The Dragon's Bride

«…И да будет записано в хрониках Северного предела: над деревней, что ютится у подножия Огненного пика, испокон веков правит Тень.

В глубине гор расстилается густой туман, обрамляя облака вместе с пеплом и гарью, что в воздухе летает, как хлопья черного снега. И обитает в скалистой пещере Сын Драконий, хозяин ночи, покровитель Облачной Вершины. Нет храма на свете, посвященного ему, и к земным равнинам не приковать небесный клык, ибо тот человеком был, что позабыл о хрупкости души.

В эпоху павших княжеств не видали воина свирепее: меч его знали по имени, а шепот ветра разносил запах окровавленной стали по окраинам, рубиновыми каплями оскверняя святые земли.

И уж боле не помнит Дракон, как приятно вьётся тепло ладони, что гладит огрубевшую кожу; да никогда не сможет найти успокоения, ведь участь его — Богами проклятым быть за гордыню. Никогда Он не познает нежности, а люди до последнего вздоха будут страшиться Небесного Величия, уповая на каплю Его милосердия.

. . . Лишь только юное сердце, что Невестой Дракона избрано, сдерживает гнев праведный — и каждый в горах знает, что ни одна из несчастных юных дев не возвращается обратно в деревню.»

*ੈ竜 ༘⋆໋✧˚

— Где это видано, чтобы юноша становился жертвенной невестой?! Ацуши поджимает губы, а сердце колотится быстро-быстро: такое маленькое, тёплое, от отчаяния и страха скребущееся где-то внутри рёбер по сколотым трещинкам на костях. Его длинные ресницы смыкаются, вздрагивая блеклыми ворсинками, и лишь крохотные пальцы, что его ладонь сейчас сжимают от страха, придают хоть немного отваги перед неизбежным. — Вы навлечете на деревню беду, — жена старейшины приговаривает, того усаживая на татами, и рукой по спине проводит мягко, только бы убавить возмущение. — Ацуши-кун… Не стоит испытывать судьбу Небес, ведь Дракон жалости не знает. Никому не известно, чем в этом году может обернуться его гнев. Наша земля может пеплом обратиться, сквозь который после и пшена не прорастет! Мы все костьми ляжем, сполна накормив чудовище. — А я от него жалости не жду, — твердо проговаривает Ацуши. Его глаза, наполненные светом полумесяца, открываются и отблескивают в фонарях, как янтарь. — Но Кёку я на растерзание не отдам. — Не убудет с тебя, дрянной мальчишка! — плюётся старик, и девочка подле юноши сжимается от страха, прячась за широкую спину — лишь бы не получить удара от взмаха костлявой ладони. — Чего так за нее цепляешься?! — Она никуда не пойдёт! — громче противится Ацуши, девочку к себе поближе прижимая. Кёка в мягкую ткань его хаори прячется, носом едва слышно шмыгая, и бледными пальцами впивается в рукав, не отпуская ни на миг. — Очнитесь же! Она плачет уже третьи сутки, её тошнит от страха. Вы что, хотите скормить Дракону ребёнка, что даже в гору забраться не сможет?! — И вместо неё пойдешь ты? — неверяще усмехается старик. — Ты, Ацуши-кун? Сирота без роду. Полутигр, от которого мать родная отреклась. Из тебя и подношения достойного не выйдет, даже если умертвить! Не мешайся! Прочь с глаз долой! Старейшина взмахивает деревянной тростью: удар приходится прямо по лицу и растекается жгучей волной, от которой в глазах мутнеет пространство, а слёзы наворачиваются от невозможной обиды, что таить приходится, до крови прикусывая губы. Тонкая струйка стекает вниз по подбородку, и Ацуши спешит утереть её дрожащей рукой, кончиками пальцев мягко размазывая щёку, словно так глухой стук по коже рассеется в глупой нежности, да сойдёт с бледного лица, не оставив за собой шрам. — Бейте меня, сколько угодно. Только моего решения это не изменит, — сквозь зубы холодно сцеживает, с пола поднимая взгляд. — Кёка не будет жертвой чудовища. А я заберусь в гору и убью Дракона, что вселяет ужас на всю долину. Тишина повисает в комнате, растворяясь в пространстве вязкой трясиной: сквозь немой кошмар, застывший на пожилых лицах, пробивается лишь треск огня в факелах неподалёку, а плач цикад меркнет в ночных равнинах, оставляя за собой шум легкого летнего ветра. — Ты? Убьёшь Покровителя Небес? — переспрашивает старик, гадкой ухмылкой расползаясь по морщинистому лицу. — Небылицы. — А почему нет? — Ацуши выпрямляется, поджимая губы, и медленно хмурит брови. — Вы веками приносите ему жертвы, а он всё равно не отступает. Может, пора прекратить кормить чудовище? Вы даже не пытаетесь бороться за свою свободу. Только сеете разлад между всей деревней, обещая жителям призрачное завтра, что может не наступить никогда! — Ты не понимаешь, Ацуши-кун… — горестно отзывается пожилая женщина, медленно покачивая головой. — Повелитель Небес проклят. Бессмертен. Его нельзя убить. — Любого можно убить, — отрицает юноша, и тигриные уши слегка вздрагивают, стоит хвосту предательски метнуться по сторонам под тонкой тканью. Напряжение сковывает дыхание, но он не поддаётся страху, хотя голос обрывается на половине слов, отдавая неприятной хрипотцой. — И я вам это докажу. Жена старейшины охает и дрожащие ладони складывает в молитве — лишь неизвестно, каким богам, потому что в этих горах уже давно никто не помнит, кто покровительствует над брошенной землёй. Только Дракона помнят, только его и боятся. Старик отмахивается рукой, в презрении сплевывая юноше под ноги: — Убирайся! — его голос срывается на крик. — Убирайся в свои горы, выродок! Чтоб духу твоего здесь не было! И никогда не возвращайся! Пусть чудовище обглодает твои кости и подавится твоей проклятой кровью! — Пойдём, Кёка, — шепчет Ацуши, обхватывая ладонь девочки, и спешит вывести её на крыло, с которого та, шатаясь на дрожащих ногах, почти срывается, спотыкаясь о деревянные ступени. Жар её слёз почти ожогами стекает по коже нежных рук, маленькими хрусталиками впивается в царапинки на пальцах: Ацуши всех сил стоит, чтобы сдержать мутную пелену, что радужку глаз забирает в свои владения, смазывая перед глазами лесную тропинку. И хочется самому разрыдаться, не выпуская детского тепла из крепко сжатых пальцев, ведь так до невозможного с-т-р-а-ш-н-о. От осознания, что душу свою готов отдать на растерзание, лишь бы невинную жизнь сохранить, по щеке лишь новыми ударами мажет, ведь ручки дрожащие за седые волосы хватаются, стоит ему только присесть перед Кёкой в успокоении. И удары эти столь слабы, столь крохотны, но Ацуши всё равно чувствует каждый, словно лезвие, которым на живую сердце раскраивают по лоскутам. — Зачем ты это сделал?! Зачем ты… Зачем жертвовать собой так безрассудно?! — её слова путаются в рваных вдохах, которые перекрывают всхлип и заикание, а кулаки отчаянно бьются о расправленные плечи. — Ты ведь не вернёшься! — Я вернусь, Кёка-чан… — успокаивающе шепчет Ацуши, поджимая губы. — Вот увидишь, я свергну Дракона и… — Лжец! Ты не вернёшься, как не вернулись и все остальные! Я ведь тут совсем одна останусь! Мама, папа, все меня бросили, и ты… И ты тоже… — Кёка, — он берёт её лицо в свои ладони, осторожно поглаживая влажную кожу подушечками пальцев, и заглядывает в глаза, мягко прижимая к себе. — Послушай меня. Я не хочу умирать, не хочу оставлять тебя. Но если я не пойду туда, тогда жертвой станешь ты. А ты ещё совсем ребёнок, — он поясняет ласково, прижимаясь лбом. — Ты даже не сможешь защитить себя. — Я не ребёнок! Мне уже двенадцать! — А мне девятнадцать, — Ацуши виновато улыбается, и сожаления на глубине глаз расплываются крохотной дымкой. — Я старше. Значит, мне и умирать первым. — Это не смешно, — Кёка всхлипывает и снова бьёт его в плечо. — Это совсем не смешно! — Прости, милая. Ты ведь считаешь себя взрослой? — спрашивает тихо, уголки губ растягивая шире, и девочка непонимающе смыкает влажные ресницы, медленно кивая в ответ. — Тогда обещай мне, что не будешь плакать и будешь вести себя, как взрослая. Расти красивой и сильной. Будь счастливой наперекор всем, кто хочет видеть твои слёзы. Хорошо? Ацуши оттопыривает мизинец, осторожно протягивая Кёке дрожащую длань, и, не убирая улыбки с лица, ждёт, когда маленькие пальцы сомкнутся вокруг, скрепляя обещание. И только тогда, когда тепло её рук касается его, он расслабленно прикрывает глаза, одаривая Кёкой последними мягкими объятиями, надеясь лишь, что девочка не слышит, как громко стучит его глупое сердце в преддверии неизвестного будущего. А коварный страх подбирается всё ближе, расползаясь по венам, и стягивает вязью, из которой не выбраться, как бы громко Ацуши более не думал закричать.

