Торможу позже, чем ты

Утро пятницы в Монако всегда пахло солью и разогретым асфальтом, даже в паддоке, даже в шесть утра, когда трибуны ещё пустовали, а море внизу только начинало ловить солнечный свет. Ландо вышел из моторхоума, который команда называла гостиничным модулем, и на секунду замер, подставляя лицо ветру. Он любил это время до брифингов, до инженеров, до радио и бесконечных графиков. Можно было притвориться, что он просто парень, который пришёл погонять на карте, а не пилот формулы один, и уж точно не омега, который почти пятый сезон подряд обманывает медицинский штаб, прессу, пелотон и собственную биологию. Подавители он принял ещё до душа, запив тёплой водой из пластиковой бутылки. Три таблетки вместо двух, потому что в Монако всегда жарче, чем обещают синоптики, а жара ускоряла метаболизм. Ландо знал свой организм досконально, лучше, чем любой из врачей, подписывавших его допуск. Он проверил полоску теста, встроенную в браслет, дождался зелёного сигнала и только после этого натянул командную футболку. Оскар уже торчал в моторхоуме, когда Ландо вошёл. Австралиец сидел на диване, закинув ноги на низкий столик, и листал что-то в планшете с таким сосредоточенным лицом, будто решал уравнение квантовой физики, а не смотрел телеметрию вчерашней симуляции. Он даже не поднял головы. — Ты рано, — сказал Ландо, проходя к кофемашине. — Ты тоже. Голос у Оскара был ровный, спокойный, как всегда. Ландо бросил взгляд через плечо. То, что он альфа чувствовалось даже сквозь слой подавителей, которые наверняка принимал и Оскар тоже, потому что в формуле один всем альфам рекомендовали снижать фоновый запах, чтобы не нервировать бет и немногочисленных омег среди персонала. Но подавители не убирали осанку, манеру двигаться и не гасили тот особенный, слегка ленивый поворот головы, с которым Оскар наконец соизволил посмотреть на напарника. — Кофе сделай и мне, — сказал он. — Чёрный, без сахара. Ландо хмыкнул, но просьбу выполнил. Не потому что омега, а потому что кофемашина всё равно была уже включена, а тянуться к кружкам мимо него Оскару было бы неудобно. По крайней мере, так Ландо объяснял себе этот жест. Он поставил кружку на столик рядом с ботинками Оскара и отошёл к окну. — Сегодня будет душно, — заметил он. — Асфальт прогреется к квалификации до пятидесяти, не меньше. — Тем лучше. Шины быстрее войдут в окно. — Если не перегреем их на втором секторе. Оскар ничего не ответил. Он смотрел в планшет, но Ландо чувствовал на себе его взгляд. Не глаза, а именно взгляд, тяжёлый, оценивающий, который скользнул по загривку и задержался на ямочке между ключицами, где футболка чуть отходила от шеи. Ландо повёл плечами, сбрасывая это ощущение. Может быть, просто показалось. Может быть, кондиционер дул неравномерно. Они не были друзьями. Они были напарниками, а это совсем другая работа. В прошлом сезоне Ландо опережал Оскара по очкам, и пресса называла это ожидаемым, потому что Ландо дольше в команде, лучше знает машину, да и вообще, природная скорость, талант, всё такое. В этом сезоне что-то сдвинулось. Оскар прибавил. Прибавил сильно, методично, так, как альфы умеют прибавлять, если поставить перед ними цель. Он больше не ошибался в третьем секторе, он перестал перетормаживать в медленных поворотах, и его гоночный темп стал почти идентичным Ландо. Почти. Пока почти. Первый звоночек прозвенел в Имоле. Ландо квалифицировался пятым, Оскар шестым, и на первом круге австралиец попытался пройти его в «Тамбурелло», нырнув внутрь так поздно, что Ландо пришлось открывать руль и пропускать, иначе они бы сошлись колёсами и улетели в стену. На послегоночном брифинге Оскар сказал «извини, переоценил сцепление», и его голос звучал ровно, почти скучно. Но Ландо видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших планшетку с