Последний из Этерна. Книга VII: Дары Смерти

Зеленый и красный свет встретились посреди Большого зала. На мгновение мир стал одной линией. Не было стен, не было пыли, не было раненых, не было тел у дальней стены, не было дементорского холода за разбитыми окнами, не было крика, не было дыхания. Только две воли, столкнувшиеся в воздухе: одна, которая всю жизнь отказывалась признать порог, и другая, которая прошла через него и вернулась. Красный свет Гарри был не громче. Не сильнее в простом смысле. Он был целым. В зеленом свете Волан-де-Морта была смерть, превращенная в приказ. В красном свете Гарри была жизнь после принятой смерти: не отрицание, не побег, а право вернуться туда, где еще стоят свои. Александр стоял у края Покрова, не двигаясь. Седрик держал его за запястье. Нокс замер на каменном обломке, крылья раскрыты, синий свет под темными перьями почти не мерцал. Волан-де-Морт закричал. Не от боли еще. От невозможности. Его заклятие дрогнуло. Бузинная палочка вылетела из его руки, описала в воздухе странную, почти спокойную дугу, будто сама устала от ложных хозяев, и полетела к Гарри. Зеленый свет развернулся назад. Волан-де-Морт не успел понять. Это было самым страшным. Не падение. Не смерть. Непонимание. Его лицо, белое, змеиное, искаженное яростью, на долю мгновения стало почти человеческим в своей пустой растерянности. Он хотел приказывать Смерти. Хотел владеть страхом. Хотел разложить душу на куски и спрятать ее от закона, который рано или поздно приходит ко всем живым. А теперь его собственное заклятие возвращалось к нему, и в мире не осталось ни одного крестража, ни одной спрятанной двери, ни одного чужого тела, куда можно было бы сбежать. Удар был тихим. Слишком тихим. Зеленый свет коснулся его, и Волан-де-Морт рухнул. Не красиво. Не величественно. Не как темный король, которого потом можно будет бояться в легендах. Как тело. Просто тело. Он упал на каменный пол Большого зала, и звук был сухим, окончательным, почти жалким. Палочка легла в руку Гарри. Зал не сразу понял. Никто не двигался. Никто не кричал. Пожиратели смерти стояли, как люди, у которых за одну секунду исчез не только повелитель, но и смысл их собственного страха. Некоторые смотрели на тело. Некоторые - на Гарри. Некоторые - на свои руки, словно ожидали, что Темная метка должна исчезнуть вместе с ним. Но Метка не исчезала. Она чернела, глохла, становилась не зовом, а шрамом. Александр почувствовал это через Драко. Через тех, кто стоял в зале и носил знак не только на коже, но и внутри собственной жизни. Зов оборвался. Не боль. Пустота. И в этой пустоте впервые за годы никто не говорил им, куда идти. Драко у стены судорожно вдохнул и схватился за левую руку. Не как от проклятия. Как человек, у которого внезапно исчезла цепь, и вместе с облегчением пришел ужас: теперь каждый шаг будет его собственным. Нарцисса Малфой, стоявшая у дальнего края, сделала один шаг к сыну. Люциус не сразу понял, что может двигаться. Беллатрисы уже не было. Волан-де-Морт лежал на полу. Гарри стоял напротив него. Живой. Никто не говорил. Потом Хагрид издал звук, похожий на рыдание и рев одновременно. - Гарри! Это сломало тишину. Рон сорвался первым. Он бросился к Гарри, сбил его почти с ног, обнял так, будто собирался проверить руками, что тот не исчезнет снова. Гермиона была рядом через секунду, плакала уже открыто, прижимаясь к обоим. Джинни стояла еще мгновение, бледная, неподвижная, будто не верила глазам, а потом пошла к Гарри медленно, как идут к чуду, которое боятся спугнуть. Большой зал взорвался. Не одним криком. Сотней. Кто-то закричал от радости. Кто-то заплакал. Кто-то опустился на колени. Кто-то смеялся так, словно смех ломал грудь. Кто-то побежал к друзьям, кто-то к телам, кто-то к раненым. Портреты на стенах зашумели, плакали, кричали, кто-то