*ੈ竜 ༘⋆໋✧˚

Светлячки превращаются в золотистые огоньки, сплетаясь в тусклое пламя в бумажном фонарике, что блекло освещает горную тропу. Босыми ногами Ацуши ступает по извилистым камням, и с каждым шагом дыхание рвется, из губ, окрашенных красной охрой, выпуская блеклый пар, что дымкой растворяется по воздуху. Вокруг его запястий и лодыжек, покрытых белым кимоно, обвязаны маленькие колокольчики — бубенцы разносят звук вдоль скалистого ущелья, разрывая ночную тишину, и Ацуши только кажется, что с каждым неуверенным шагом они становятся громче, словно особым плачем разносят всё то, что на сердце тяжким грузом висит и выбраться не может. Ветер поднимается, лаская пунцовые щеки холодной струей воздуха, и от этой силы Ацуши приходится задержать дыхание, чтобы по скалистому выступу продвинуться вперёд, прикрывая лицо белоснежной вуалью. Деревенские факельщики, провожающие его в гору, местность освещают крохотными искрами пламени: их дома, оставшиеся где-то у подножья, полностью поглотила тьма — ни огонька, ни дымки, поднимающейся от костра. Где-то внизу Кёка, наверняка обессиленная от слёз, смыкает крохотные пальчики в молитве, устремляя потерянный заплывший взгляд ввысь на пик, разрезающий тяжелые тучи. И ждёт, когда он вернётся. А губы Ацуши только дергаются нервно, тонкой нитью смыкаясь, стоит шагам за спиной ускориться, а острым лезвиям прежде сложенных орудий предупреждающе уткнуться в спину. — Шевелись быстрее, — хриплый голос настойчиво тянется над ухом, заставляя с резким выдохом сжать пушистые ресницы. — Уже поздно молить о пощаде, раз вызвался. Пошел, вперед! Их касания такие дикие, такие рваные — Ацуши не успевает и глаз раскрыть, прежде чем плотная веревка, сомкнутая в узел вокруг его талии, натягивается где-то спереди, грубо уводя его за собой, подобно кандалам. Льняная пряжа неприятно натирает кожу, заставляя морщиться, и оттого Ацуши почти путается в ногах, оступаясь у края. Каменная осыпь слетает куда-то вниз, разбиваясь и разлетаясь на кусочки, и там же растворяется в темноте — с высоты, с которой ожидает неминуемая гибель. — Я не собирался молить, — проговаривает Ацуши, сглатывая нервный ком, что в горле застревает неприятной болью. — Просто… Если можно чуть ослабить натяжение, я бы… — Пошел, кому говорят! Мысли обрываются вместе с криком одного из сопровождающих, за чем следует резкий и грубый толчок. Ацуши перебирает ноги, ускоряя шаг, и прячет руки в рукавах кимоно, там же нервно перебирая пальцами. Люди из деревни никогда не забирались на гору выше, чем то было дозволено Небесами — дальше идти небезопасно, ведь в тени неизвестности поджидает смерть. Дракон же, что покровительствует здесь, никогда не спускался ниже. Немой жест уважения с обеих сторон, где встречаются смертные, крошечные в глазах Божественного. В воздухе, где обитает драконья сила, пепел неприятно бьет в нос, и Ацуши чувствует, как невидимое пламя сгущается, стоит только сделать новый шаг. Тропа расширяется, выводя на открытое пространство. Перед глазами открывается площадка, залитая лунным светом. Место, где жертвенные невесты оплакивают прошлую жизнь в самый последний раз, прежде чем Небесный Повелитель спустится поглазеть на красавицу. В народе эта обитель одиночества была прозвана Камнем Прощания — огромный валун, который расстилается в центре ущелья, опоясанный потрепанными веревками и алыми атласными лентами, что с годами по ветру износились. Плоская вершина там забита пеплом и сажей, напоминая жерло спящего вулкана. Здесь жертвенных дев привязывают и оставляют ждать неизбежной участи: так, чтобы ни одна не смогла вырваться, убежать или найти дорогу обратно домой. Верная смерть, в которой в последние секунды чувствуешь лишь одиночество и страх, ползущий по телу иглами, отнимая ноги. Ацуши смиренно вздыхает, прежде чем подойти вплотную, а вместе с натянутой верёвкой, что в тугие путы завязывается неумелыми движениями сопровождающих деревенских, чувствует, как собственное сердце натягивается по таким же тонким струнам, выжидая, когда тьма поглотит его окончательно. А та свою пасть разевает так скоро, так безжалостно, когда огни факелов начинают постепенно угасать, спускаясь вниз по крутому склону, на котором Ацуши, подобно жертвенному подношению, брошен на радость одиночеству. И страх пожирает, поднимаясь по кончикам онемевших пальцев, когда на ветру только слышится звонкий смех, уходящий куда-то вдаль вместе со светом, в котором Ацуши хоть немного согретым был. Хочется губы от несправедливости сжимать, да только нет такого права, ведь сам жертвенным ягненком вызвался, лишь бы жизнь ребёнку сохранить, что так чиста и наивна. Та девочка в деревне единственная, кто по нему заскучает, кто имя его запомнит добрым словом, кто помянет, даже если ни косточки от Ацуши не останется после — и так больно под рёбрами скребётся обида оттого, что он сам ещё ничего в этом красивом мире не успел увидеть. Без него суждено цветам на бескрайних лугах распуститься по весне и лету, без него пройдут следующие снега, что белыми хлопьями так дразняще опускаются на лицо, растворяясь щиплющими каплями. . . . Без него пойдёт дальнейший ход времени, ведь его участь — исчезнуть в битве с Драконом, которого Ацуши поклялся убить, с ним падая бездыханными телами на осквернённую кровью землю. И тогда, вместе с тишиной, что оседает на плечах, стоит последнему огоньку затеряться где-то вдали, вновь проходится ледяной ветер, омывающий грубые скалы. Легкий вой вскруживает чёрный пепел: тот оседает на мягком хлопке, на белых влажных ресницах, грубыми отпечатками сползая по коже, подобно кляксам. Звон колокольчиков усиливает нагнетающий страх, и оттого дрожь ползёт по всему телу, сердце заставляя биться где-то в горле, перекрывая дыхание. Голова кружится, и вместе с проникающим под одеяния ветром, что лижется по коже неприятной волной, запах пепла усиливается, забивая ноздри и отдавая неприятным ощущением металла. В груди всё сжимается в тиски, и воздух, вдруг такой тяжелый и липкий, наваливается сверху невидимой плитой, из-за чего Ацуши невольно вскидывает взгляд к небу. Гора вдруг вздрагивает, отвечая на немую мольбу, а холодный валун, к спине юношеской прижатый, расползается грохотом вместе с каменным ущельем и усыпанной пеплом площадью. По ней, как по его ослабевшему телу, следует неумолимая дрожь. Земля под ногами расходится, осыпь грунта оползнем стекает вниз горы, и Ацуши лишь вскрикивает, когда перед глазами неожиданно быстро пролетает массивная тень, что одним лишь взмахом крыльев срывает с лица белую вуаль. Она кружит близ пика так быстро, что в смазанном зрении не отображается ничего кроме чернильного вихря, разрезающего лунный свет на рваные полосы. Воздух с воем срывается со скал, хлещет в лицо ледяными плетьми, и бубенцы на запястьях заходятся беспорядочным звоном, будто в панике молят о пощаде. Ацуши жмурится, прикрываясь плечом, но тень вновь проходит над площадкой, на сей раз скользя по владениям небес уже ниже — настолько близко, что от волны ветра спина еще больше впечатывается в твердую поверхность позади, не в силах противостоять. Над Камнем Прощания расправляются крылья, столь огромные, что на миг заслоняют и луну, и небо, в глазах отражаясь лишь беспорядочной непроглядной пеленой. Чешуя чудовища черна, как уголь после дождя, как дно беззвёздной бездны, и по каждому пласту скользит холодный блеск, будто металл, выкованный в недрах горы. Гибкая шея изгибается величавой дугой, рога уходят назад острыми серпами, а длинный хвост, захлестнув воздух, выбивает из скалы целый дождь искр и каменной крошки. Но страшнее всего — глаза, что своей глубиной задерживаются на юношеском лице в презрении и скользят вдоль очертаний, на которых страх и отчаяние отпечатались, почти ожогами пробираясь по коже. Два алых огня вспыхивают во мраке, сужаясь вертикальными зрачками, а следом вокруг них начинает проступать очертание головы: длинной, увенчанной изломанными рогами, покрытой чёрной чешуёй, что тускло поблескивает под луной, отсвечивая влагой. Дракон рокочет низко, выдыхая пар из пасти, и Ацуши цепенеет, не в силах веки раскрыть: в поглотившей его тьме страх сковал движения, холодом поднимаясь вверх по онемевшим кончикам пальцев. Влажный чешуйчатый нос лишь украдкой касается щеки, принимая в себя незнакомый прежде запах, и оттого Ацуши вздрагивает сильнее, пока Дракон медлит, с интересом изучая каждый крохотный изгиб. Горячее дыхание скользит по лицу снова, оседая влажной тяжестью на ресницах и губах. Ацуши судорожно втягивает воздух, но тот пахнет только золой и дымом, от которых в затемненной голове мутнеет сознание. А затем массивная лапа поднимается из клубов пепла. Ацуши не успевает вскрикнуть, прежде чем длинные чёрные когти вдруг смыкаются вокруг его тела, обрывая прежде повязанные на талии путы, и удерживают так крепко, что из груди выбивает воздух. Мир мгновенно теряет опору: холодный валун уходит из-под спины, ноги беспомощно вздрагивают в пустоте, а перед глазами всё качается и ломается на полосы света и тени. Одним рывком Дракон расправляет крылья. Удар ветра срывает с площадки пепел и вековую пыль. Камень Прощания остаётся внизу крохотным пятном, ущелье разверзается чёрной пастью, а горный пик стремительно падает назад. Ацуши, зажатый в чешуйчатой хватке, чувствует лишь ледяной воздух, режущий лицо, и жар массивных лап сквозь промокшую ткань. Он пытается открыть глаза шире, зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, прокричать, вырываясь из захвата чудовища, но все звуки тонут в ветре, который его крики уносит вдаль, там же растворяя слабыми всхлипами. Сердце колотится где-то в горле, и воздуха перестаёт хватать. Мир перед глазами, подобно вихрю, расплывается в мыльное пятно и то взмывает, то рушится вниз. Тогда же сознание гаснет, утягивая Ацуши в мягкую, бездонную темноту.

