Не буди лихо

      Миша проснулся от резкой боли в руке. Его как будто…укусили?? Он вскрикнул и сел на кровати.       — Миш, ты чего? — заспанная Оля смотрела на него встревоженно.       — Да рука…отлежал, наверное, — прохрипел Миша в ответ.       Ничего он не отлежал. Боль была такая, как будто в него вцепилась бойцовская собака, которая имела что-то против него персонально. Он посмотрел на руку. С предплечья ему улыбалась знакомая голова пня. «Он ещё и скалится» — злобно подумал Миша. Теперь всю оставшуюся жизнь так и ходить, с рисунками этого предателя, хоть кожу с себя снимай. Миша ещё немного полежал и пошёл на кухню к Оле, которая уже начала готовить завтрак. Она поцеловала его в щёку и поставила перед ним кружку. В кружке была отвратительная смесь речного ила, песка, камней и мутной озёрной воды.       — Очень смешно, — пробубнил Миша.       — Что? — Оля отвернулся от плиты и посмотрела на него.       — Это, — сказал Миша и демонстративно перевернул кружку.       На стол и на Мишины колени тут же вылился горячий чай.       — Не вижу ничего смешного, — отчеканила Оля и отвернулась.       — Я…извини…мне показалось…я сейчас всё уберу, прости, — сдавленно выдавил из себя Миша.       Он ошарашенно смотрел на лужу чая, словно она сама по себе появилась посреди стола, и никто этому не способствовал. Но он же видел, своими глазами видел…Ладно, наверное, правда показалось, не до конца проснулся. А руку правда отлежал.       После завтрака Миша решил прогуляться вдоль озера. Так здорово, что можно было жить у леса и воды, оставаясь в черте города. Мише это место казалось пересечением миров — сначала ты в шумном и пыльном городе, где грохочут трамваи со всех сторон и люди торопятся в метро, а чуть-чуть пройти и сразу попадаешь в лоно природы.        Рыжеватый песок приятно холодил ноги, а вид озера на фоне деревьев создавал обманчивое ощущение, что ты сейчас не здесь, а где-то далеко, там, где нет никаких проблем, никаких обид… Миша шёл вдоль кромки воды, как вдруг почувствовал, что его что-то схватило. Он посмотрел под ноги — коряга. Огромная, кривая и поросшая мхом. Таких отродясь тут не было, им было просто неоткуда взяться, да и обычно любопытные дети и собаки тянули на берег всё, что не приколочено, а тут такой артефакт. Миша сделал ещё пару шагов и снова почувствовал прикосновение, уже более отчётливое. Он посмотрел вниз и с трудом удержался от вскрика — под водой проглядывалась бледная женская рука. Миша моргнул и помотал головой. Снова посмотрел вниз — рука исчезла.       Миша весь день провёл, пытаясь понять, что это было. В итоге пришлось признать, что здравостью рассудка он уже давно не отличался и это всё могло ему просто показаться от нервов и усталости.       Ещё пару дней ничего не происходило, но Миша стал хуже спать, ему постоянно снились какие-то стоны, визги и заливистый, но жуткий смех. А потом Ренегат позвонил и спросил, когда ждать обещанную новую аранжировку, Миша ещё неделю назад должен был прислать. Послав Реника самыми непечатными словами, Миша всё же взялся за гитару. Но выходило как-то глухо, фальшиво, непонятно, что было со звуком. Миша догадался гитару потрясти — внутри что-то было. И этого чего-то было много. Наверное, Сашка закинула какую-то свою игрушку…очень невовремя, но ничего непоправимого, Сашке простительно всё. Миша перевернул гитару, чтобы посмотреть, что там такое и перед ним тут же разлетелись игральные карты.       По ощущениям, их была целая колода, а то и две. Миша начал бездумно их собирать и вдруг понял, что это всё одни джокеры. Это было странно и Сашка этого сделать не могла, но кто бы мог — Мише тоже в голову не приходило. Он собрал внушительную стопку карт, тупо на них посмотрел и отложил на комод. Дальше дело с музыкой пошло получше, и когда Оля вернулась, Миша захотел показать ей, что с ним сегодня было, может, она сможет объяснить ему, что происходит.       Но на комоде ничего не было.              А потом было интервью, на котором Мишу в очередной раз спросили, как он относится к Андрею Князеву, его уходу из группы и последующему сольному творчеству. Говорить на эту тему Миша был готов даже когда не спрашивали, а уж когда спрашивали… В тот раз у него было настроение сказать всё, что он думает, но как только он начал, то снова почувствовал ни с чем не сравнимую боль в левом предплечье. Это Мишу только сильнее разозлило, что это вообще такое? Психосоматика? Типа пока он говорит про Князя гадости, тату с его рисунками начинают болеть, как напоминание, что когда-то они друг другу доверяли? Ну, дурак Миша был, думал, что человек хороший, честный, друг, можно и набить на себе его каракули, а оказалось…На силе чистой злости Миша сказал даже больше, чем предполагал и на некоторых моментах сам понял, что лишка хватил, но было уже поздно. К концу интервью Миша не чувствовал левую руку целиком.       