пел старый школьный гимн вразнобой, и это было ужасно и прекрасно одновременно. Профессор Макгонагалл закрыла лицо рукой всего на секунду. Потом опустила ее. И снова стала той, кто должен говорить. - Палочки не опускать! - крикнула она. - Пожирателей обезоружить! Раненых к целителям! Никто не трогает тело без моего приказа! Ее голос прошел по залу, как стальная нить. Потому что победа не сделала хаос безопасным. Двое Пожирателей смерти у бокового прохода рванулись к выходу. Один попытался аппарировать и с ужасом понял, что Хогвартс все еще не выпускает его так просто. Другой ударил по ближайшему ученику, скорее от паники, чем от плана. Александр двинулся раньше, чем успел подумать. Седрик отпустил его запястье не потому, что перестал держать, а потому что понял: теперь не надо останавливать. Александр поднял палочку. - Протего вита! Синий щит вспыхнул между проклятием и учеником, но Александр не остановился на защите. Он шагнул вперед, перехватил остаток чужого заклятия на краю Покрова и резко повернул его вниз. Пол под ногами Пожирателя стал скользким и тяжелым одновременно. Тот рухнул, палочка вылетела из руки. - Инкарцеро. Светлые жгуты связали его по рукам и плечам. Второй Пожиратель бросил проклятие уже прямо в Александра. Не темное сложное, не родовое. Простое, злое, паническое, но от этого не менее опасное. Седрик отбил удар, стоя слева, а Александр одновременно ударил обезоруживающим по дуге, не в руку, а в запястье движения. Палочка противника выскользнула, Джинни поймала ее на лету и с такой силой швырнула подальше, что та стукнулась о дальнюю стену. - Еще кто-то хочет продолжить? - спросила она, глядя на оставшихся. В ее голосе было столько всего, что никто из ближайших Пожирателей не захотел. Кингсли уже командовал взрослыми. Несколько орденцев и волшебников, умевших обращаться с задержанными, занялись пленными. Кентавры у входа держали луки наготове. Домовики с ножами и сковородками окружили двух упавших противников так яростно, что даже взрослые волшебники решили не мешать. Кикимер стоял на обломке камня, размахивал кухонным ножом и кричал: - За храброго Регулуса! За Гарри Поттера! За хозяина, который приказал Кикимеру сражаться за добро! Рон, не отпуская Гарри, выдохнул: - Это... это что сейчас вообще было? Гермиона сквозь слезы сказала: - Потом. Гарри выглядел так, будто любое "потом" сейчас было слишком большим словом. Александр смотрел на него через зал. Гарри был жив. Не просто стоял. Жил. Дышал. Моргал. Держал палочку. Принимал объятия, будто каждое касание возвращало ему часть мира, от которого он уже успел попрощаться. Его лицо было бледным, почти серым, но в нем больше не было той страшной тишины леса. Порог закрылся за ним. Но не на сторону смерти. Александр сделал шаг к нему. И остановился. Потому что между ними уже были Рон, Гермиона, Джинни, Хагрид, Невилл, Макгонагалл, весь Гриффиндор, весь Хогвартс, вся история, которая сейчас имела право сначала коснуться Гарри. Это был его центр. Не Александра. Седрик встал рядом. - Иди, - сказал он тихо. - Потом. - Ты уверен? - Сейчас он должен быть с ними. Седрик посмотрел на Гарри, потом на Александра. - А ты? Александр не ответил сразу. Внутри было пусто и полно одновременно. Гарри жив. Волан-де-Морт мертв. Зов Метки оборван. Хогвартс стоит. Дамблдор мертв. Фред мертв. Люпин мертв. Тонкс мертва. Добби мертв. Снегг мертв. Слишком многие уже не услышат крик победы. - Я сейчас нужен здесь, - сказал Александр. Седрик кивнул. - Тогда я рядом. Они пошли не к Гарри. К раненым. Победа в Большом зале сразу стала работой. Сначала надо было отделить живых от тех, кому уже нельзя помочь. Это звучало жестоко даже в мыслях, но мадам Помфри сказала именно так, сухо, страшно и правильно: - Кто дышит - сюда. Кто может идти - помогает. Кто не может смотреть - выходит в коридор и плачет там, где не мешает проходу. Никто не посмел возразить. Лина Диггори уже работала у второго медицинского круга. Александр увидел ее на коленях рядом с девочкой из Когтеврана, чья рука была исполосована осколками. Лина говорила с ней ровно, почти буднично, как дома говорила с теми, кто порезался на кухне. - Смотри на меня. Нет, не на кровь. На меня. Вот так. У тебя красивые глаза, и я очень хочу, чтобы ты использовала их по назначению, а не закатывала от обморока. Девочка всхлипнула. - Я не хочу умирать. - И не будешь, если перестанешь спорить с человеком, который держит кровоостанавливающее. Амос появился через синий порог у стены спустя несколько минут, с лицом человека, который прошел через три ада и по пути составил опись каждого. За ним шли двое взрослых с носилками и молодой гоблин-помощник, который выглядел так, будто пришел не из сочувствия, а потому что некоторые долги Гринготтс счел интересными. Он держал ящик с металлическими амулетами. Амос увидел Александра. Потом Седрика. Потом Нокса, который слетел с каменного обломка и сел на край ближайшего стола, пытаясь выглядеть не таким измученным, каким был. - Живы, - сказал Амос. Это был не вопрос. Александр кивнул. Седрик тоже. Амос закрыл глаза на одну секунду. Потом открыл. - Отлично. Тогда у меня двенадцать медицинских заготовок, семь переносных ключевых рам и гоблин, который утверждает, что пришел проверить "эффективность расхода средств в условиях катастрофы". Молодой гоблин оскалился. - Старший хранитель Гортрак счел, что если хранилище "Дом и маршруты Этерна" продолжит расход до утра, банк желает видеть подтверждение полезности. Лина, не поднимая головы, сказала: - Скажи Гортраку, что если он хочет отчет, пусть принесет бинты. Гоблин моргнул. Амос тихо сказал: - Это моя жена. Гоблин посмотрел на Лину с новым уважением. - Я принесу бинты. И пошел. Седрик выдохнул почти смехом. Александр почувствовал, как это едва не сломало его сильнее, чем бой. Дом. Даже здесь. Даже среди крови, пыли и смерти дом Диггори умел превращать ужас в порядок, а порядок - в возможность не сойти с ума. Том появился у Александра сбоку с перевязанным виском и ящиком флаконов. - Я нашел еще три дыхательных зелья, два противошоковых и одно непонятное. - Почему непонятное? - На нем написано "для взрослого, который скажет, что ребенку нужнее". - Это Лина. - Я догадался. Оно открылось на профессоре Синистре и отказалось открываться на мне, что я считаю оскорбительным. Седрик сказал: - Тебе семнадцать? - Нет. - Значит, логично. Том посмотрел на него. - Вы с Александром оба слишком любите быть правыми. - Пуффендуйская черта, - сказал Седрик. Том замер. Потом хмыкнул. - Ладно. Ты принят условно. - В Пуффендуй? - В право таскать ящики без лишних вопросов. Ты и так из Пуффендуя. - Почетно. - Не очень. Они обменялись быстрым взглядом, и Александр вдруг понял, что это тоже часть победы. Не громкая. Не заметная рядом с телом Волан-де-Морта. Но важная: Седрик вошел в живую ткань Хогвартса не как красивый человек рядом с Александром, не как легенда Турнира, не как тот, кто когда-то должен был умереть, а как свой взрослый, которому можно сказать "тащи ящик" и получить от него не оскорбление, а действие. У восточного завала застонала женщина. Александр обернулся. - Там еще живой? Мира, стоявшая у края с картой трещин, быстро сказала: - Под вторым слоем. Не знаю, можно ли снять. Седрик уже шел. - Алекс? Александр кивнул. - Только участок. Они подошли к завалу. Под каменной плитой, которую во время Живого круга не успели убрать полностью, оказалась пожилая ведьма из Ордена. Она дышала, но очень слабо. Ее нога была придавлена, плечо вывернуто, на губах кровь. Александр опустился рядом. Живой круг хотелось вызвать