*ੈ竜 ༘⋆໋✧˚

Хрупкая капля росы срывается вниз, разбиваясь о мягкую кожу и рассыпаясь на прохладные искры. Ацуши едва заметно морщится во сне, вздрагивая ресницами, что склеены усталостью, и только после второго прикосновения влагой веки нехотя поднимаются, впуская в мутный взгляд зыбкий свет. Сознание возвращается медленно, прорываясь сквозь обрывки воспоминаний, которые в голове тянутся почти непроглядной мутной пеленой. Негромкий, непрерывный шелест воды, струящейся где-то совсем рядом, приятно ласкает уши, и за ним слышится мерный гул, похожий на далекое дыхание грозы. Лишь по нему Ацуши понимает, что сюда, где-то из глубины каменных сводов, доносится отголосок бодрого водопада. Спустя мгновение в ноздри ударяет неожиданно приятный запах — тот не похож ни на гарь, ни на кровь, которых он ждал бы после пасти чудовища. В пещере сладкой дымкой покровительствуют приятные ароматы: влажная зелень, свежая земля, пыльца ярких цветов, раскрытых крепкими бутонами в полумраке. Где-то на верхних нотах всё же остаётся тонкая нить сажи, что своим пепельным одеялом укрывает землю, но та довольно быстро теряется среди живого аромата, окружающего всё пространство. — Цветы… Здесь?.. — непонимающе шепчет Ацуши, медленно оглядываясь вокруг. Средь каменного плена ни проблеска света найти не получается, словно солнце никогда этой обители не касалось, и оттого брови лишь сводятся вместе в попытке прийти в себя. Ацуши приподнимается на локтях. Под ладонями вместо холодного камня оказывается густой и пружинистый мох, что мягкостью обвивается вокруг пальцев, невольно сжимать заставляя. Поверхность, словно ворсистый ковёр, приятно скользит вдоль ладони, и Ацуши от щекочущего ощущения чуть щурится, слабую улыбку выдавливая. Перед ним раскидывается просторная пещера, чьи своды уходят высоко вверх, теряясь в серебристой дымке: по её стенам стекают прозрачные ручьи, собираясь в чистое озеро, а в трещинах, затерянных в темноте, прямо из скалы тянутся лозы, осыпанные цветами. Между валунами густо растет трава, и только редкие черные мазки на камне и тлеющие угольки неподалёку напоминают, кому принадлежит эта обитель. Осознание этого не заставляет долго ждать, ведь алые зрачки, прежде выжигающие на коже крохотные дыры, проявляются сквозь толщу тьмы, стоит Дракону медленно раскрыть дрожащие веки и глухо выдохнуть, рокотом сотрясая пещеру. Ацуши выпрямляется, спуская с губ испуганный вздох, и оборачивается, резко подаваясь в сторону. Спина прижимается к холодному камню, который влагой и сыростью ползёт мурашками по коже, а рука ныряет в рукав кимоно, оттуда резким движением извлекая острый нефритовый кинжал. Лезвие вспыхивает тусклым бликом, поймав на себе отражение воды, однако Дракон не двигается, лишь глазами немного заинтересованно прослеживая за орудием. Его тяжелая голова покоится на передних лапах, а длинное черное тело кольцами уходит во мрак, сливаясь с тенью скал. Его взгляд лениво возвращается на Ацуши, очерчивая его лицо с почти насмешливым вниманием, и тем заставляет юношу яростно поджать губы. — Не подходи, — он вытягивает дрожащую руку, острие направляя прямиком на чудовище, и резко срывается на хрип, выдавая внезапно накативший страх. — Или я тебя убью! Дракон медленно выпускает из ноздрей струю теплого дыма: он стелется по мху серебристой лентой, огибает ноги Ацуши и тает у камня за его спиной, расплываясь в небытие. Склонив голову чуть набок, будто с любопытством разглядывая не вооружённого врага, а всполошившегося зверька, случайно забредшего в его логово, тот величественно выпрямляется, тяжёлой лапой перебирая по земле. — Столь большие амбиции в таком маленьком теле, — голос Дракона сотрясает каменные стены, поддевая лёгкой усмешкой, что забавой ложится на слух. — И что же привело тебя в мою обитель? Неужто и впрямь жажда моей смерти? Ацуши шумно сглатывает, чувствуя, как собственная дерзость колючим комом застревает в горле. Ладонь на рукояти потеет, пальцы дрожат, и оттого кинжал едва заметно ходит из стороны в сторону, предательски выдавая страх. — А что, если и так? — бросает он упрямо, вскидывая подбородок выше, за остатки гордости хватаясь, пока та без него в прах не рассыпалась. — Я пришёл сюда ради того, чтобы положить конец твоей тирании, чудовище! Дракон делает ещё одно неторопливое движение вперёд, сужая внимательные зрачки, и под тяжестью его лапы мох сминается, а вода в ближайшей заводи расходится кругами в лёгкой дрожи. Он не спешит приближаться вплотную, но его хвост и крылья во всё таком же любопытстве скользят по земле, медленно подползая к юноше. Чёрная чешуя Дракона за сим переливается тусклыми отсветами влажного камня, а между пластинами, что их отделяет, вьется тонкий жар, который Ацуши ощущает волнами на собственном лице — словно внутри этого тела медленно течёт расплавленное золото. — Люди постоянно взбираются сюда в поисках ответов на свои вопросы, — рокочет он, склоняя голову ниже. — Обычно их приводят страх, жадность или отчаяние. А чем же пахнешь ты, глупое порождение смертных? Ацуши не успевает ответить, прежде чем массивные крылья делают взмах, а тело Дракона срывается с земли, резко улетая куда-то вглубь пещеры. Воздух вздымается бурей, пригибая траву и осыпая с потолка холодные капли, и за ним же чёрная громада исчезает в завесе каменных сводов так стремительно, будто и не лежала здесь мгновение назад. Юноша дёргается всем телом, поспешно разворачиваясь вслед. Кинжал в его руке взлетает выше, дыхание предательски сбивается, а взгляд обеспокоенно мечется по теням, пытаясь уловить движение меж влажных стен, где ещё долго гулко перекатывается взмах огромных крыльев. — Трус… — выдыхает он нервно, когда эхо чужого присутствия пропадает где-то вдали, и устало прижимается обратно к каменной стене, влажные ресницы смыкая. Тишина ложится неожиданно быстро. Лишь вода шумит где-то вдали, да листья на лозах медленно возвращаются на место после поднятого вихря. И потому чужой голос, раздавшийся совсем рядом, режет слух острее лезвия, вновь сокрытого в рукаве. — Смелое слово для того, кто пришёл убить Дракона, не сумев даже кинжал поднять с гордостью. В тебе нет никакой жажды крови, самоуверенный мальчишка. Прекрати эту нелепость. Ацуши вскрикивает и резко оборачивается: его округлые уши прижимаются к голове, а хвост встаёт дыбом от испуга, стоит только неожиданному присутствию оказаться совсем подле, уже с другой стороны. Там, где секунду назад была пустота, теперь возвышается невозможной красоты незнакомец: он стоит перед Ацуши, телом вытягиваясь почти под самый свод, и даже слегка склонив голову кажется громадой, что отбрасывает на траву длинную тень. Рядом с величеством его роста Ацуши чувствует себя ребёнком, потерявшимся у подножия статуи, и оттого вздыхает в еще большем изумлении, стоит тому скучающе вытянуться, словно разминая кости. Черные волосы тяжёлыми прядями спадают до самой земли, лишь иногда разбавляя густое полотно седыми просветами: среди них путаются всё те же изломанные рога, белизной кости ползущие вверх. На лице некогда чудовища — резкие черты, что огибают нос и острую линию челюсти, и брови редкие, дополняющие глубину алых зрачков. По бледной коже вдоль плеч и вниз по рукам тянутся островки чешуи, что черным обсидианом поблескивают от влаги, а ладони заканчиваются длинными когтями, неторопливо постукивающими по камню. Остальные части тела остаются покрытыми изящно вышитой шелковой тканью, что переливается, подобно золоту: за спиной лениво качается хвост, что выглядывает из-под подола, кончиком очерчивая по мху медленные дуги. — Ты… — Ацуши тихо произносит на выдохе, разъединяя пересохшие губы в странном смешении восхищения и страха, и делает неуверенный шаг назад, едва ли спотыкаясь о камень, что у ног преграждает путь. Незнакомец склоняет голову набок, и в этом движении Ацуши безошибочно узнаёт прежнюю насмешку Дракона. — Я, — произносит он низко, мягким мурлыканьем растягивая слово. — Или ты надеялся, что я оставлю тебе свою пещеру и улечу прочь? — Так это правда… Ты — человек! Ответом на заявление Ацуши приходится громкий стук хвоста о землю: грохот вновь сотрясет пещеру, а блеск красных глаз вмиг вспыхивает злостью и оскорблением, что, кажется, в каждой чешуйке на коже теряется, неприятно щекоча кожу. — Вздор! — Дракон поднимает голос, всплескивая руками в воздухе в крайней степени недовольства. — Я чистокровный сын Покровителя Небес, Рюноске! Кто смеет порочить моё наследием этим… Этим… Его глаз нервно дёргается, а взгляд продолжает скользить по Ацуши в хмуром раздражении. Дракон складывает руки на груди, выжидающе прожигая юношу глубиной своих рубиновых глаз, и принимается притаптывать ногой, заставляя его неловко сжаться у стены. — В моей деревне… — неуверенно начинает он, — поговаривают, что ты проклят Богами, ненавидишь людей и пожираешь невинных девиц, что оставляют тебе в качестве подношения в обмен на твою милость. На последних словах Ацуши голос предательски стихает, и только лицо Рюноске, что ещё мгновение назад изображало подобие гнева, медленно меняет выражение. Тонкие губы Дракона смыкаются, плывя вверх ленивой усмешкой, а после роняют гулкий смех, что эхом вдоль пещеры разносится, словно Ацуши произнес самую нелепую на свете шутку. — Я?! Пожираю невинных девиц? — повторяет он сквозь смешки, вытирая когтем выступившую в уголке глаза влагу. — Какая нелепая клевета. Дракон делает несколько шагов вперёд, пока не нависает над Ацуши целой стеной из спящего под кожей жара и золота: юноша нервно сглатывает, приподнимая голову ввысь, и от страха быть съеденным задерживает дыхание. — Ваши смертные в моей обители всё время плачут, молятся, падают в ноги, рушат мой драгоценный сад. Совершенно невыносимые гости, — брезгливо бросает Рюноске, чуть сморщив нос. — На кой черт они мне нужны, девицы ваши! Каждая прочь отправлена с моих владений. Не для них небесные врата, и не для тебя, глупое создание. И пусть слова чудовища резки и холодны, интерес к Ацуши его глаз не покидает ни на миг: хищные зрачки изучают торчащие на седой голове уши, медленно прижимающиеся к голове, и пушистый хвост, что очертаниями тревожно мечется из стороны в сторону. Рюноске тихую ухмылку давит, своим хвостом медленно поднимаясь по ноге юноши, обвиваясь чешуёй вокруг талии, и с земли его отрывает, подобно легчайшему перу. Ацуши вскрикивает, теряя почву под ногами, и ладонями упирается в холодную кожу, стараясь вырваться из крепких пут, однако Дракон скучающе выгибает бровь, делая новый оборот, и сжимает на пробу, дабы тот успокоился. — П-пусти, чудовище! Не морочь мне голову! Это ты их всех убил! — Не убивал, — безразлично отвечает Рюноске. — И если бы хотел, убил бы и тебя ещё до того, как ты начнешь визжать. Ты очень шумный, тебе говорили об этом? — С чего бы мне вдруг верить тебе?! — не унимается Ацуши, когтями впиваясь поглубже в чешую. Дракон неприятно рычит, выпуская предупреждающий резкий выдох, и подергивает хвостом из стороны в сторону, потряхивая юношу. — Отпусти меня на землю! От-пус-ти! — Ты не ступишь более на эту землю, — пренебрежительно фыркает Рюноске, неспешным шагом направляясь прочь из пещеры. — Уж больно ты беспокойный. Испортишь мне всю рассаду из цветов, те и увянут из-за твоего невежества. Дракон хмыкает, хвостом огибая чужое тело, и пред собой вторженца поднимает, дабы тот ростом хоть ненадолго задержался на уровне его глаз. — Скажи лучше, как тебя зовут, дитя? — Не твоё дело, — бледные брови падают вниз, и губы сжимаются в настороженности перед чудовищем. — Или хочешь знать, как зовут свою жертву, прежде чем её сожрать, да? Уж извини, откажусь от таких почестей! — Какой дрянной язык. Так учат разговаривать в твоей родной деревне с созданиями Небес? — Рюноске алым блеском на зрачках отсвечивает, склизкой влагой забираясь под одеяния. — Я представился тебе. Назвать своё имя в ответ было бы данью уважения, если, конечно, тебе знакомо понятие таких вещей. Дракон неприятно морщится, юношу приподнимая чуть выше: Ацуши, подобно тряпичной кукле, в его крепкой хватке болтается, пока движения хвоста вдруг не останавливаются, а Рюноске не склоняет голову с легким интересом, медленно приближаясь к нему лицом. Ацуши дыхание задерживает, что до этого выходило рваным и скованным, и ресницы белые смыкает, позволяя ворсинкам спутаться, лишь бы от неизбежного уберечь. Однако Дракон, довольно хмыкнув, осторожно принюхивается к прежде незнакомому запаху, улавливая необходимый аромат, смешанный с трепетом, где-то у изгиба бледной шеи. — Спрошу ещё раз: как тебя зовут, дитя? — Ацуши… — нехотя протягивает он, голову в плечи втягивая. — Меня зовут Ацуши. — Замечательно, Ацуши, — повторяет он, приятным бархатом чужое имя поглощая. — Представиться Небесному Стражу — огромная честь. Надеюсь, в тебе ещё остались благородие и ум твоих предков, и ты воспользуешься ими, чтобы уйти с моей горы. Он тихо хмыкает, резким движением распуская хвост, и юношу откидывает в сторону: куда-то на небольшое скопление травы, куда его тело приземляется, смягчая неприятный ушиб. — И лучше бы тебе поторопиться и собираться в путь прямо на рассвете. Не успеешь спуститься до темноты — погибнешь, как все остальные глупцы, что поднимались сюда до тебя. Рюноске взгляд уводит, ладонью поправляя длинные локоны волос, что от встречи с мальчишкой спутались, и когтями, подобно гребню, расчесывает их на манеру пушистой гривы. Ацуши от приземления негромко шипит, зубы смыкая, и лишь искоса на Дракона поглядывает, что, звеня бусами, поворачивается к гостю спиной, медленно продолжая путь обратно вглубь пещеры. Пальцы, погруженные в траву, от раздражения сжимаются, а с губ срывается недовольный рокот, что эхом вдоль камней разносится: — Эй! А ну стой! Думаешь, я позволю тебе так просто уйти после всего, что ты натворил?! Рюноске поворачивает голову, оглядываясь через плечо, и скучающим взглядом оценивает бледное лицо, сейчас искаженное искренней злостью. — Я ведь сказал тебе: я никого не убивал. А твоя глупая игрушка, — он задумчиво мычит, смыкая тонкие губы, и вмиг прокручивает нефритовый кинжал на кончике пальца, что в сравнении с его ладонью кажется лишь крохотной репликой оружия, — против меня бесполезна. — Хочешь, чтобы я спустился и сказал жителям деревни, что им нечего бояться? — Ацуши неверяще усмехается, приподнимаясь на локтях. — Да меня ведь прикончат сразу, как только я ступлю на родные земли! Погребальная невеста, что вернулась с Камня Прощания, какой же бред! Юноша плюется, тыльной стороной ладони вытирая остатки охры на губах: та смазывается неровной красной линией, расходясь вдоль бледной кожи мутными следами, и обнажает родной ярко-розовый оттенок, плывущий неписанной прежде нежностью. Рюноске с интересом выгибает бровь, останавливая шаг, и вновь оборачивается, растягивая губы в ленивой ухмылке: — Кто бы мог подумать, потомка Белого Тигра на своей же родине делают жертвенным приношением. Ты пахнешь примесью святого и человеческого, — Дракон багряными зрачками прослеживает за Ацуши, который продолжает губы поджимать, медленно поднимаясь на ноги. — От девы в тебе, правда, совершенно ничего. Неужто сам вызвался быть моей женой? — добавляет с легкой усмешкой, пальцами перебирая свисающую с камня лозу. Ацуши возмущается непонятному смущению, что вмиг охватывает тело, а радужка светлых глаз расплывается шире, уходя от пристального взгляда, который, кажется, на ласковой коже искры выжигает, запуская вдоль щек едва заметную рябь. — К-какая теперь разница? — недовольно бурчит, приобнимая себя за плечи, и только босыми ногами по траве шаркает в неуверенности собственных слов. — Я не планировал зайти так далеко. Думал, что убью тебя или погибну в бою… Или ты сожрешь меня, и тогда всё наконец закончится… — Твоя попытка умертвить меня была крайне жалкой, признаюсь честно. За все тысячелетия, что я кружу над смертными, я не видал ничего глупее, кроме, разве что, войны, разумеется, — издевательски тянет Дракон, а тон его голоса снисходительно падает, заставляя Ацуши ещё больше гореть от стыда. — Но ты ещё молод, поэтому такую вопиющую наглость я спущу тебе с рук во имя твоего будущего. Быть может, ты удивишь меня чем-нибудь ещё? Рюноске выжидающе выгибает бровь, на секунду драконьи клыки обнажая: те отсвечивают невероятной белизной, и от этого хищного блеска по спине Ацуши проходит неприятный холодок. Дыхание задерживается всего на мгновение, напоминая о том, что под всем этим изяществом, отточенным невероятной красотой, всё ещё скрывается огромная драконья пасть. Ацуши не находит в себе сил на ответ. Он умолкает, поджимая искусанные губы от невыносимой обиды, и та оседает неприятным грузом где-то на плечах и груди, постепенно сжимая сердце в тисках. Всё, во что он так слепо верил — ложь, глупые небылицы и сказки для людей, слабых духом. Нечто, что создано лишь для того, чтобы вселять надежду для тех, кто не способен найти своё собственное призвание и мечтает следовать указаниям остальных. Возможно, даже то, что его мать однажды просто сбежала, не желая видеть грязную полукровку, которого породила на свет, было наглым враньем, в которое Ацуши поверил быстрее и охотнее, чем в своё наследие, что кровью и плотью со священным связывало. Покровитель