заметками. Альфа не извинялся. Альфа констатировал факт, и в этом факте не было раскаяния. Второй звоночек прозвенел в Монреале. Оскар занял подиум, Ландо финишировал шестым после неудачного пит стопа. На командном ужине Оскар сидел во главе стола, и его запах, едва уловимый даже без подавителей, заполнял пространство вокруг него, как заполняет комнату запах грозы, когда окно открыто в грозу, а ты ещё не видишь молний, но уже знаешь, что они будут. Ландо тогда впервые подумал, что хорошо бы попросить медиков увеличить ему дозу. На всякий случай. Просто чтобы перестать замечать, как Оскар поворачивает голову, когда Ландо смеётся шутке Зака. И чтобы не ловить себя на мысли, что в этом повороте головы есть что-то собственническое. Но он не попросил. И вот теперь Монако, утро пятницы, и Оскар допил кофе и поднялся с дивана, и оказалось, что он стоит слишком близко, почти касаясь плечом плеча Ландо. Футболка на нём была серая, простая, но сидела так плотно, что Ландо мог различить движение мышц под тканью, когда Оскар потянулся поставить кружку на стол. Ландо отодвинулся к кофемашине, якобы за второй порцией эспрессо, якобы просто нужно больше кофеина перед брифингом. — Ты нервный в последнее время, — сказал Оскар, и это был не вопрос. — Я не нервный. — Нервный. Дёргаешься на торможениях. Вчера на симуляции три раза заблокировал переднюю левую. — Симуляция и нужна, чтобы настраивать баланс, — ответил Ландо, и сам услышал, что его голос звучит на полтона выше, чем обычно. — Или ты теперь ещё и мой гоночный инженер? Оскар улыбнулся, но глаза остались холодными. У альф часто так бывает, улыбка отдельно, глаза отдельно. Ландо знал это по спортивным психологам, по лекциям, которые ему читали перед первым сезоном, когда он ещё только готовился скрывать свою природу. Ему говорили, что альфы считывают состояние омег подсознательно, по микродвижениям, по расширению зрачков, по ритму дыхания, которое омега даже не замечает. Ему говорили, что подавители блокируют феромоны, но не блокируют язык тела. И советовали избегать тесных помещений с альфами, держать дистанцию в лифтах и не смотреть в глаза дольше трёх секунд. Ландо сейчас смотрел в глаза Оскару уже пять, а может, шесть секунд, и не мог отвести взгляд. — Твой инженер попросил меня проверить твои данные, — сказал Оскар. — Чтобы понять, где я выигрываю у тебя в медленных поворотах. Хочешь посмотреть вместе? Он развернул планшет к Ландо, и на экране действительно были графики телеметрии, наложенные друг на друга, две цветные линии, которые расходились в третьем повороте, в «Массине», где Ландо действительно терял драгоценные десятые. Ландо шагнул ближе, чтобы рассмотреть детали, и в этот момент Оскар чуть наклонил голову, будто тоже вглядывался в экран, и его волосы скользнули по виску Ландо. — Вот здесь, — сказал Оскар, и его голос теперь звучал ниже, глубже, почти на грани альфьего урчания, которое даже подавители не могли замаскировать полностью. — Ты слишком рано отпускаешь тормоз. Машина не успевает нырнуть в апекс. Нужно держать торможение на два метра дольше. Ландо слышал, что он говорит, понимал, что это чистая телеметрия, объективная реальность, но его тело реагировало не на слова. Его тело реагировало на близость, на жар, исходящий от чужой кожи, на запах, который пробивался сквозь химический барьер подавителей, как грунтовые воды пробивают асфальт после долгого дождя. Этот запах был хвойный, смолянистый, с чем-то ещё, чему Ландо не знал названия, но что заставляло его стоять на месте и не двигаться, хотя каждая клетка мозга кричала: отойди. Оскар поднял голову. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только планшетом, и Ландо вдруг осознал, что его собственное дыхание стало поверхностным, частым, как перед стартом гонки. Оскар смотрел на него сверху вниз, потому что был выше на полголовы, и в его глазах появилось новое выражение, которого Ландо раньше не видел. Не враждебность или настороженность. Скорее любопытство хищника, который заметил, что жертва не убегает. — Ты сегодня вообще спал? — спросил Оскар. — При чём тут это? — При том, что у тебя зрачки расширены, как будто ты принял что-то запрещённое. Ландо отшатнулся, наконец разрывая контакт, и отошёл к столу, где стояли остатки завтрака, фрукты, нарезанные кубиками, круассаны, которые никто не ел. Он взял дольку ананаса, просто чтобы чем-то занять руки, и пожал плечами, стараясь придать голосу небрежность. — Плохо сплю перед гонками. Это нормально. Все плохо спят. — Понятно, — сказал Оскар и выключил планшет. Брифинг начался в восемь. Зак Браун говорил о стратегии, о прогнозе погоды, о том, что в Монако обгоны почти невозможны и поэтому всё решит квалификация. Ландо слушал вполуха, рисуя в блокноте круги на полях, и старался не смотреть в сторону напарника. Это было несложно, потому что Оскар сидел через два стула от него, сложив руки на груди и глядя прямо на экран с презентацией. Но Ландо всё равно чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение дождя по перемене давления, ещё до того, как первые капли упадут на асфальт. После брифинга их отпустили готовиться к первой практике. В узком коридоре, ведущем к гаражу, Оскар догнал Ландо и пошёл рядом, шаг в шаг. — Слушай, — сказал он негромко. — Я вчера тебя слышал в боксах. Ландо споткнулся на ровном месте, но удержал равновесие и продолжил идти, не замедляя шага. — Я был у инженеров, смотрел данные, выходил через технический выход, —продолжал Оскар тем же ровным, почти ленивым тоном. — И слышал, как ты говорил по телефону. Не подслушивал специально. Но стены в боксах тонкие… Ландо остановился. Коридор был пуст, впереди гудела вентиляция и пахло резиной, где-то далеко механики уже возились с машинами. Он обернулся к Оскару и увидел, что альфа стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит на него с выражением, которое Ландо не мог расшифровать. — Ты просил кого-то срочно прислать тебе „добавку“, — сказал Оскар. — Я не знаю, что это значит. Но выглядело так, будто ты просил лекарство или что-то ещё. И я хочу знать, не касается ли это нашей гонки. Ландо почувствовал, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Он знал, что Оскар говорит о подавителях. «Добавка» — это был запасной комплект таблеток, который он просил своего менеджера привезти из Лондона, потому что боялся, что стандартной дозы не хватит на уикенд. И Оскар, чёртов альфа с его чёртовым слухом и чутьём, стоял теперь между ним и гаражом, ожидая ответа. Ландо глубоко вздохнул и заставил себя улыбнуться. Улыбка получилась кривоватой, но вполне убедительной. — Витамины, — сказал он. — У меня пониженный иммунитет, врач прописал курс. Не хочу разболеться посреди сезона. Только и всего. Оскар молчал. Он отлепился от стены и медленно, очень медленно приблизился, сокращая расстояние между ними до тех же нескольких сантиметров, что и утром у кофемашины. Ландо стоял на месте, потому что отступать было некуда, да и не хотел он показывать слабость. — Витамины, — повторил Оскар. — Хорошо. Допустим. Но если это не витамины и если это как-то влияет на твою форму, я узнаю. И я доложу Заку. — Докладывай, — сказал Ландо, и на этот раз улыбка получилась злой. — Только не забудь приложить доказательства, коих у тебя нет. Оскар прищурился. В коридоре загудела система пожаротушения, проверка клапанов, резкий металлический звук прокатился по стенам. Альфа поднял руку и положил ладонь на плечо Ландо. Не сжал, не толкнул, просто положил, как кладут вещь на стол, чтобы обозначить владение. — Будь осторожен, — сказал Оскар. — В Монако стены слишком близко. Если с тобой что-то случится на трассе, я