотелось либо убить её, либо засмеяться в ответ, а иногда — и то, и другое одновременно и попеременно. И каждый раз, когда она так улыбалась, Исо забывал все заготовленные колкости и вместо этого говорил какую-то чушь, которая почему-то заставляла её улыбаться ещё шире или в бешенстве стискивать челюсти, сверкая яростью в глазах. И то, и другое ему приходилось по вкусу. Именно поэтому, когда Адиль увёз её из их тайного, дурацкого брака обратно в дом Кочари, Исмаил Фуртуна продержался ровно шесть часов, и то, только потому что сначала оценивал свои потери-раны после стычки со сватами, потом раны брата. Шесть часов он убеждал себя, что ему плевать, что она — не его проблема, что пусть сидит под замком, раз сама согласилась на это цирковое представление, которое должно было растянуться на долгие месяцы, а то и на годы. А на седьмой час он полез в окно, в окно дома Кочари. Чертыхнулся пару раз, чуть не наткнувшись на Кочарийцев, проскрипел деревянными дощечками пола, чуть не отломал ставню, но все же перелез внутрь. Как для любовника окно, не сглазить бы. — Ты что ищешь здесь? — Фадиме сузила глаза, перейдя на тихое шипение. Она сидела на краю кровати с телефоном в руке и сведенными к переносице бровями, по которым Исо догадался, что ему не очень рады в доме жены. Он прошёл внутрь комнаты, закрыв за собой форточку, и развязно уселся на стул в паре метрах от кровати. — Тебя, — он растекся в искусственно смазливой улыбке, такой, что Фадиме, почувствовав, как чешутся руки, инстинктивно захотела выкинуть его обратно в окно. — Пришел посмотреть, как моя дорогая жена скучает по мне. — Очень скучаю, — отрезала она, сжав челюсти, — очень скучаю по временам, когда тебя можно было заткнуть и скинуть под блеющее стадо. Он громко цокнул, закатывая глаза, и сложил руки на груди в защитной позе. Перед ним сидела, пожалуй, повелительница этих коз: животные по нему прошлись разок, а эта топчется туда и обратно днями на пролет. — Зачем явился? — повторила она, зеркально ему скрестив руки и подняв брови в ожиданиии ответа. Исо пожал плечами. Пшеничные волосы чуть намокли от ночной влажности на улице и легли небрежными завитками. — Не знаю, — честно признался он. — Если скажу, машина сломалась, в этот раз поверишь? — Фуртунчик, — предупреждающе-угрожающе начала она с паузой, — по козам соскучился? Мужчина театрально задумался, нахмурив брови, и почесал подбородок, поднимая глаза. — На самом деле, мне даже льстит, что ты всегда вспоминаешь меня, когда речь заходит о твоих драгоценных козах, — хмыкнул он, прежде продолжить, — а так подумать: мы теперь одно целая, дорогая жена. Я, ты и твое блеющее приданое. Фадиме, закипая, кинула в него первой попавшейся подушкой, не найдя, что ответить. — Ты невыносим, — выдыхает она, отводя взгляд. — Это я уже слышал, — жизнерадостно соглашается Исо. — А теперь, раз мы обсудили мои чувства к твоему приданому, давай поговорим о завтрашнем дне. Фадиме цокнула, но в её позе что-то чуть расслабилось. Плечи опустились на полсантиметра. Исо заметил — он вообще много чего замечал в ней. То, как она сжимает телефон, когда злится. Как дышит носом, когда придумывает очередную колкость. Как бровь ползёт вверх, когда он говорит что-то, что она не ожидает услышать. — Мои завтра придут просить тебя и твоей руки для меня, — сказал он без всякого перехода. Фадиме перестала дышать на секунду. Потом снова сжала телефон — в этот раз так, что побелели костяшки. — Да я тебе не то что руку, я тебе даже грехи свои не