Небес всегда был благородным созданием, так что же так сильно очернило людей, заставив их превратить его память в безмозглое чудовище, которому нужны лишь кровь и разрушение? Ацуши потомком Белого Тигра зваться недостоин, ведь никого не способен защитить, ведомый бесконечными обманом. В нём не осталось мужества и удачи, что с запада несется по ветру, укрывая своим теплом. — Тебя обманули, дитя, — Дракон, заметив семя сомнения, что внутри юноши селится, подходит чуть ближе. — Как и всех несчастных, что приходили сюда ранее. Он опускается перед юношей, и ладонь его следует мягким движением вдоль пушистых седых волос: жест, которого достаточно для того, чтобы глаза замылились, становясь крохотными стеклышками, что в себе влагу сдерживают. Когти, прежде казавшиеся орудием смерти, удивительно бережно скользят между прядями, распутывая их, а широкая ладонь ложится к виску, удерживая голову ровно, поднимая заплывший взгляд. — Люди любят перекладывать вину. Это было свойственно им испокон веков: такой брешью падали и чудовища, и им же подобные. Члены семьи, несчастные прохожие, богатые и нищие, — продолжает он тише, и рокот его голоса теперь больше напоминает далекий гром за летним горизонтом. Странно, успокаивающе, будто мягкая колыбель. — Но драконы не держат обид. Мы живём слишком долго, чтобы позволить себе хранить эти чувства внутри нас. Нам не положено лгать, ведь истина всегда находит себя в небесном и земном. Этим мы отличаемся от людей. Рука Рюноске, что даже в человеческом облике величиной походила бы на лапу изящного зверя, мягко обхватывает ладонь Ацуши, вкладывая в неё рукоять нефритового кинжала. Пальцы сжимаются вокруг холодного камня, и укрывают его с дрожью, которую Ацуши сокрыть не может, срываясь на нервный крик: — Проклятье! Лезвие с приложенной грубой силой отлетает куда-то в сторону, отбиваясь от стен пещеры, и теряется в глубокой траве. Юноша резко вбирает воздух, пряча обрушившиеся слёзы в изгиб локтя, и от невыносимой злости ударяет кулаком по влажной земле, сминая мох и рассыпая по сторонам лепестки. — Ненавижу! — хрипло срывается с губ, и голос вдруг ломается от всё той же обиды, стоит в мыслях всплыть всей грубости, что прежде в родной деревне пережил. Всё то было зря. — Для чего всё это было нужно? За что погибли эти люди? Рюноске умолкает, ловя на себе блеск светлых глаз, искаженных искренней злобой, и в спокойствии, что таится на глубине алой радужки, отражает юношескую боль, растворяя и принимая ее на душу. Ведь люди — такие нежные, такие глупые создания. Один неправильный шаг, неверное слово, и те сыпятся, подобно песчинкам и глиняным фигуркам, неловко разбитых о твёрдый гранит. — Отвечай мне, Дракон! Раз в тебе заложена вся мудрость этого противного мира, скажи мне, для чего всё это?! Для чего я здесь?! — Я могу лишь дать тебе ответ на вопрос, а не причину для того, чтобы продолжать жить, — отвечает Рюноске, медленно опускаясь рядом, сливаясь огромной фигурой с приятным полумраком пещеры. — А тебе ответ не нужен. Ты ищешь признание. Ацуши шмыгает носом, рукавом хаори, — теперь уже запачканного в саже и траве, — утирая слёзы, что вместе с грязью влажной дорожкой проходят по бледной коже. Дракон глухо усмехается, выгибая губы в ленивой усмешке, и опускает брови в жалостливом снисхождении, от которого Ацуши хочется вновь швырнуть в него чем-нибудь острым. — Не смотри на меня так, — он глухо цедит сквозь зубы, медленно отводя взгляд. Рябь на запачканных щеках вновь дает о себе знать, приятным теплом пробегая по коже, и Рюноске на это лишь негромко хмыкает. — Как? — Будто тебе меня жаль. Алые глаза лениво сужаются. Дракон подается ближе, сокращая и без того опасное расстояние, и прежде чем Ацуши успевает отшатнуться, когтистая ладонь мягко ложится ему под подбородок, удерживая голову на месте. — Жалость слишком мелка для меня, дитя, — рокочет он почти шёпотом. — Но ты и правда выглядишь жалко. — Что?.. Да что ты..! Возмущение не успевает сорваться с губ. Рюноске склоняется ниже, и в следующий миг по влажной дорожке на щеке скользит горячее прикосновение. Длинный, гибкий язык, змеино-плавный и неожиданно тёплый, медленно собирает солоноватый след слез вместе с налипшей пылью, оставляя после себя влажную полосу жара, а затем проходит по другой щеке столь же неторопливо, доводя юношу до немого оцепенения. Блеклые ресницы распахиваются, вздрагивая длинными ворсинками, а дыхание обрывается где-то на половине, стоит шее вспыхнуть таким невыносимой близостью, что кожа начинает походить на раскаленные угли. Когда Рюноске наконец отстраняется, на губах его играет совершенно бессовестная ухмылка, что расцветает без задержки почти сразу, как Ацуши шумно выдыхает и прикасается пальцами к влажной щеке. — К-Какая гадость! Какой длинный язык! Ацуши резко вырывается из чужой ладони, пятясь назад так поспешно, что едва не падает в траву. Лицо горит нестерпимо, а ладонь продолжает судорожно гладить щеки, словно можно стереть случившееся вместе с остатками непривычно густой влаги. — Что ты творишь, безумное чудовище?! — Я лишь помог тебе умыться, — произносит Дракон, игнорируя юношеские вопли, и его язык лишь вздрагивает вместе с приятным шипением, прежде чем вновь спрятаться внутри рта. — Люди, как я погляжу, ужасно неопрятны, когда плачут. — Я с-сам!.. Сам в состоянии умыться! Рюноске лениво наклоняет голову, наблюдая за тем, как юноша отчаянно трет щёки, и украдкой отмечает места, в которых влагой не успел пройтись: на скулах остаётся лишь немного копоти, что внимание цепляет и смазывается от чужих стараний. — Вижу, — тянет он с лёгким издевательством. — Получается у тебя довольно посредственно. — Замолчи! — Ацуши вспыхивает сильнее, пусть и кажется, что преданная смущению кожа не в состоянии разразиться еще большим огнём. Он отдергивает руку прочь, сжимая пальцы в кулак, и бросает на Дракона испепеляющий взгляд, в котором стыдливым блеском покоится его униженная гордость. — Ты… ты вообще не имеешь права ко мне прикасаться! Рюноске тихо усмехается. Звук его голоса мягкий, но слова бархатом дразнятся, даже маленьким, едва слышным вздохом щекоча где-то глубоко под ребрами. — Неужели? — он подползает чуть ближе, и мох под его телом едва слышно проминается. — Разве не имею? Не ты ли теперь моя невеста? Ацуши замирает, непонимающе хлопая ресницами, пока жар на щеках не принимается выщипывать кожу, заставляя его разомкнуть губы в немой попытке объясниться. — Я не… Это не… Слова путаются на языке, сталкиваются друг с другом и рассыпаются бесполезной крошкой, пока Рюноске наблюдает за этим с откровенным удовольствием, что скрывать, кажется, и не собирается даже, судя по тонким губам, что лишь шире расползаются в улыбке. Яркое пламя его глаз вновь сужается, впитывая каждую искру смущения, что на бледном лице вспыхивает всё ярче. — Любопытно, — тянет он почти задумчиво. — Ты выглядел храбрее, когда угрожал мне кинжалом. — Я не твоя невеста! — наконец выпаливает Ацуши, дрожащими руками прикрывая лицо и вскидывая голову. — Я вызвался на эту роль, чтобы обмануть тебя и… Чтобы убить… Я даже не женщина, как я могу быть твоей… Твоей!.. — О? Так тебя лишь это беспокоит? — Рюноске склоняет голову набок, изображая глупое любопытство, и от тона его голоса, что ползёт всё ниже, Ацуши пробирается дрожью в одной только мысли об этой глупости. — Мы, Драконы, знаешь ли, не особо привередливы в выборе партнёра. Раз уж нас обвенчали, не кажется ли тебе поразительной грубостью нарушать столь древние традиции? — Никаких традиций не существует! — возмущается юноша. — Это всё вранье, выдумка людей. Невесты были придуманы лишь ради того, чтобы быть твоими жертвами, но ты ведь сам сказал, что никого не убивал! Рюноске вытягивает руку и когтем цепляет прядь светлых волос у его виска, медленно пропуская её между пальцами. — М-хм, — подтверждает слова Ацуши тихим мычанием, легко кивая головой. — Не убивал. Но это не значит, что тебя не привели ко мне в качестве моего нареченного избранника. К тому же… Дракон ласковым шепотом опаляет мочку, а кончик его тяжелого хвоста неторопливо скользит по мху, вычерчивая ленивые дуги. — Разве тебе есть, куда идти? Почему бы не остаться? Тёплый шёпот оседает у самого уха, и от него по коже пробегает предательская дрожь: Ацуши замирает, сжав пальцы в ткань рукава так крепко, что от приложенной силы белеют костяшки. На мгновение всё внутри него сбивается, теряя ритм — дыхание, мысли, даже злость, что до этого кипела, как спасительный якорь, теперь расплываются перед глазами, очерчивая лишь облик прекрасного Дракона. . . . И только правда его слов на зрачке выжигает новую боль, влагой проявляясь в уголках. Куда он теперь может податься? Разве он может податься обратно в деревню, что растерзает его, подобно брошенному зверю, стоит ему лишь заявиться на пороге? Разве он может считать то проклятое место своим домом, когда с самого детства был взращен во лжи и ненависти, которую в себе держал в надежде на то, что его страдания однажды окупятся? Неужели его призвание теперь — скитаться бесконечно по земле в поисках того, кто утешил бы ноющее сердце? Ацуши поджимает губы, в стыдливом осознании уводя взгляд куда-то к ногам, и только ресницы дрожат, выдавая трепещущий в груди ритм сердца. Дракон лишь задумчиво хмыкает, продолжая пропускать седые локоны между пальцев, подобно шелковым нитям, и с лёгкой улыбкой накручивает их на коготок: — Если бы ты был женщиной, мы бы продвинулись дальше в переговорах? — Нет! — Если бы я был человеком? — Нет! — Если бы был ниже ростом? Ацуши на миг запинается, невольно окинув взглядом его непомерную фигуру, и это секундное молчание становится роковой ошибкой — улыбка Рюноске расплывается шире, довольная чужим выбитым из-под ног равновесием. — Как интересно. Значит, список условий всё же существует. — Ничего подобного! — Так тебя мои размеры пугают? — издевательски тянет Дракон, хвостом подползая ближе к босым ногам, и там же ласково касается оголенной кожи, потираясь чешуёй. — Зря. Я умею быть обходительным с такими прелестными созданиями вроде тебя. Ацуши резко втягивает воздух от мягкого прикосновения, из-за чего тело предательски расходится дрожью: хвост Рюноске медленно забирается выше, склизкой влагой разгоняя тепло по внутренней стороне бедра. Юноша закусывает губу, придерживая хаори за край подола, чтобы слегка оттянуть его вниз, прикрывая оголенный участок кожи, и крепко сжимает веки, голосом позорно срываясь на подобие робкого писка: — Ты нахал! Нахал и грубиян… — Ну что ты, — бархат голоса мягко скользит вдоль тела вкрадчивым шёпотом. — Это ведь совсем неправда, не так ли? Хвост на миг задерживается не столько лаской, сколько обещанием нового, неизведанного прикосновения. Тепло чужой силы расползается по коже Ацуши, заставляя его дыхание сбиться, но вместе с этим в этом тепле вдруг появляется тонкая грань — почти невидимая, но ощутимая, как лезвие, остановившееся в миллиметре от кожи. И Рюноске её не пересекает. Ацуши едва находит в себе силы, чтобы поднять голову, показывая Дракону залитое красками лицо, и в знак уважения чужого терпения, что с таким интересом следует алыми зрачками вокруг его смущенных черт, сглатывает застрявший в горле ком, собираясь с мыслями. — П-подожди, так ты не шутишь?.. — произносит на выдохе, и только телом вперед поддается неосознанно, стоит влаге хвоста скользнуть чуть выше, подразнивая горящую кожу. — Про невесту и… — К чему нелепые шутки, когда передо мной такое очарование? — спрашивает Рюноске, коготком мягко поддевая подбородок юноши и в глаза ему заглядывая с неописанной прежде нежностью. — Однако, я не собираюсь удерживать тебя здесь против твоей воли. Ацуши неуверенно вжимает голову в плечи, не сумев отыскать внутри желания оттолкнуть Дракона прочь. Его слова обжигают непонятной мягкостью, его касания — легки и учтивы, словно мельчайшими движениями вычерчивают грань дозволенного, пока упрямый хвост продолжает закручиваться вокруг ног, подползая все ближе к бедрам. Сопротивление бесполезно и вовсе, ведь Ацуши себя в нём убедить не может, не же-ла-ет, постепенно расцепляя пальцы и позволяя ткани верхних одежд задраться чуть выше, скользя мятыми складками по ноге. — Но если ты останешься со мной… — острый коготь Рюноске скользит от подбородка к ключицам, оставляя поверх нежной кожи расплывчатые красные полосы. — Я клянусь, что подарю тебе всё, о чём только может мечтать твоё юное сердце. Я буду заботиться о тебе, — едва слышная хрипотца лижет вдоль скул, вынуждая юношу сделать новый рваный вдох. — Сделаю тебя самым счастливым на свете, — влажный след на ноге медленно расползается по телу, ныряя под одежду, и приятным теплом окручивает талию. — Знаешь ли ты, насколько сильна любовь Дракона? И — ох, — Ацуши готов всю свою прошлую жизнь отринуть, лишь бы хоть украдкой взглянуть, лишь бы хоть на долю секунды прочувствовать, что значит Б Ы Т Ь К Е М — Т О Л Ю Б И М Ы М. Драконий хвост мягко отрывает его от земли, и Ацуши только сжимает босые пальцы, когда стопы перестают чувствовать легкое щекотание травы. Ноги дрожат, бесцельно болтаясь в воздухе — стоит лишь дыханию Рюноске оказаться чуть ближе, как бедра сжимаются вместе, а лицо искажается в попытке сдержать стыдливый скулеж. — В чём дело, моя прелесть? — вопрошает Дракон, мягкими губами сцеловывая очередную слезу, что вдоль пунцовых щек устремляется вниз, выжигая горячую дорожку на коже. — Тебе страшно? Солоноватый вкус влаги смешивается с запахом пота и предвкушения, который ползёт по телу юноши вместе с мурашками: он головой качает, едва ли в состоянии удерживать её на плечах, и сглатывает застрявшую в горле слюну, почти давясь приятным вдохом, когда Рюноске огромной ладонью прикасается к внутренней стороне бедра, мягко разводя ноги в стороны. — Н-нет!.. — вскрикивает Ацуши, в спине податливо выгибаясь, и клыками впивается в уже опухшие от терпения губы. — Мне не страшно, просто… — Хочешь уйти? Хочешь, чтобы я отпустил тебя? — Не хочу… — почти хнычет юноша, руками мягко прикасаясь к торчащим рогам дракона, и там же от потерянности ведет кончиками пальцев, поглаживая их в переизбытке чувств. — Не хочу, никуда не хочу! Просто я никогда не делал ничего подобного. Мне очень… стыдно. Свет ярких глаз переливается на радужке хрусталиками — где-то в глубине прячутся ещё не высушенные слёзы, которые охраняют юношескую робость, что Драконом так желаема. Искусанные губы дрожат от странного предвкушения, что по венам пускает искры, отзываясь ожогами на каждой клеточке тела. Ацуши сжаться хочется до размеров крохотного, до размеров ничтожного — да только в лапах Рюноске, что взглядом на манеру стервятника его поглощает без остатка, он уже ощущает себя самым маленьким созданием на свете. Огромная ладонь всё ещё покоится на бедре Ацуши, но хватка в ней нетребовательная, почти бережная, что плавным доверием следует выше, пока хвост делает новый оборот вокруг талии, без каких-либо трудностей подтягивая тело юноши к себе. — Стыдно, — Рюноске повторяет низко, с неизведанной прежде мягкостью перекатывая слово на языке. — Смертные прячут за этим столько прекрасного. Он склоняет голову, а горячее дыхание оседает на влажных губах Ацуши, не касаясь их и оставляя между ними тонкую полоску воздуха, которая дразнит, находясь так непозволительно далеко при всей этой вымученной близости. Ацуши судорожно вбирает воздух. — Я… не умею, — шепчет он едва слышно, пряча взгляд за дрожащими ресницами, и пальцами следует от рогов Дракона к его лицу, мягкими касаниями обводя острые скулы. Глаза неуверенно поднимаются, выдерживая всего несколько секунд прямого контакта с алым пламенем, что внутри чужих зрачков разгорается, и от бушующих чувств Ацуши ладонями прикрывает рот Дракона, не в силах выдержать смущения. Всего три секунды — и на каждую резкий выдох. — Подожди! К-кто лезет целоваться в первую же встречу? Хотя бы переодень меня, и… И вообще! Поставь меня на землю, я… — он обрывается на полуслове, неуверенно опуская брови в жалостливой усталости, и добавляет стыдливым шепотом: — Голодный… В подтверждение слов юноши его живот издает длительное урчание, на которое Рюноске медленно приподнимает брови в удивлении. Ему требуется всего несколько секунд, чтобы проморгаться, смахивая с ресниц лёгкое недоумение, повисшее в воздухе, а затем мягко опустить Ацуши на траву, напоследок лизнув его талию приятной прохладой чешуи. Тот едва набирается сил, чтобы устоять на трясущихся ногах и спавшее с плеч хаори в растерянности натянуть обратно, остатки влаги в уголках глаз утирая рукавом. — Прошу прощения за мои отвратительные манеры, — игриво растягивает Дракон, в почтении кланяясь перед юношей, и только когтистой ладонью выхватывает дрожащую руку, бережно обхватывая пальцами. — Разве может моя драгоценность должным образом расслабиться, если я столь не учтив к его желаниям и нуждам? Горячие губы прикасаются к тыльной стороне его ладони, и Ацуши спускает удивлённый вздох, горячим облаком оседающий на коже, стараясь от приятной дрожи удержать распушившийся длинный хвост. — Я — драгоценность? — неуверенно переспрашивает юноша. — М-м… Я всего-лишь осиротевший полукровка. Не до конца человек, не до конца зверь. Я ведь пришёл убить тебя, а ты…