не хочу, чтобы это было из-за таблеток, которые ты тайком глотаешь. Ландо сбросил его руку резким движением плеча и развернулся, чтобы уйти. Он прошёл пять шагов, шесть, семь, и только на восьмом позволил себе выдохнуть. За спиной он услышал, как Оскар сказал что-то себе под нос. Ландо не разобрал слов, но тон ему не понравился. Первая практика прошла спокойно. Ландо показал третье время, Оскар пятое, полторы десятых между ними, ничего критичного. На пит-стопе они стояли рядом, каждый у своей машины, пока механики колдовали над настройками подвески. Ландо смотрел прямо перед собой, на монитор с телеметрией, и спиной чувствовал, что Оскар смотрит на него. Это уже не было паранойей. Это было знанием, таким же точным, как знание трассы, поворота, точки торможения. После практики он заперся в своей комнате и проверил браслет. Тест показывал оранжевый. Не критический, но и не зелёный. Подавители работали на пределе. Он достал запасной пузырёк, вытряхнул две таблетки, проглотил, запил водой из-под крана. Потом посмотрел на своё отражение в зеркале. Глаза действительно расширены, зрачки большие, будто он принял что-то запрещённое, сказал Оскар. Ландо вытер лицо полотенцем и вышел. До квалификации оставалось четыре часа. До того, как всё полетит к чёрту, он не знал сколько. Квалификация в Монако это всегда лотерея, завернутая в дорогой костюм и приправленная потом, адреналином и молитвами механиков. Трасса не прощает ошибок. Стены здесь стоят не вдоль асфальта, а прямо в миллиметре от колеса, и каждый пилот знает, что одно неверное движение рулем отправляет тебя в барьеры, а оттуда прямиком в конец стартовой решетки. Ландо любил эту трассу. Он любил её узость, её капризность и требование абсолютной точности, потому что в точности он был хорош. Может быть, лучший в пелотоне, если верить телеметрии и комментаторам. В Монако мощность мотора решает меньше, чем где бы то ни было, а вот работа рулем, чувство машины и готовность атаковать поребрики так, словно ты хочешь их раздавить, решают всё. Оскар, судя по его лицу, тоже любил эту трассу. Но по другому. Ландо заметил это ещё в прошлом году, когда они впервые вышли на городскую квалификацию вместе как напарники. Оскар не атаковал поребрики, он их изучал. Он проходил повороты не с яростью, а с методичностью, которая раздражала Ландо сильнее, чем любой открытый конфликт. Альфа, думал он тогда, альфа просто не умеет по-другому. Ему нужно понять, разобрать, разложить на составляющие, а потом собрать заново, и только тогда он поедет быстро. Но в этом году Оскар научился атаковать тоже, и это делало его опасным. Первый сегмент квалификации пролетел без сюрпризов. Оба McLaren прошли в Q2 уверенно, Ландо третьим временем, Оскар четвертым, разделенные шестью сотыми секунды. В боксах было тихо, только инженеры переговаривались по внутренней связи, а механики меняли шины, двигаясь с отточенной быстротой. Ландо сидел в кокпите, сжимая и разжимая пальцы на руле, и смотрел на экран, где показывали повтор его быстрого круга. Он зашел в «Сен-Девот» чуть шире обычного и потерял время на выходе, что означало, что во втором сегменте нужно подобрать траекторию плотнее. Оскар, сидевший в своей машине в нескольких метрах левее, не смотрел на экраны. Он смотрел прямо перед собой, на стену боксов, и его лицо скрывал шлем, но Ландо знал, какое у него сейчас выражение. Спокойное, расслабленное, почти скучающее, как у человека, который вышел за хлебом в воскресное утро, а не готовится проехать по самому опасному треку в мире на скорости двести восемьдесят километров в час. — Температура асфальта поднимается, — раздался в наушниках голос гоночного инженера. — На три градуса выше, чем в Q1. Учти это в третьем секторе, шины будут скользить. Ландо нажал кнопку ответа. — Понял. Дайте мне чистое окно, в