отдам, — кинула она ему ядовито, но, заметив, что его серьёзность не спала, выпрямилась и отложила телефон в сторону, — Ты серьёзно? — А я похож на шутника? — Ты похож на идиота, который лезет в окно к женщине, которую похищал, и рассказывает ей о планах на помолвку, да ещё и после свадьбы. У вас, Фуртуна, всё не как у людей. — Да ты и не человек, четвертинка мафии, ты – божье наказание мне! — сгримасничал он, а после продолжил обычным тоном. — Не забудь, что у тебя нет права передумать до завтра, — парировал он легко. — Я передумаю на первом слове «Фуртуна». — Тогда у тебя есть несколько часов до завтра и целая жизнь, чтобы привыкнуть к своей новой фамилии. Фадиме прищурилась, посмотрев на него, будто пыталась разглядеть подвох. Исо выдержал взгляд: он вообще неплохо-то умел выдерживать взгляды — тренировался на Зарифе, которая прожигала дыру в стене — или в них с братом — своим неодобрением. — И кофе мне сваришь, — в полголоса кинул Исо, потирая голову и увлеченно рассматривая деревянные дощечки пола, ожидая удара. — Сварю, черт, — энергично кивнула она с энтузиазмом. — С пенкой, — Фуртуна перевел на нее удивленный взгляд, и, чуть приоткрыв губы, осторожно добавил, удивившись внезапной послушности. Фадиме, ядовито оскалившись, встала с кровати и, облокотившись одной рукой на стоящий у стула стол, нависла над ним. Ее карие глаза, с легкой золотой искрой, как мокрый песок на закате, сверкают всеми колкостями, которые еще не ускользнули с ее языка. Исо старался не смотреть, потому что если начнет, то все — можно не возвращаться, пиши пропало. — С мышьяком, — медленно произнесла она, выделяя каждый слог. В глаза кинулась его отсросшая щетина на побитом лице. Хорошо его брат отделал. Здоровья его рукам. Фадиме облизнула пересохшие пухлые губы. Исо этот жест поймал и сглотнул, кадык дернулся. Его лицо озарила медленная, опасная улыбка. Лазурные глаза чуть сщурились, удерживая шторм в радужках. — Вот за это я тебя и люблю, — сказал он тихо, почти не размыкая губ. И тут же добавил, прежде чем она успела отреагировать на слово «люблю»: — Ненавидеть. Нет, подумала Фадиме, Адиль все-таки перестарался и последние зачатки мозга Фуртунчику отбил. Она глубоко вздохнула, набираясь терпения, чтобы не сделать себя вдовой в первую же неделю брака. — Брат уже спит. Выйди через дверь, а то убьешься до свадьбы и все мои страдания будут напрасны, — съязвила она. Исо скорчил гримасу, но послушался и морально сжавшись внутри до молекул, опасаясь нарваться на ее семейку, выскользнул в коридор. И только в зеркале в прихожей ему причудилось отражение Фадиме в зеркале. Он отогнал эту мысль поглубже и вышел на улицу, чуть не разломав дверной замок. Он шустро сбежал по ступеням, сунув ноющие от прохлады пальцы в карманы, но на середине лестничного пролёта он остановился и прислонился лбом к холодной стене так, что пошли мурашки по спине. — Твою ж мать, — прошептал он одними губами, прикрывая глазами шумно выдыхая. Вместо тишины ночи было слишком много всего звенящего в ушах: слишком много Фадиме и её голоса, колкостей, огромных глаз — он не знал, как это называется, не хотел знать, знал только, что побитые ребра вроде уже давно не болят, а дышать всё равно тяжело. Он выпрямился, потер холодными ладонями шею, разогревая, подбодряя и успокаивая, и пошёл дальше, как будто ничего не случилось, вернее, как будто что-то, что могло случиться, не случилось. И от этого на душе было паршиво, будто бы скребли кошки там, где прошлись по нему козы.