«Трогаешь меня вот т-а-к».

И хочется сказать, хочется вскрикнуть от стыда, стоит лишь почувствовать, как ноги всё ещё дрожат, еле плетясь за спутником; стоит лишь увидеть в сознании обрывки приятных ласк, что перед глазами расплываются мутными картинками — да только язык совершенно не слушается, болтаясь бесполезной мякотью в гортани. А где-то на сердце селится вина, смыкающая в тяжёлые оковы осознанием собственной мерзости — и ведь этим отвратительным телом он позволил себе осквернить Священного. Его касались так откровенно и так желанно, а Ацуши всё ещё кажется, что каждый его вздох против чужого величия — грязь, от которой веками никогда не отмыться. Оттого умолкает, смыкая блеклые ресницы на пару секунд, и расцепляет следом неохотно, взгляд отводя в сторону. Только пальцы лёгкой волной вздрагивают, когда драконьи когти просачиваются между, накрывая приятной нежностью и переплетая ладони. — Сие не имеет значение в глазах вечности. До тех пор, пока ты искренне желаешь остаться со мной, я буду делить её между нами двумя, — ведает Дракон, одаривая юношу блеском величественных глаз, и растягивает тонкие губы изогнутой нитью. — В конце концов, ты ведь… моя маленькая невеста, — добавляет он с хитрой усмешкой. Переплетенные пальцы он чуть покачивает между ними, мягко обводя подушечками, подобно драгоценной безделице, найденной где-то в глубине непроглядной пещеры. Ацуши сглатывает нервный ком, и от смущения, что вновь берётся жаром выжигать на коже пунцовые расплывчатые пятна, чуть не спотыкается, следуя за Небесным Величием. — Я всё ещё юноша, — обиженно бурчит Ацуши, бросая на спину Дракона взгляд из-под чёлки. — Не имею возражений, — бархатом протягивает Рюноске, кончиком своего хвоста мягко простираясь к чужому, пушистому, что раздувает шерстку, стоит приятной влаге вновь прикоснуться. — Ты очень мне нравишься, маленький Тигр. Слова застревают у Ацуши в горле бесполезной крошкой: только хвост предательски вздрагивает под новым касанием, пока ноги сами несут его вслед за Рюноске в теплую глубину пещеры. И лишь тогда, когда её тёмный зев распахивается всё шире, эхом поглощая краткие шаги, он становится не уверен, что странное чувство внизу живота вселяет ему именно страх перед великим чудовищем.

*ੈ竜 ༘⋆໋✧˚

Имя «Рюноске» означает «Сын Дракона».

Древний Император Небес, Покровитель Бескрайних Просторов, держащий всё сущее над головой на своих огромных могучих крыльях.