прошлый раз я попал в трафик перед въездом в туннель. — Сделаем. Второй сегмент откроешь первым, трасса свободна. Это было преимуществом. Чистое окно означало, что впереди никого нет, выхлопные газы не греют воздух перед носовым обтекателем, и можно атаковать в своем ритме. Ландо выехал из боксов, прогрел шины агрессивной змейкой, заставляя резину визжать на разогретом асфальте, и нырнул в первый поворот так, словно хотел поцеловать барьер правым передним колесом. Машина слушалась идеально. Баланс был почти совершенным, передняя ось держала асфальт в «Казино», задняя не скользила в «Миро», и он прошел первый сектор с фиолетовым цветом на табло, что означало лучшее время среди всех прямо сейчас. — Хорошо, Ландо, очень хорошо, продолжай в том же темпе, — сказал инженер, и в его голосе проскользнули те особенные нотки, которые бывают только когда пилот делает что-то действительно впечатляющее. Ландо пролетел туннель, где звук мотора превращался в оглушительный рёв, отраженный от бетонных стен, и вышел к шикане. Здесь нужно было атаковать поребрик так, чтобы машина подпрыгнула ровно на нужную высоту и опустилась четырьмя колесами на асфальт, не потеряв оборотов. Он сделал это, как делал сотни раз на симуляторе и десятки раз в реальности, и вышел из шиканы с отличной скоростью. Третий сектор, плавный левый в «Ла Раске», бассейн, где вода была слишком синей и слишком спокойной, и финишная прямая, на которой он пересек линию с рекордом второго сектора. — Q3, Ландо, ты в Q3, первое время, отличный круг, — сообщил инженер. — Заезжай, готовимся к финалу. Он заехал в боксы, заглушил мотор и на секунду закрыл глаза. Сердце колотилось, адреналин гулял по венам, и на краткий миг ему показалось, что браслет на запястье стал туже, чем обычно. Ландо открыл глаза и посмотрел на полоску теста. Оранжевый. Опять оранжевый. Подавители работали, но их эффективность падала быстрее, чем он рассчитывал. Возможно, виноваты были нервы, стресс, выброс гормонов во время быстрого круга, что угодно. Возможно, он просто принял недостаточно таблеток утром, побоявшись передозировки, которая могла вызвать сонливость. В любом случае, оранжевый сигнал означал, что времени у него меньше, чем хотелось бы. Оскар вернулся в боксы через минуту. Четвертое время, две десятых от Ландо, и он вышел из машины, стянул шлем и первым делом посмотрел на табло с результатами, потом на Ландо. Их глаза встретились через разделяющие их машины и механиков, и Оскар кивнул, едва заметно, почти формально. Признание. Не поздравление, не уважение, а именно признание того, что круг был хорош. Ландо кивнул в ответ, так же сухо, и отвернулся. Третий сегмент квалификации это отдельный вид пытки. Все выезжают на трассу одновременно, трафик уплотняется, и найти чистое окно почти невозможно, если ты не выезжаешь первым или последним. Ландо выбрал первым. Он выехал за две минуты до окончания сессии, получил свободную трассу перед собой и поехал так, как не ездил никогда. Он чувствовал машину каждой клеткой тела, каждым нервным окончанием, и на долю секунды ему показалось, что подавители больше не сдерживают его, а наоборот, обостряют восприятие. Он видел каждый бугорок асфальта, каждую тень от барьера, каждый блик солнца на воде бассейна. Он проходил повороты с точностью лазера, и когда он пересёк финишную линию, на табло загорелся фиолетовый цвет. Поул-позишн. Первое место на старте. Его. — Поул, Ландо, поул, чёрт возьми, великолепный круг, парень! — заорал инженер, и в наушниках раздались аплодисменты, свист, радостные крики команды. Ландо заглушил мотор прямо на стартовой прямой, как разрешалось после квалификации, и на секунду положил голову на руки, сжимающие руль. Поул в Монако. Это значило почти гарантированную победу, если только не случится дождь, авария или ещё