снова. Сразу. Широко. Безумно. Кольцо Тихого Круга стало холодным, почти болезненным. Нет. Не круг. Не сейчас. Удержание. Локально. Он положил палочку над плитой. - Седрик, если я подниму на три пальца, вытащите ее, но не тяните за плечо. - Томас! - позвал Седрик. - Сюда. Драко, тоже. Драко, стоявший у стены рядом с Нарциссой и Люциусом, дернулся. Нарцисса положила руку ему на запястье. Он посмотрел на нее. На отца. Люциус выглядел так, будто за одну ночь потерял не только власть, но и язык. Нарцисса не сказала ничего. Просто отпустила руку сына. Драко подошел. Лицо белое, губы сжаты. - Что делать? Седрик сказал без мягкости: - Держишь плиту с левого края, когда Александр поднимет. Не дергаешь. Если Метка ударит... - Она не зовет. Голос Драко сорвался. - Уже нет. Короткая пауза. Седрик кивнул. - Тогда просто держишь. Александр посмотрел на Драко на секунду. Метку он чувствовал теперь иначе. Не зов. Черный след, болезненный, глухой, как ожог после снятого кандала. Это не освобождало Драко от вины. Но меняло его тюрьму. - Готовы? - спросил Александр. Томас, стоявший рядом, буркнул: - Нет, но давайте. Александр поднял палочку. Синий свет вошел под плиту, не поднимая ее грубо, а удерживая вес на краю распада. Камень дрогнул. Мира считала вслух: - Один. Два. Еще. Еще чуть. Седрик, Драко и Томас подхватили. Драко вскрикнул от боли в руке, но не отпустил. - Держи! - рявкнул Томас. - Сам знаю! - Тогда не ори! - Я не... - Оба молчать! - сказал Седрик. Ведьму вытащили. Мадам Помфри и Лина оказались рядом почти одновременно. - Жива, - сказала Лина. Это слово стало маленькой победой. Александр отпустил камень. Плита рухнула назад. Драко отступил, тяжело дыша. На его лице было что-то странное. Почти злость оттого, что помогло. Почти страх оттого, что это не исправило ничего. Почти облегчение оттого, что в мире после Волан-де-Морта он еще может сделать движение, которое не продиктовано страхом. Томас посмотрел на него. - Не уронил. Драко бросил на него взгляд. - Спасибо за экспертную оценку. - Не привыкай. - Не собирался. Нарцисса стояла в нескольких шагах и смотрела на сына так, будто только теперь позволила себе поверить, что он действительно жив. Люциус подошел к ней медленно. Он хотел что-то сказать Драко, но не сказал. Возможно, не знал как. Возможно, понимал, что слова, которыми он владел раньше, больше не стоят ничего. Александр не вмешался. Это было не его. Пока. Большой зал постепенно менял звук. Первый взрыв радости прошел, оставив после себя более тяжелую, более настоящую тишину. Люди все еще обнимались, но уже осторожнее, потому что в каждом объятии можно было обнаружить кровь. Кто-то смеялся, а потом начинал рыдать. Кто-то искал знакомых и, найдя, падал на пол от облегчения. Кто-то искал и не находил. У стены с телами стало больше людей. Фред. Люпин. Тонкс. Колин Криви, слишком маленький среди всех этих взрослых смертей. Еще имена. Еще лица. Еще будущие пустые места за столами, в домах, в фотографиях, в разговорах. Гарри наконец оказался на скамье у центрального стола, окруженный Роном, Гермионой, Джинни, Хагридом, Невиллом, Луной, Макгонагалл и слишком многими, кто хотел хотя бы увидеть его. Он выглядел так, будто держался на том, что все руки вокруг не дают ему упасть. Но когда взгляд его встретился с Александром через зал, он кивнул. Не победно. Не радостно. Живо. Александр кивнул в ответ. Потом Гарри опустил голову, и Гермиона закрыла его плечо рукой. Хорошо. Пусть. Пусть хоть несколько минут он будет не символом. У другого края зала Волан-де-Морт все еще лежал на полу. Его тело не исчезло. Не превратилось в дым. Не взорвалось темной магией. Просто лежало, бледное и окончательное. Макгонагалл приказала накрыть его темной тканью отдельно от погибших защитников. Не рядом. Не с почестью. Но и не