Так мягким шелестом травы, ласковым шёпотом на губах, нежными касаниями на самых кончиках пальцев запомнилось Ацуши перед дремой, что впервые окутала его во владениях, прежде никем неизведанных. После того дня, когда клятва была принята, Рюноске много рассказывал ему о всех долгих, невыносимо унылых тысячелетиях, что были проведены в гордом одиночестве, которое ему было писано сердцем просто по праву рождения. Во времена, когда Ацуши ещё даже не существовало, а его дальние предки сражались за мир с мужеством и долгом священной крови, Рюноске уже был взрослым Драконом, что собирал мудрость со всех уголков земли. Он видел войны, в которых гибли люди, видел других страшных чудовищ, способных сокрушить всё живое, что когда-либо видел свет. А сам, однажды окропив свои лапы кровью невинных и опробовав её на вкус, дал обет никогда больше не вмешиваться в дела смертных. Так его и окрестили чудовищем, что только выжидает возможности обрушить на людей свой гнев, испепеляя плодородную почву и оставляя их цепляться за прозрачную нить его милости. И всякий раз, когда Ацуши слушал ход этой безжалостной истории, он не мог и представить, насколько тяжелой может быть вечность, в которой нет никого, кто произнес бы твоё имя с трепетом, память о тебе оставляя незапятнанной и чистой. Днём пещера жила тихим золотистым полумраком: по каменным сводам скользили отблески пламени, в дальних углах звенели редкие капли воды, что напоминали о шуме водопада неподалеку, а ветер, забираясь снаружи, приносил запах хвои и влажной земли — сказание о прошлой жизни и покинутой деревне, оставленной где-то в самом низу у склона. Вместе с ними Ацуши постепенно учился различать дыхание чужого дома, что окутывало спокойным безмолвием. Там, где прежде ему чудилась лишь пасть чудовища, теперь скрывалось тепло, неожиданно приятное и так до боли необходимое. Тепло, которое нигде ему на свете больше не сыскать. Рюноске заботился о нём в странной, прежде Ацуши невиданной манере: сперва, улетая ранним утром со склона, после некой «охоты» он возвращался, весь пропитанный туманом, выпуская из драконьей пасти мягкие персики, ягоды и ещё живую рыбу. Та барахталась перед удивленным взором из стороны в сторону, стоило лишь удариться о землю, и Ацуши непонимающе хлопал ресницами, смыкая ещё сонные глаза, когда Дракон, охватывающий размерами своей истинной формы всю пещеру, с интересом опускал голову, тихо фырча и влажным носом подкатывая фрукты. Тогда же Ацуши понял, что так Рюноске, вероятно, выпрашивает похвалу: с достоинством складывая крылья и округляя прежде нахмуренные глаза, что из устрашающих огней чудовища за секунду превращались в мягкие и выжидающие пуговки. И, сам того не ведая, всякий раз попадался на эту уловку, мягкой ладонью поглаживая вдоль приятной влаги на коже. Ночами в ущелье становилось холоднее, и Ацуши долго не мог уснуть. Он лежал рядом, прислушиваясь к ровному тяжелому дыханию Рюноске, и смотрел, как в темноте едва мерцают алые отблески, что высовываются из приспущенных век. Иногда осторожно, почти не веря собственной смелости, он протягивал руку и кончиками пальцев касался лица Рюноске: сглаживал острые скулы, невесомо проводил по прохладной линии подбородка, едва подразнивая изгиб губ, на которых даже во сне таилась насмешка. И тогда мир вокруг становился невесомым, накрывая пеленой, напоминающей первые хлопья снега, беззвучно ложащегося на землю. Ведь вся строгость чужого лица, что в остальных вселяет ужас и страх, который укоренился неприятной дрожью, для Ацуши стала ощущением защиты и заползла глубоко под сердце, там облизывая каждый сантиметр. . . . И кажется, что там же и остаётся, прикипая вместе с кожей.

*ੈ竜 ༘⋆໋✧˚

Ацуши сам не заметил, в какой миг перестал считать дни, проведенные в пещере.        Когда-то каждое утро было для него отсчетом: сколько еще продлится эта странная отсрочка судьбы, когда он наконец соберется с силами уйти, когда вспомнит о прежней цели и о ненависти, с которой взбирался на склон. Но время, оказавшись рядом с Рюноске, текло иначе — мягче, тише, дразня его, словно вода, убегающая руслом из-под самых кончиков пальцев.        Теперь он просыпался от прикосновения тёплого хвоста к щиколотке, от ленивого рокота на ухо, которым дрожью дразнило прямиком вдоль позвоночника до самых кончиков пальцев.        И — Господи, — как же сводит с ума эта глупая юношеская робость, когда светлая радужка ловит на себе изголодавшийся взгляд, ползущий по воде отражением. Как сильно сгибаются колени, стоит холодным ладоням прикоснуться к податливой талии, помогая перебираться через утесы и вверх по камням. От кратких прикосновений жар изводит вплоть до самой ночи, расползаясь по телу приятными пятнами — а когда Рюноске отказывается прикасаться и вовсе, холодом отпечатываясь на кривой и тонкой усмешке, Ацуши готов начать выть. Ведь то ещё более н-е-в-о-з-м-о-ж-н-о.        И сейчас, когда взгляд Дракона ползёт вдоль его ног выше к бедрам, Ацуши не может терпеть, чувствуя, как с каждой выдержанной секундой дыхания между ними двумя определённо точно начинает не хватать.        — Прекрати так на меня смотреть, — бурчит, приглаживая седые локоны, и пальцами проходится сквозь них, расправляя небольшие неровности, оставшиеся после сна. — Ты меня смущаешь. Рюноске спускает с губ ленивую ухмылку: бархат голоса мягко поглаживает уши, когда его увесистые ладони опускаются на юношескую талию со спины, обхватив лапами почти всю её длину. — И почему же? — он игриво шепчет, губами прикасаясь к мочке, и ласково зубами прикусывает, выбивая из Ацуши тихий удивленный всхлип. — Ведь такое восхитительное зрелище мне даровано. Неужто сердце твоё тебе вовсе неведомо, раз желаешь в муки ожидания низвергнуть? Ацуши смыкает ресницы, разъединяя губы в рваном вдохе, когда хватка на талии становится крепче. Ладони Рюноске холодом бьют, приятной дрожью обдавая кожу: коготки поддевают лёгкую ткань сменных одежд, опускаясь на нагое тело с властью, данной в руки. Властью, которую Ацуши и в жизнь отрицать не смеет, будучи ей вверенным под самими Небесами. — Мы, Драконы, можем ждать хоть целую вечность, — Рюноске ладонью поглаживает живот, мягко растягивая границы чужого терпения. От прикосновения тот втягивается с резким выдохом, и Ацуши остаётся лишь спиной прижаться к чужой груди, нагоняя дыханием ритм изголодавшегося сердца. — А вот ты, моя маленькая прелесть, кажется, и дня больше не протянешь. Юноша хнычет стыдливо, голову запрокидывая, стоит только ладони, что инеем царапает по коже, начать выжидающе спускаться ниже — очерчивая путь от живота к паху, проходясь в дразнящей близости и где-то там теряясь в поглаживаниях внутреннего бедра. Клыки медленно впиваются в губы, и вместо ожидаемой резкости приходит томное, сбивающее с мыслей ощущение, от которого у Ацуши подгибаются колени. — Н-неправда… — то с губ должно было сорваться с уверенностью, застывшей в груди, однако на уши Дракона ложится с предательской дрожью, уголок губ в насмешке поднимая. — Я ещё могу…

Не развалиться, не растаять, на мелкие частицы не рассыпаться, пока утопаю в руках твоих.