какая-нибудь непредсказуемая катастрофа. Он выдохнул и позволил себе улыбнуться, впервые за уикенд. Его радость длилась ровно до того момента, как он вернулся в боксы и увидел результаты. Оскар квалифицировался вторым, отстав на семь сотых секунды. Семь сотых, это меньше, чем моргание глаза, меньше, чем удар сердца, меньше, чем время, за которое машина проезжает длину собственного корпуса. И это означало, что завтра на старте они будут стоять на первой линии решетки, разделённые только расстоянием в полкорпуса. Два напарника. Два McLaren. Первая линия в Монако, где первый поворот узкий, как горлышко бутылки, и где тот, кто заходит в него вторым, почти всегда проигрывает позицию. Оскар стоял у своей машины и разговаривал с инженером, но когда Ландо вышел из кокпита и стянул шлем, австралиец повернул голову и посмотрел прямо на него. Их разделяло метров десять, не больше, и Ландо впервые за долгое время увидел в глазах напарника не спокойную отстраненность, а что-то другое. Не злость, нет. Азарт. Предвкушение. И этот хищный блеск, который Ландо замечал раньше, но никогда так близко. Оскар подошел, перешагнув через шланги пневматики, и остановился на расстоянии вытянутой руки. Механики вокруг замерли на секунду. Все знали, что между двумя пилотами McLaren идёт внутренняя борьба, но обычно она пряталась за вежливыми фразами и стандартными интервью. — Хороший круг, — сказал Оскар. Голос его звучал ровно, но пальцы правой руки сжимали подшлемник так, что побелели костяшки. — Очень хороший. Но завтра будет гонка, а в гонке чистое окно не дадут. Там будет трафик, и стратегия, и первый поворот, где только одному из нас хватит места. — Я знаю, — ответил Ландо, и сам удивился, как сухо прозвучал его голос. — Поэтому я стартую первым. Оскар улыбнулся. Это была та самая улыбка, которая не затрагивала глаз, холодная, как вода в бассейне комплекса, в которую иногда падали машины, не вписавшиеся в поворот. — Старт это момент, когда всё решают рефлексы, — сказал Оскар, понижая голос так, что его слышал только Ландо, а механики, уже вернувшиеся к работе, не могли разобрать ни слова. — А рефлексы у альф быстрее. Ты же знаешь. Реакция на светофор. Время сцепления. Выжимание педали. Если я рвану с места на сотую секунды раньше, чем ты, весь твой поул станет бесполезным через пятьдесят метров. Ландо сжал зубы. Он знал, что Оскар провоцирует его, что это стандартная тактика, психологическая атака, потому что Монако это война нервов не меньше, чем война скорости. Но слова про альфа рефлексы задели его сильнее, чем он готов был показать. Потому что это была правда. У альф действительно была чуть более быстрая реакция на визуальные стимулы, медицинский факт, задокументированный и подтвержденный. На три процента быстрее, если верить исследованиям. Три процента это много, когда речь идёт о семи сотых секунды. — Посмотрим, — сказал Ландо и отвернулся, показывая, что разговор окончен. Вечером он сидел в своем номере в отеле, который McLaren снимала для пилотов на время Гран-при, и пытался унять дрожь. Подавители лежали на тумбочке, аккуратно разложенные по дозам, и он считал оставшиеся таблетки в четвертый раз, сбиваясь на середине. Браслет показывал оранжевый, ближе к красному, чем утром, и Ландо понимал, что стандартные дозы больше не справляются. Ему нужна была «добавка», которую менеджер обещал привезти ещё вчера, но рейс задержали, и теперь посылка должна была прибыть только утром, прямо перед гонкой. Он написал менеджеру сообщение, потом удалил его, потом написал снова, уже короче и злее, и получил ответ: — Будет в семь утра. Сиди тихо. Сидеть тихо Ландо не умел. Он включил запись квалификации, пересмотрел свой круг, потом круг Оскара, сравнил точки торможения в третьем секторе и понял, что австралиец действительно позже тормозит в