оставить на виду, чтобы дети смотрели на труп слишком долго. Двое взрослых выполнили приказ молча. Когда ткань закрыла лицо Волан-де-Морта, по залу прошла еще одна волна. Не радость. Конец. Тело под тканью было меньше страха, который он создавал. Александр почувствовал, как Покров, который все еще тонко держался у пола, начал оседать. Больше не было чужой центральной воли, давящей на зал. Остались боль, травмы, последствия, Метки, вина, горе, мертвые, политика, будущие суды, будущая ложь, будущая попытка многих сделать вид, что они всегда были на правильной стороне. Но голос, который хотел стать законом всех живых, оборвался. Покров больше не должен был держать всех от него. Теперь надо было помочь каждому вернуться к себе. Это было медленнее. И труднее. Нокс сполз с края стола и сел прямо на пол рядом с Александром. Это было настолько нехарактерно, что Седрик сразу присел. - Нокс? Птица открыла один глаз. Щелкнула клювом слабо. Александр опустился рядом. - Устал. Нокс щелкнул снова. - Да, я тоже. Птица ткнула клювом в его рукав. - Не начинай. Седрик сказал: - Он имеет право. - Ты тоже сейчас начнешь? - Я не начинал? Александр посмотрел на него. И вдруг понял, что больше не может стоять внутри этого на одной только воле. Гарри жив. Волан-де-Морт мертв. Седрик рядом. Не мертвый на кладбище. Не тело у Кубка. Не мальчик, которого удержали на границе невозможной ценой. Не только тот, кого надо защищать. Не только тот, кто защищает его. Живой. Здесь. В пыли, крови, с порезом на щеке, с палочкой в руке, с глазами, в которых было слишком много страха и слишком много любви. Александр сделал шаг к нему. Седрик тоже. Они встретились не в стороне. Не в тени. Не за колонной. Посреди разбитого Большого зала, между медицинским кругом, завалом, плачем, живыми и мертвыми. Не демонстративно. Никто из них не искал зрителей. Но и не прятался. Седрик обнял его первым. Крепко. Так крепко, что на секунду Александр перестал слышать зал. Только сердце Седрика. Дыхание. Тепло. Рука на затылке. Плечо под щекой. Живой. - Ты жив, - сказал Александр, сам не понимая, к кому из них это относится. Седрик ответил в волосы: - Мы оба. Александр поднял голову. Седрик посмотрел на него. Вопроса не было. Разрешения тоже не нужно было. Они уже столько раз выбирали друг друга в тишине, в доме, в коридорах, перед боем, у чужой смерти, у своей возможной. Теперь скрывать это как что-то стыдное было бы ложью, слишком мелкой для такого утра. Седрик поцеловал его. Не долго. Не красиво для чужих глаз. Просто. Живыми губами в живые губы. После зеленого света. После леса. После Живого круга. После победы, которая не вернула мертвых. Александр держался за его мантию, как за единственную настоящую вещь в мире. Когда они отстранились, зал не замер. Мир не остановился ради них. И это было правильно. Мадам Помфри продолжала кричать на кого-то за попытку встать. Том уронил пустой ящик и сделал вид, что не видел ничего, но улыбался так широко, что провалил попытку. Лина вытерла слезы тыльной стороной ладони и тут же наклонилась к новой ране. Амос снял очки, протер их, хотя они не были запотевшими, и пробормотал что-то о том, что "семейные процедуры становятся все менее бюрократическими". Джинни, стоявшая рядом с Гарри, увидела. На ее лице мелькнула короткая, усталая улыбка. Гарри тоже посмотрел. И кивнул. Очень маленьким движением. Будто говорил: да, живите. Драко у стены отвернулся. Не с презрением. Слишком резко, чтобы это было презрение. Нарцисса увидела и не сказала ничего. Седрик коснулся лбом лба Александра. - Рядом, - сказал он тихо. - Рядом. Потом Лина крикнула: - Если вы закончили доказывать очевидное, мне нужны руки! Седрик первым отстранился. - Да, мам. Александр почти рассмеялся. И пошел. Они работали до рассвета. Рассвет вошел в Хогвартс