— О, неужто? И это твои благородные, праведные люди научили тебя столь откровенной лжи? Горячее дыхание Рюноске задерживается на коже, а затем следом проходит медленное, влажное касание: длинный язык скользит вдоль щёк и скул, собирая жар и словно пробуя пунцовую рябь на вкус. Та на самом кончике отдает приятной сладостью, от которой к Ацуши тянет всё сильнее, искушением сдавливая. — Почему тогда моё сокровище дрожит? — спрашивает тихо, а хватка становится крепче, оставляя когтистые следы на мягкой коже бёдер, которые сдавливает осторожно. — Так сильно хочется домой? Ацуши всхлипывает, и ноги непроизвольно сводятся вместе, желая удержать приятное прикосновение, чтобы хоть немного убавить напряжение от отсутствия необходимого трения. Рюноске дразнится так откровенно, так неприкрыто, и это кажется нечестным — как быстро он сдаётся в лапы чудовища, лишь бы наконец быть им обласканным, лишь бы помеченным стать, на коже узорами расходясь в повиновении. — Слишком много… Ты о себе возомнил, Дракон, — Ацуши сквозь зубы сцеживает, затылком прижимаясь к широкой груди, и шипением едва слышным расходится, стоит холодной ладони на секунду притронуться к накрытому тканью возбуждению. — Б-боже… — Твой Бог держит тебя сейчас в своих руках, — отвечает Рюноске, коготком лениво стягивая верхний слой одежд. Плечи Ацуши напрягаются, и красивое хаори медленно опадает вниз по талии, оголяя грудь и ключицы. — Так расскажи же, чего на самом деле желаешь. Юноша воздухом давится, когда чувствует знакомую влагу, чешуйками следующую вверх по его щиколотке, обвивая ногу в неторопливой манере. И оттого же вновь стыдливо всхлипнуть хочется, ведь тело с такой лёгкостью поддаётся навстречу искушению, что даже задержав дыхание, уже не выходит сокрыть плотный слой мурашек, выбивающий из него дрожь. — Ч-Что угодно! Делай, что угодно… — вымаливает скулежом, и голос на последних словах срывается, превращаясь в вялую хрипоту. — Только не останавливайся… — В таком случае… Прежде всего остального, могу ли я наконец поцеловать тебя? И просьба Дракона таким трепетным шепотом ложится, затягивая внизу живота тугой узел, от предвкушения мягкости на своих губах уже разбирая по косточкам, по крупицам. Ацуши сглатывает нервно, не в силах собраться со словами и даже вздохнуть, и лишь ресницы белые вздрагивают в неверии услышанного, а голова мотается сверху вниз, стараясь хоть чем-то подкрепить согласие. Мольба в виде его имени так прекрасно ласкает уши, и Рюноске следует немой просьбе, поворачивая юношу лицом. Хвост прекрасно обтекает тело, крепкой хваткой выпрямляя податливую спину, лишь слегка надавив на поясницу: Ацуши теряется в пространстве на долю секунды, руками хватаясь за плечи Дракона, и смыкает веки, чувствуя несмелое прикосновение к щеке. Рюноске прижимается носом, вдыхая приятный запах, и ведёт самым кончиком от скул, опаляя поверхность кожи горячим дыханием. Едва ли юноша успевает сделать вдох, как горячий язык, своей длиной дразнящий, задевает уголок иссохших губ, проводя по ним сверху. Табун мурашек окатывает спину, пуская волну вдоль позвоночника и оставаясь где-то внизу, затягиваясь в густое тепло в животе, и Ацуши медленно тает в чужих руках, срываясь на измученный шёпот: — Пожалуйста… И этого достаточно, чтобы веками воспетое терпение рассыпалось в прах, срывая кандалы чудовища. Липкая слюна проходится поверх, а губы соприкасаются в острой тоске: Рюноске прижимает Ацуши ближе к себе, хвостом удерживая для опоры, и в вожделении приоткрывает его рот, мягко и медленно запуская язык внутрь. От незнакомого ощущения Ацуши слегка напрягается, вздернув округлые уши, и тихо мычит в поцелуй, когда Дракон тянет усмешку: длина внутри рта позволяет творить неведомые вещи, что выводят юношу на слабое мычание, теряющееся в глубине поцелуя. Язык Рюноске проводит по его нёбу, поддевая горячие стены, и с другим переплетается вязкой влагой, выбивая из груди Ацуши первый негромкий стон. Тот поглощен оказывается почти сразу, разобранный на едва различимые звуки, разложенный на поверхности горячих губ, блестящих теперь от изобилия слюны. Ацуши успевает вобрать в грудь побольше воздуха перед тем, как скользкая влага пробирается глубже, теплой волной опаляя измученное горло. Язык Рюноске достаточно длинный, чтобы проследовать вниз, с особой осторожностью заполняя весь рот, и там же осесть липким густым комом, от которого дыхание перекрывает до головокружения. Ацуши закатывает глаза, запрокидывая голову, и когтями впивается в драконьи плечи — Рюноске возвращает ему довольный рык, и медленно выскальзывает из податливого тепла его рта, напоследок обводя губы. — Такой изумительный Тигр, — он шепчет низко, и юноша ресницами вздрагивает, когда картинка перед глазами от глубины поцелуя начинает расплываться пятнами. — Такой вкусный. Уста Ацуши, его язык, его нутро — на вкус для Дракона, как самая чарующая сладость. Красные губы впитали в себя сок ягод, растворяясь на самом кончике приятной легкостью, и от нежных укусов слегка припухли, придавая округлую форму: не скрыть очарование чудовища, что с придыханием лицо юноши оглядывает, смягчая блеск алых глаз. Когти Ацуши впиваются чуть глубже в попытке остановить дрожь, что проходится по телу, когда хвост Рюноске ныряет под остатки ненужной ткани, липкими чешуйками поглаживая позвонки. Ацуши оттого только грудью прижимается, выгибаясь приятной дугой, подобно ручному зверьку, и с тихим скулежом утыкается в изгиб драконьей шеи, своим хвостом, что изводится от возбуждения, мотая из стороны в сторону. — Грубиян… — почти хнычет он, обрываясь на выдохе, стоит ладони Дракона мягко обхватить пушистый кончик, проводя вниз по белоснежной шерстке, покрывающей придаток. — Так много… И так сразу!.. — Никогда не говорил, что отличаюсь вежливостью, — мурлычет Рюноске, поглаживая его хвост, и губами прикасается к виску, оттуда смахивая выступившую капельку пота. — Только лишь великой мудростью и размерами. Лапы дракона осторожно обхватывают талию, укладывая Ацуши на ложе, сооруженное в логове: дрожащее тело теряется в мягкости цветочной постели, птичьего пуха и перьев, но пальцы не расцепляются, держась за шею Рюноске в откровенной нужде, о которой не хватает сил заявить напрямую. Дыхание срывается, стоит хвосту Дракона медленно выползти из-под спины юноши, дразняще-медленно проскользив к сжатым вместе бедрам, и пристроиться самым концом где-то между, постепенно разъединяя ноги. — Ты всё ещё можешь сказать мне «нет», — шепчет ласково, и Ацуши размыкает ресницы, что от предвкушения и переизбытка чувств уже покрылись тонким слоем влаги. — Если ты не готов, я… — Нет, — юноша почти вскрикивает, выгибая руку, и ныряет глазами в изгиб локтя, пряча выжигаемое на теле смущение. — Пожалуйста, не надо останавливаться сейчас, хорошо? Мне… Нравится, правда… — И ты совсем не боишься, дитя? — с лёгкой усмешкой спрашивает Рюноске, когтем проводя вдоль оголенной груди. Появившаяся на коже рябая полоса расползается мурашками, заставляя губы сомкнуть в нежной улыбке. Ацуши выгибается губой, послушно следуя за касаниями Дракона, и постанывает тихо, когда вторая ладонь, следуя за чешуйками, опускается меж разведенных ног, пальцами едва поддевая ноющее возбуждение. — Боюсь… Немного, — честно отвечает Ацуши, в смущении бурча едва различимое признание. От осознания своего положения хочется вновь прикусить измученные губы, и он не отказывается от навязчивого желания, погружая в них торчащие клыки. — Но не сильнее, чем когда поднимался к тебе на гору. Я тебе доверяю. Ты так… Заботился обо мне, ухаживал за мной, что я просто не смею отказываться от твоих ласк сейчас… Прошу, Рюноске… И Ацуши даже не смеет уточнять, о чём так сильно просит: его бёдра невесомым касаниям едва заметно поддаются в такт, и остановить движение невозможно почти, когда Дракон кончиком пальца поддевает ткань, что ненужной тряпкой в его лапах становится. Хлопок на бёдрах — только лишь дешевое искушение, чтобы юношу наконец довести до окончательной наготы. Рюноске гудит, смыкая губы, и с интересом проводит ладонью вдоль уже оголенной плоти, пальцем поддевая член. Горячая плоть от почти невесомого касания вздрагивает, реагируя на контакт, из-за чего Ацуши протяжно скулит, едва ли находя в себе силы, чтобы разведённые ноги обратно не свести. Приятная влага чешуи, что до сих пор холодной волной лижется по внутренней стороне бедра, помогает держать их открытыми, пусть и не убавляет дрожи, что играет на контрасте с жаром и прикосновениями чужих ладоней, ведущих по покрову почти ледяными пятнами. Рука Рюноске с нежностью обхватывает его член, большим пальцем касаясь до самого кончика: подушечкой размазывая собравшуюся влагу, чем срывает с груди юноши охрипший стон. Ацуши от стыда изводится, сгорает, на части распадается, стоит приятному холоду лап сжаться чуть сильнее вокруг основания, одним лишь охватом покрывая всю длину. Он задерживает томный вздох в груди, голову вжимая в мягкую подложку из травы, а Рюноске в изучающей манере щурится, следя за каждой крохотной морщинкой, что лицо юноши красит, стоит хоть немного добавить трения. — Разве можно отказать тебе, когда ты так красив? — вопрошает томным шепотом на ухо и к его распаренной коже волосами прикасается, когда мочку зацеловывает, прежде чем ласково прикусить зубами. — Тебе нравится, моя прелесть? — Д-да… — Ацуши потерянно кивает, запинаясь о собственный стон, и неспешно бёдрами толкается навстречу, стоит только руке Дракона поддаться вниз резким движением, от самого основания следуя обратно к головке. И от головокружения дрожь пробирает всё больше: та зарождается где-то глубоко внутри едва уловимой искрой, следуя от живота, и медленно расползается по телу, тонкими нитями оплетая каждое движение. Мир в покрытой слезами радужке словно теряет чёткость, расплывается мягкими тенями, в которых лишь острые черты лю-би-мо-го различаются, лишь яркий свет глаз цепляет, приятной дымкой напоминая о присутствии вместе с медленными, изводящими его касаниями. Ацуши поклясться готов, что никогда не трогал себя с такой невероятной нежностью — и подумать бы даже не мог, что эти длинные пальцы, поддевающие замученную от возбуждения плоть, заставят его видеть звёзды, селящиеся где-то в темноте сомкнутых век. Ладонь Рюноске изводит его медленным темпом, который мучения растягивает, и Ацуши лишь всхлипывает, стоит влаге покрыть все основание, облегчая скольжение по длине. — Не надо слёз, моё драгоценное создание, — губы и язык поддевают теплом солёные дорожки, что следуют по распаренной коже, и слизывают остатки приятных слёз. — Я клянусь, что позабочусь о тебе. Дракон укладывает свободную руку на талию юноши, медленно переворачивая его на бок: сам нависает, опускаясь рядом, и прижимается сзади, ладонью аккуратно скользя от изгиба до плоского живота, который почти весь покрывается рукой и втягивается от щекотливых мурашек, бегущих вдоль тела. И пусть дрожь не прекращается ни на секунду, приятный бархат голоса Рюноске, что обжигает подле, немного успокаивает Ацуши, позволяя ему чуть выровнять дыхание, стараясь сосредоточиться на бешеном ритме сердца, от возбуждения сходящего с ума. — Р-Рюноске… — Я знаю, моё сокровище, — он выгибает губы в довольной ухмылке, вновь целуя за ухом, и туда же ласково шепчет: — Наберись немного терпения. Я ведь не могу взять тебя без подготовки. Разве я только что не обещал быть с тобой понежнее? Ацуши не набирается сил, чтобы ответить, и лишь прижимается затылком к ощущению тепла где-то подле. Дракон с интересом следует ладонью вниз, очерчивая линию бёдер, и касается ягодиц, мягко сжимая их на пробу: упругость кожи юноши вызывает довольное мычание, похожее на любопытство. Он медленно подносит пальцы ко рту, выпуская наружу длинный язык, и бережно смачивает густотой слюны: та же, что приятным теплом растворяется у Ацуши во рту, теперь покрывает кожу плотной слизью, в изобилии стекая по фалангам. — А теперь постарайся расслабиться, — наставляет Рюноске, прикасаясь прохладной влагой ко входу, ласково обводя его по кругу. — Если хочешь принять меня, тебе нужно будет очень постараться, прелесть. Ацуши смыкает веки, чувствуя, как что-то внизу реагирует на приятные касания, сжимаясь и расширяясь вокруг изучающих пальцев Дракона. Он приоткрывает рот, выпуская оттуда хриплый стон, когда ступленный коготок немного надавливает на проход, и выгибается с громким всхлипом, стоит лишь почувствовать, как первый длинный палец проникает внутрь стен, постепенно растягивая изнутри. Новые слёзы обжигают уголки глаз, и приходится на время замереть, успокаивая взявшийся тремор, дабы не потерять сознание от непривычного вторжения, которое едва ли успело закрепиться в ощущениях. Ласковый шепот Рюноске немного смягчает возникшее напряжение и страх, однако палец остается внутри, прекращая движение, пока Ацуши не расслабится вновь. Он кусает губы, делая резкий выдох через нос, и старается отдаться прикосновениям: чешуйки драконьего хвоста мягко обтекают живот, дразня щекоткой, и подползают чуть выше, самым кончиком касаясь где-то у губ. — Можешь кусаться, если хочешь, — мурлычет Рюноске, и Ацуши не успевает даже осознать, как собственные клыки впиваются в подставленную плоть, прежде чем Рюноске наконец проталкивает первый палец до конца, вводя его до упора. Вскрик остаётся заглушенным между влажным кожаным покровом, и Ацуши лишь сильнее спиной прижимается, принимая в себя медленные движения, которые вскоре начинают расходиться и растягивать стенки в аккуратном, но выдержанном ритме. Вздохи слетают беспорядочно и резко, и от кружащих голову переплетений боли и неожиданного удовольствия, что исходит от ласковых поцелуев в шею, вновь начинает кружиться голова.

Н-е-х-в-а-т-а-е-т.

Ацуши не хватает тепла, не хватает ласки, не хватает любви — и всё это он просит беспорядочными стонами, когда, спустя время после ритмичных движений, к его входу присоединяется новый палец, медленно проталкивающий себя внутрь.

Н-е-в-ы-н-о-с-и-м-о.

Так громко приходится вскрикнуть, ведь руки Рюноске в несколько раз больше его ладоней — их длина, их ширина, мягкость чешуи попросту сводят с ума, длинными фалангами разрабатывая вход, что стенами сжимается вокруг. И от этих ощущений, от этих грязных мыслей Ацуши сходит с ума, не зная, хочет ли сжаться вокруг них, удерживая в себе, или поддаться навстречу бёдрами, насаживаясь чуть глубже, наплевав на возможную резкую боль. Но Дракон терпелив и бережлив: его движения выверены чётким ритмом, осторожно растягивают для большего и где-то в глубине поддевают нужную точку, с каждым разом входя обратно и выбивая из Ацуши почти щенячий, непередаваемый скулеж. От удовольствия, что накрывает так внезапно, раскрытые глаза ползут наверх, почти закатываясь, а кончики пальцев ног и рук немеют, слишком долго расходясь от дрожи, овладевшей каждой крупицей его ощущений. — Р-Рю… Рюноске… — Ацуши шепчет, как в бреду, и лишь чтобы отвлечься кончик влажного хвоста зацеловывает бережно, губами ласкает чешуйки, прижимается без сил, только бы на мгновение вновь ощутить себя целостным, а не размазанной от ощущений лужицей, что в лапы Дракона вверена. — Не могу больше… И тот лишь хмыкает, остатки слёз со скул слизывая, прежде чем вынуть наружу пальцы из манящей влаги, а после провести ими по податливым опухшим губам юноши, слегка надавливая на нижнюю. Ацуши послушно раскрывает рот, языком шершавым принимая их на самый кончик: целует подушечки, после вбирая губами, и слегка обводит изнутри, заглушая так очередной короткий всхлип. — Какой ты нетерпеливый, маленький тигрёнок, — шепчет он с тёплой, почти дразнящей лаской, одобрительно хмыкнув, когда пальцы легко выскальзывают наружу с тихим, едва слышным звуком. — Но задумывался ли ты когда-нибудь… как на самом деле спариваются драконы? Дыхание Ацуши сбивается, замирая на полу вздохе. Он проводит языком по губам, собирая остатки липкой слюны, и торопливо мотает головой в лихорадочном «нет», все еще оглушенный и захваченный вихрем ощущений, прокатившихся по его телу. — Мы выбираем партнера лишь однажды — и на всю жизнь, — произносит Рюноске растягивая хищно-игривую ухмылку, не лишенную тепла. Его тихое посмеивание касается слуха Ацуши, заставляя вновь затаить дыхание. — Драконы делают выбор тщательно… Тот, кого мы выбираем, становится нашим смыслом, тем, кто в будущем даст потомство и снимет муки одиночества с тяжелого сердца. И звездочки перед глазами, что прежде окутывали взор, сейчас расползаются в размытом взгляде небрежными линиями от одной только мысли, что с Рюноске можно н-а-в-с-е-г-д-а. Что такое приятное скольжение по коже, что эту прохладу, что инеем жар по телу стирает в порошок, что такие глубокие поцелуи будет получать лишь он один, ведомый желанием быть у Рюноске особенным.