шикане, агрессивнее атакует поребрики и набирает скорость на выходе быстрее. Если бы не чистое окно и не более высокая температура асфальта во втором секторе, Оскар мог бы взять поул. Эта мысль обожгла неприятным жаром где-то в груди. В дверь постучали. Ландо вздрогнул, схватил пузырек с подавителями и сунул его под подушку, хотя стучавшему было бы невозможно увидеть таблетки через запертую дверь. Он подошел, посмотрел в глазок и увидел Оскара. Тот стоял в коридоре, одетый в простую футболку и шорты, словно только что вышел из спортзала или собирался на пробежку по набережной. Ландо секунду колебался, а потом открыл дверь. — Что ты здесь делаешь? — Пришёл поговорить, — сказал Оскар. Он не пытался войти, просто стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и его поза была расслабленной, но взгляд оставался тем самым, оценивающим. — О гонке. О завтрашнем старте, и о том, чтобы мы не уничтожили обе машины в первом повороте. — Я не собираюсь уничтожать машину, —ответил Ландо. — Я собираюсь выиграть гонку. С поула. Как и положено. — Я знаю и именно поэтому я здесь. — Оскар чуть наклонил голову, и свет коридорной лампы упал на его лицо, высветив острые скулы и тёмные круги под глазами, которых Ландо раньше не замечал. — Я хочу предложить тебе договор. Не командный, не от Зака. Просто между нами. В первом повороте тот, кто заходит первым, получает позицию без борьбы. Никаких рискованных атак, никаких нырков внутрь, никаких блокировок колесами. Мы оба знаем, что если столкнемся в «Сен-Девот», то вылетим и тогда выиграет Феррари или Ред Булл, а не McLaren. Ландо оперся плечом о дверной косяк и скопировал позу Оскара, скрестив руки. Ему хотелось ответить резко, но он сдержался, потому что предложение было разумным, даже слишком разумным для альфы, который обычно предпочитал брать, а не договариваться. — И кто же должен зайти первым, по твоему плану? — спросил он. — Я, потому что у меня поул, или ты, потому что у тебя быстрее рефлексы? — Ты, — сказал Оскар, и это было неожиданно. — Если ты хорошо стартуешь и не допустишь пробуксовки, первым будешь ты. Но если я выиграю старт и буду впереди перед поворотом, ты не ныряешь внутрь. Ты остаешься позади, и мы разбираемся на дистанции, за счет стратегии и пит-стопов. Без контакта. Ландо прищурился. Ему не нравилось, что Оскар предусмотрел оба варианта так аккуратно, словно просчитал их заранее, как телеметрическую кривую. Омега в нём хотел согласиться, потому что это предложение пахло безопасностью, а инстинкт омеги всегда тянулся к безопасности, к избеганию конфликта, к сохранению целости. Но пилот в нём, тот самый пилот, который выгрызал себе место в формуле один вопреки всему, хотел послать Оскара к чёрту и сказать, что в первом повороте не бывает договоров, бывает только борьба. — Я подумаю, — сказал он вслух. — Думай быстрее, — ответил Оскар. — До старта четырнадцать часов. И Ландо? — Что? — Ты снова плохо пахнешь. — Оскар на мгновение задержал дыхание, как будто пробовал воздух на вкус, и его ноздри чуть расширились. — Не как обычно. Не как пот или гонка. Что-то другое. Ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ландо похолодел. Подавители, должно быть, начинали сдавать, раз альфа мог почуять сквозь них что-то, что заставляло его останавливаться и задавать вопросы. Он заставил себя рассмеяться, коротко и фальшиво, и покачал головой. — Говорю же, витамины, иммунитет, всё такое. Не твоя забота. Увидимся на брифинге. Оскар смотрел на него ещё секунду, потом кивнул и отступил от двери, растворяясь в полумраке отельного коридора. Ландо закрыл дверь, запер её на замок и прижался лбом к прохладному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. Он подошёл к тумбочке, вытряхнул ещё одну таблетку из пузырька, проглотил и сел на кровать, обхватив голову руками.