не золотом. Серым светом, который показал, насколько все разрушено. Разбитые окна. Обрушенные проходы. Следы огня на стенах. Столы, покрытые кровью и зельями. Двери, которых больше не было. Колонны с глубокими трещинами. Каменные львы, разбитые у ворот. Статуи без рук. Портреты, чьи рамы висели криво, но обитатели все равно пытались смотреть гордо. Снаружи на территории замка лежали тела Пожирателей, обломки оружия, стрелы кентавров, куски темной ткани, разбитые щиты. Дементоры исчезли с первыми признаками настоящего утра, не побежденные навсегда светом, а лишенные пира. Великаны отступили или были повержены. Домовики продолжали носиться с удивительной яростью, пока Макгонагалл не приказала им помогать в кухнях и лазаретах, а не пытаться добить связанных Пожирателей кастрюлями. Кикимер был разочарован. Но подчинился. Гарри увели в маленькую боковую комнату только после того, как Макгонагалл почти приказала толпе расступиться. Рон и Гермиона пошли с ним. Джинни задержалась на пороге, потом тоже вошла. Александр не пошел. Потом. Будет разговор. О лесу. О Снегге. О Дамблдоре. О Повелителе Смерти и Посланнике Жизни, хотя, возможно, они никогда не назовут это так вслух. О том, как Гарри дошел и вернулся. О том, как Александр не пошел за ним. Но не сейчас. Сейчас Гарри нужен был не разговор о великих линиях. Ему нужна была комната, где никто не требовал быть спасителем хотя бы десять минут. Драко остался в Большом зале. Не свободным полностью. Не пленником. Под негласным надзором тех, кто еще не решил, что с ним делать, и тех, кто уже решил, что он не должен умереть в общей давке. Нарцисса сидела рядом, Люциус стоял за ней, потускневший, почти прозрачный в своем прежнем величии. Джинни, проходя мимо, сказала Драко: - Не думай, что кто-то забыл. Он посмотрел на нее. - Не думаю. Она остановилась. Видимо, ожидала другой ответ. Потом кивнула. - Хорошо. И ушла. Томас Рейк сел рядом с Драко на пол, не спрашивая разрешения. - Ты выглядишь ужасно. Драко бросил на него взгляд. - А ты решил, что сейчас лучшее время для светской беседы? - Я решил, что если сяду рядом, меня меньше будут спрашивать, на чьей я стороне. - И на чьей ты? Томас посмотрел на зал. На раненых. На тела. На Александра, который помогал Лине у медицинского круга. - На той, где меньше хотят, чтобы я доказывал сторону чужой смертью. Драко молчал. Потом сказал: - Неплохой ответ. - Не привыкай. - Все сегодня слишком часто это говорят. Александр услышал краем уха. Не подошел. Пусть. Некоторые вещи должны были начать дышать без него. Когда последний из ближайших раненых был стабилизирован, Лина наконец заставила Александра сесть. Не попросила. Не предложила. Поставила перед ним чашку и сказала: - Пей. Александр взял чашку. Тепло ударило в пальцы. - Это что? - Чай. - Просто чай? Лина посмотрела на него. - В нем нет проклятий, если ты об этом. Седрик сел рядом, устало вытянув ноги. - Пей. Это редкая возможность получить чай без медицинской угрозы. Амос опустился напротив, положил на стол несколько пергаментов и замер. - Я не буду сейчас ничего записывать, - сказал он. Все посмотрели на него. - Что? - спросил Седрик. Амос снял очки. - Я сказал, не буду. Лина потрогала его лоб. - Температуры нет. - Очень смешно. Александр сделал глоток. Чай был крепким, сладким и почти невыносимо домашним. Он закрыл глаза. На секунду кухня дома Диггори оказалась ближе, чем разрушенный зал. Шум чайника. Линины руки. Амос за бумагами. Седрик рядом. Нокс на спинке стула, оскорбляющий весь мир своим видом. И вдруг стало так больно, что Александр едва не поставил чашку. Седрик взял его свободную руку. Не под столом. На столе. Пальцы переплелись поверх потрескавшейся деревянной поверхности. Амос посмотрел. Лина посмотрела. Никто не отвел взгляд. Никто не сделал вид, что