Единственным.

Губы сжимаются, а в голове ползут картинки: о безграничной ласке, о тех приятных судорогах, что собой перекрывают всё. О потомстве — то, что зовётся семьей. Продолжение их связи, предначертанная любовь, которая в будущем могла бы найти себя в других лицах, в которых от каждого из них — по пушистой ресничке, по родинке, по маленькой крохотной чешуйке на ладонях. И Ацуши вновь только всхлипнуть хочется от мысли, насколько голым он ощущает себя сейчас — пред руками обожания своего, готового связать с ним всю свою долгую жизнь. — Я… Хочу, Рюноске, — мягким шёпотом возвращается. — Хочу быть твоим. А ты, пожалуйста, будь моим… Я уверен во всём. А Дракон лишь судьбе своей сдаётся, покорно опуская голову перед тем, кто, невзирая на пасть чудовища, всей душой и телом хочет только с ним делить оставшуюся в-е-ч-н-о-с-т-ь. Пусть и кажется, что с Ацуши даже её будет непростительно мало. — Очень хорошо, — тихо произносит он, и улыбка на его губах остаётся всё такой же мягкой. — Тогда позволь мне показать тебе. Ткань шелестит где-то сзади, высвобождая наружу тепло кожи. Легкое движение плеч — и одежда медленно скользит вниз, едва цепляясь за изгибы. Воздух касается открывшегося тела прохладой, и Ацуши чувствует, как к его спине прижимается грудь, а дыхание Дракона нависает где-то у шеи, горячей волной расползаясь по поверхности вместе с мурашками. — Однако, есть кое-что, чего я тебе не сказал, — Рюноске загадочно шепчет, ладонью вновь касаясь ягодиц. Ацуши замирает на долю секунды, зубами впиваясь в губы, и лишь тогда, спустя мгновение невыносимой тишины, ощущает что-то твердое и скользкое, мягко следующее вдоль его бёдер, размазывая влагу по оголенной коже. Он неуверенно расцепляет ресницы, опуская голову, и взглядом цепляется за очертания чужого возбуждения, твердо упирающегося позади. Ацуши растерянно сводит брови, вопрошающе поворачиваясь через плечо, и удивленными зрачками следует вниз, пока картина перед глазами не расплывается от изумленного вздоха, застрявшего где-то между грудью и горлом. — У… У т-тебя их… Два!.. — он неверяще выдыхает, голосом срываясь где-то на грани неразборчивого писка. Щёки вспыхивают таким жаром, будто в них разом собирается всё пламя, что дремлет где-то в недрах пещеры: Ацуши судорожно мигает, надеясь, что зрение подводит его, но картина перед глазами остается прежней, безжалостно ясной. Под гладкими пластинами у основания хвоста всё это время скрывалась часть чужой природы, прежде невидимая глазу: лишенная чешуи, теплая, пульсирующая и разделенная на два отдельных члена, каждый из которых смазывал плоть под собой. — Ты об этом умолчать решил?! — Ты никогда не спрашивал, — мягко отвечает Рюноске, а Ацуши вдруг вновь напрягается, чувствуя, как очертания его длины украдкой прикасаются к напряженному входу. — Разве это проблема? И юноша от всепоглощающего стыда почти на крик срывается, отчаянно прижимаясь к Дракону затылком: — К-конечно! Ты слишком большой, в меня… — он обрывается на полуслове, набирая в грудь побольше воздуха. — О-один вряд ли влезет… А оба… Я не смогу! — Не беспокойся об этом, прелесть, — шепчет Дракон, ладони смыкая в замке на его впалом животе. Ацуши вздрагивает от волнения и голову вжимает в плечи, стоит губам на секунду прикоснуться к шейным позвонкам. — Оба принимать и не нужно. По крайней мере, точно не сейчас. Услышанное слегка расслабляет, пусть и очертания чужой напряженной длины не дают покоя: Ацуши лишь от мысли, что примет в себя настолько большой член, готов между чужими пальцами расплыться вязкой лужицей, не знающей больше своей формы. Пушистый хвост, однако, не желает отпускать и на секунду, и тонкими очертаниями вокруг руки Рюноске проходится, так удерживая тепло любимого рядом. Дракон ласково усмехается на жест проявленной ласки и плавно подползает ближе, удобнее подстраиваясь сзади. — Доверься мне, Ацуши. И Ацуши готов поклясться, что никогда в жизни его имя ещё не обтекало уши таким приятным теплом, заставляющим на части распасться. Он находит в себе силы, чтобы судорожно кивнуть, и почти лихорадочно тянется назад, сам ища чужой близости, будто одно лишь расстояние между ними постепенно становится невыносимой пыткой. Рюноске не заставляет его долго ждать. Один из возбужденных членов мягко проталкивается внутрь, медленно погружая свою длину, начиная с головки, что входит с небольшим сопротивлением, но всё же проскальзывает через проход, сочась изобилием смазки. Ацуши резко вскрикивает, рвано вбирая воздух, и позволяет неминуемой дрожи завладеть телом: драконий хвост, однако, мягко обволакивает его губы, позволяя хоть немного отвлечься от болезненных ощущений, ища блуждающим языком возможность успокоения. Дракон на ухо ласковую похвалу шепчет, ладонями продолжая обтекать юношеский живот: Ацуши всхлипывает громко, смыкая влажные ресницы, и из уголков глаз от переизбытка чувств, смешанных между болевым порогом и блаженством, медленно скатывается первая слеза, чертящая солёную линию вдоль горящих щёк. Рюноске каждую последующую сцеловывает мягко, медленно проталкиваясь глубже, останавливаясь с каждым громким и резким скулежом, который Ацуши глушит между влажными пластинками и чешуйками, отчаянно шепча его имя в перерывах. Первый член входит до упора, заполняя изнутри настолько, что под холодными пальцами Дракона, мягко сглаживающего живот, кожа растягивается бугорком, поддаваясь чужому вторжению. Ацуши выгибается в спине с неестественной силой, срываясь на отчаянный вой, и губами, зубами, заплаканными глазами ищет свою любовь: цепляется за его лицо ладонями, притягивая ближе, впивается губами в глубокий поцелуй, лишь бы в гладком скольжении языка по горлу забыться. И Рюноске не в силах отказать, давая ему всё, что Ацуши только может принять, заполняя до упора собой перед тем, как медленно начать движение. — Ты такой умница, — хвалит Рюноске тихим рокотом на ухо. — Принимаешь меня так хорошо. Второй влажный член медленно протискивается между сжатых дрожащих бёдер, приятным трением касаясь возбуждения юноши, и заставляет снова и вяло заскулить, пока смазанная линия вязкой слюны тянется от уголков рта вниз к подбородку в промежутках между голодными поцелуями. Язык Рюноске внимательно скользит по глотке юноши, забирая каждый гортанный рык, каждый намек на новый стон, в которых Ацуши задыхается, запинаясь на собственном сбитом дыхании. Слёзы не отступают, смазывая картинку перед глазами, но мягкие толчки и движения внутри растягивают лёгким жжением: трение между бёдер даёт желаемый контакт, контрастом с яркой болью сглаживая нежностью. Область между ног становится мокрой и липкой, ведь Рюноске оба члена двигает в такт своим толчкам, поддерживая за вздутый живот, и насаживает обратно на себя — так, что Ацуши кажется, будто с очередным толчком он определенно точно разрушится, сломается, разорвется пополам. Когти ползут вдоль чужих широких плеч, цепляются за изгибы шеи, царапают, оставляя глубокие алые полосы: того до несправедливого мало, ведь пальцы от неистовой дрожи начинают неметь, все чувства заостряя где-то в самом низу. Тугой узел так и просит о внимании, и Ацуши захлёбывается в громких стонах, обмякая в крепких лапах, стараясь подмахивать слабыми движениями в такт. Живот юноши натягивается с проникновением, стоит Дракону вновь мягко толкнуться внутрь податливых стен, и он сжимается вокруг длины, дрожащими ногами скользя по длине второго члена, ласково мажущего по внутренней стороне бедра. — Рю… Рюноске!.. — хрипло вскрикивает Ацуши, когда горячий язык выскальзывает из его рта, слюной обводя залитый слезами подбородок, и гладит в ответ бессознательно, подушечками пальцев мягко поглаживая скулы. Надорванный шёпот находит себя в слабом, едва слышимом «люблю», которое срывается с искусанных губ, стоит лишь почувствовать, как член Дракона, продолжающий двигаться внутри, постепенно набухает, занимая ещё больше пространства где-то, где Ацуши никогда и ни с кем не почувствует себя так хорошо. Рюноске протяжно рычит на ухо Тигра, ладонями натягивая обратно на себя, и погружается до упора в самый последний раз, с яркой пульсацией изливаясь внутрь юноши и заполняя семенем живот. Ацуши, чувствуя, как мутнеет взгляд, а от приятной истомы сводит мышцы, поддаётся накрывшему с головой наслаждению, и изливается в такт второму члену, что дразнящим трением стимулировал между бёдер. Он громко выстанывает, роняя голову, и утыкается покрытым испариной лбом в мягкую траву под собой, бесполезным и ослабленным телом лишь поддаваясь властным рукам и тяжелому хвосту, который по завершению акта мягко обкручивается вокруг его талии. Влажная чешуя аккуратно оглаживает бугорок в самом низу живота, и Ацуши только хнычет, когда через время член покидает его нутро, освобождая место и оставляя пространство для теперь непривычной пустоты внутри. — Я тоже тебя люблю, моя драгоценная невеста, — наконец проговаривает Дракон, горячие губы опуская куда-то подле влажного виска, и юноша на это краткое прикосновение, длиной в секунду, тает, будто всё его прежнее упрямство было создано лишь затем, чтобы рассыпаться в чужих ладонях без следа. Ацуши наконец размыкает тяжелые веки, влажные ворсинки ресниц разъединяя, и в затемненном сознании вылавливает родные черты нареченного, протягивая дрожащую руку только лишь для того, чтобы подушечкой большого пальца провести по скуле, после прижимая длань к щеке в жесте безграничной любви. — Никакого… Потомства, пока я не привыкну… — медленно разъединяет губы, и только тогда дыхание начинает в норму приводить, опуская светлые брови в лёгкой обиде на Рюноске. — Ты меня понял?! Отвратительный… Бесчестный Дракон!.. И тот только губы выгибает в хитрой улыбке, глубокими глазами сверкая в надежде на теплое будущее. Он кладёт свою голову на вздутый живот, мягко проводя вдоль него ладонью, и оставляет робкий поцелуй где-то поверх, щекотливо размазывая влажный след от чешуи хвоста. — И прекрати кормить меня персиками! Я хочу мясо! — Уже командуешь в Небесной Обители? Как не стыдно. — Рюноске! Дракону не хватает выдержки противиться любимому, и приходится в смирении глаза прикрыть, проведя ладонью в самый последний раз, прежде чем облик сменится с лёгким взмахом, укрывая Ацуши теплыми массивными крыльями. — Слушаюсь и повинуюсь, моя драгоценность, — протягивает Рюноске. — Но прикасаться к моим цветам тебе всё ещё запрещено. Ацуши с легким смехом закутывается в тепло драконьего тела, смыкая ресницы, и с мягким обещанием послушания на губах проваливается в сон.