это случайно. Лина только сказала: - Пейте оба, пока не остыло. Нокс, лежавший на краю стола, слабо щелкнул клювом. - И ты тоже получишь яблоко, - сказала Лина. Птица закрыла глаза с видом существа, которому наконец оказали минимально допустимое уважение. За окнами серый свет становился чуть ярче. Волан-де-Морт был мертв. Это предложение еще не помещалось в голове. Оно было слишком большим и слишком маленьким одновременно. Слишком большим, потому что весь их мир столько лет вращался вокруг страха перед ним. Слишком маленьким, потому что Фред от этого не встанет. Люпин не возьмет сына на руки. Тонкс не засмеется. Добби не наденет свои нелепые носки. Снегг не объяснит, почему учил так, будто каждый урок был наказанием, а оказался, возможно, частью защиты. Победа не стерла цену. Она просто остановила счет. Александр открыл глаза. Гарри вышел из боковой комнаты спустя какое-то время. Один. Рон и Гермиона остались внутри или просто дали ему пройти несколько шагов без рук на плечах. Он выглядел еще более уставшим, но уже не таким потерянным. Увидел Александра. Подошел. Седрик поднялся бы, но Гарри покачал головой. - Не надо. Александр встал сам. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Гарри сказал: - Ты не пошел. - Нет. - Спасибо. Это слово оказалось тяжелее обвинения. Александр не сразу смог ответить. - Я хотел. - Знаю. - Очень. - Знаю. Гарри посмотрел на тело Волан-де-Морта, уже накрытое темной тканью у дальнего края. - Он правда умер. - Да. - Я думал, будет... не знаю. - Больше? Гарри кивнул. - Он всегда занимал так много места. Александр посмотрел туда же. - Страх занимает больше места, чем тело. Гарри устало усмехнулся. - Это звучит как то, что Гермиона потом запишет и будет цитировать. - Тогда скажи, что придумал ты. - Не поверит. Пауза. В ней было слишком много. Лес. Снегг. Дамблдор. Крестраж. Выбор. - Ты был прав, - сказал Гарри. - В чем? - Увидеть не значит остановить. Александр почувствовал, как горло снова сжалось. - Не знаю, был ли прав. Просто не сломал. Гарри кивнул. - Иногда это все. Они обнялись. Не так, как перед лесом. Не с прощанием. Теперь - с возвращением. Гарри дрожал. Совсем чуть-чуть. Александр тоже. - Разные дороги, - сказал Гарри тихо. - Один конец. Седрик стоял рядом, и в этот раз его рука легла на спину Александра открыто. Гарри заметил, посмотрел на них обоих и сказал: - Хорошо. Седрик чуть поднял брови. - Что именно? Гарри пожал плечом. - Что хоть кто-то из нас не полный идиот в том, как держаться за живых. - Это сомнительное описание наших отношений, - сказал Александр. Гарри впервые за утро почти улыбнулся. - Но точное. Потом его позвали. Не к речам. Не к славе. Просто Макгонагалл стояла у дверей боковой комнаты и смотрела так, как смотрят взрослые, которые понимают: мальчику нужен покой, но мир все равно будет искать его слишком скоро. Гарри поморщился, кивнул Александру и Седрику и вернулся назад, туда, где были Рон, Гермиона и Джинни. Пусть еще немного. Александр смотрел ему вслед. Седрик тихо сказал: - Он вернулся. - Да. - Ты тоже. Александр повернулся к нему. - Мы все еще здесь. Седрик коснулся его лица большим пальцем, стирая пыль у виска. - Тогда будем делать следующее. - Что? Седрик посмотрел на зал. На живых. На мертвых. На Лину, Амоса, Нокса, Гарри, Драко у стены, Тома с ящиком, Джинни возле семьи, Невилла с мечом, Луну, которая помогала девочке завязать одеяло, Макгонагалл, которая стояла посреди разрушенного Хогвартса и уже думала, как удержать школу после конца. - Учиться жить после зеленого света, - сказал он. Александр закрыл глаза на секунду. Потом открыл. За окнами наконец начало светать по-настоящему. Не ярко. Не красиво. Но достаточно, чтобы увидеть лица. Живые оставались живыми. И этого, на первый послевоенный вдох, было достаточно.