А ночью ему приснился странный сон. Как будто он стоит на краю обрыва, внизу видно только темноту, из которой торчат обломки камней, а дна вообще нет. В спину Мишу толкает порывистый сильный ветер, и он из последних сил упирается ногами, чтобы не упасть.       — Давай, Миша, — внезапно сказал чей-то голос, не мужской и не женский, раздавшийся прямо в его голове, — ты же знаешь, что надо сделать, чтобы он понял, кого он потерял.       — Ну тогда хоть разбежаться дай, ё-моё, — огрызается в ответ Миша.       Ветер только сильнее подталкивает его в спину, и Миша едва не срывается в пропасть. Это не заканчивается ни через минуту, ни через три, ни через десять. Во сне время идёт по-своему и непонятно, сколько его прошло на самом деле, но заканчиваться это всё явно не собиралось. Миша боялся высоты, хоть и очень этого стеснялся, а этот сон был настолько пугающе реалистичным, что Миша чувствовал, как катаются камушки под его подошвой, когда он старается как можно дальше отойти от края, подталкиваемый ветром обратно.       — Ладно, я понял, — крикнул Миша, — Андрей! Андрюх!! Давай поговорим!!       Миша не мог сказать, на что точно он рассчитывал, как будто Андрей сейчас должен был появиться и спасти его, забрать отсюда. Внезапно ветер стих, а потом и сон прекратился. Миша проснулся и рывком сел на кровати, пытаясь отдышаться. В постели он был один, Оля давно встала и, судя по звукам, уже мыла посуду после завтрака.       — Скучаешь по нему? — сочувствующе сказала Оля, ставя перед ним тарелку с яичницей.       — Ещё чего, —буркнул Миша, ковыряя вилкой желток.       — Ты его почти всю ночь во сне звал, — Оля смотрела на Мишу внимательно и встревоженно, как будто вот-вот была готова снова завести свою шарманку, что никто не виноват, так бывает, всегда можно попробовать снова всё обсудить.       Миша покраснел до корней волос и опустил лицо, глядя в тарелку. Звал во сне…стыдоба какая, интересно, а что ещё он такого делает, что выдаёт с головой то, что он скучает намного больше, чем злится.       — Да кошмар приснился, ё-моё, — преувеличенно небрежно ответил Миха, — вот и вспомнил, кто главный мой кошмар.       Потом ещё несколько дней ничего не происходило, и Миша спокойно спал по ночам, поэтому он решил, что можно больше не волноваться и даже чуть-чуть расслабился. Он думал о том, чтобы правда поговорить с Андреем, но каждый раз представляя, как это будет выглядеть, с раздражением отвергал эту мысль. Ну вот что он скажет? «Здорова, Андрюх, у тебя там всё хорошо, ты собрал новую группу и всё у тебя сложилось так, как ты и хотел, а я тут просто с ума схожу без тебя, мне мерещится всякая херня и я по ночам кричу твоё имя»? От одной мысли о том, насколько это унизительно и несправедливо у Миши внутри всё сжималось, и он начинал злиться на Андрея с новой силой. За то, что тот заставлял Мишу так себя чувствовать.       В следующем сне Миша оказался в лесу. Это был их с Андреем лес, Миша помнил, как Андрей первый раз его туда «привёл». Они лежали на Андреевой кровати, и Миша жался к стене, давая Андрею больше места. А Андрей, наоборот, наваливался на него и шептал прямо в ухо, что и где в этом лесу находится и кто там обитает.       Миша огляделся. Да, в шестнадцать, когда Андрей только рассказал про это место, оно представлялось зелёным и залитым солнечным светом. Сейчас лес выглядел совсем по-другому. Тёмные ели были плотно сомкнуты верхушками так, что за ними не было видно неба. Света не было ни капли, Миша видел ровно настолько, насколько человеческий глаз может видеть в темноте. Под ногами из земли торчали огромные корни, покрытые скользким мхом, нельзя было сделать и пары шагов, не споткнувшись.       — Нынче все духи, от феи до беса, меня называют хозяином леса…— на пробу напел Миша, не переставая оглядываться.       Вдруг он услышал рычание. Миша обернулся и увидел несколько пар жёлтых глаз. Прямо на него смотрела стая волков. И, судя по всему, они были весьма голодные. Хотя как будто сытых волков не бывает в принципе. Из клыкастых пастей капала слюна, тяжёлое дыхание было настолько близко, что его тепло можно было почувствовать. Очередной рык словно сорвал с Миши оцепенение, и он побежал.       «Значит, это другая песня» — пронеслось у него в голове, пока он, стараясь не упасть, бежал, продираясь сквозь ели, которые нещадно царапали ему лицо и руки.       Наконец Миша выбежал на поляну. Он запыхался, чувствуя, что каждый вдох отдаётся неприятной болью в сердце. Это было странно — он понимал, что это сон, но угроза ощущалась до того реальной, что даже внутри сна страх продирал до костей, заставляя действовать на инстинктах. На поляне не оказалось ожидаемого домика лесника (ну, если волки были в начале, лесник должен быть в конце), вместо него был пень. Но не обычный, а тот самый пень, который красовался на обложке их альбома.       — Ты! — налетел на него Миша. — Почему со мной всё это происходит? За что?!       — Множество историй, коль желаешь, расскажу, — оскалился пень.       — Слышь, я серьёзно, — Миша встал в стойку, собираясь ударить, хотя запоздало начал понимать, что вряд ли он останется в выигрыше, если попытается избить дерево, — вот я тебе сейчас!..       — Меня ты не удивил, и не такое я видал, — спокойно ответил пень.       — Я не понимаю, чего ты хочешь, — сказал Миша наполовину искренне, — Что я должен сделать-то, ё-моё?       — Свою тайну от меня не пытайся скрыть.       Миша поморщился. Это было уже слишком. Он снова попытался замахнуться на пень, но быстро опустил руку, примериваясь, чем лучше можно нанести непоправимый ущерб такому…существу.       — Свои пороки глубоко в себе скрывая, мы очень мало знаем о себе, — ехидно сказал пень, наблюдая за Мишиными метаниями.       Миша задохнулся от возмущения и в следующую секунду проснулся. Оля легко била ещё по щекам, пытаясь разбудить. Миша понял, что лицо у него всё мокрое от пота и слёз.       — Прости, Оль…я просто…— прохрипел Миша.       — Что с тобой происходит? — встревоженно спросила Оля, погладив его по щеке.       — Я не знаю, — честно ответил Миша.       Перед следующим интервью Миша с самым независимым видом методично съел целую пачку обезбола за раз под охреневшим взглядом Реника. Что бы это ни было, Миша его переиграет. На интервью снова спросили об Андрее и Миша, вспоминая свой недавний сон, ввернул, что он рад, что больше никто не поёт рядом «Куклу колдуна». После интервью Яша сказал Мише, что тот «херово выглядит» и протянул бутылку воды. Миша машинально взял её левой рукой и не смог удержать, после чего смачно обматерил Яшу. Обезбол, кстати, не помог, боль разъедала не просто руку, а мышцы, сухожилия и как будто саму кость.       А потом Миша перестал спать. Вообще. Две ночи прошли без тени сна, на исходе третьей Миша сидел на кухне и бездумно курил уже вторую пачку, пялясь в темноту воспалёнными глазами.       — Вот ведь обидчивая кукла…— пробубнил Миша себе под нос и испугался того, что теперь мыслит такими категориями.       Миша решил проветриться и вышел на крыльцо. Тихая и прохладная ночь лежала над городом, на водной глади озера сверкала дорожка мертвенно белого лунного света, свет ни горел ни в одном из соседних домов. Чистая идиллия природы, не нарушаемая ни единым звуком. Вдруг в кустах рядом с крыльцом послышались шорохи, а затем вполне человеческое хихиканье.       — А, голова, ты что ли? — устало спросил Миша. —Что, сейчас будешь за ноги меня кусать?       Хихиканье стало громче, а шуршание ближе. Мишу передёрнуло, и он решил не проверять, что там на самом деле шуршит и хихикает и поспешил зайти обратно в дом. Он так и просидел всю ночь не кухне, не зная, чем себя занять. Пытался читать, но текст рассыпался перед глазами, как будто кто-то специально перемешивал и тряс буквы.       Утром Оля подошла к нему со спины, зевнула и начала гладить его по голове.       — Миша, Миша, — вздохнула она, — Что же с тобой происходит?       — Я не знаю, — жалобно ответил Миша и откинулся назад, прямо в Олины объятия.       С ней было тепло и не страшно. Она была живая, мягкая, понимающая, любимая и любящая. Может, Миша сможет со всем справиться, если она всегда будет рядом, просто крепко его обнимать и перебирать его волосы.       — Миш, — Олин тон неуловимо изменился, — может, тебе снова лечь в больницу?       У Миши внутри что-то оборвалось.       — Нет, нет, Олюшка, ты что…— Миша резко развернулся в её руках и наткнулся на её грустный, но решительный взгляд.       — Миш, ну ты же сам не справляешься, — Оля гладила его по плечу, — ты переживаешь, это нормально, но тебе нельзя так сильно волноваться, ты же знаешь. А так тебе помогут, это же всё-таки врачи, они знают, как надо, как лучше…       Миша отвернулся и стиснул зубы. Обидно. Больно и обидно. Лучший друг кинул, обесценив всё, что они делали столько лет, жена хочет снова упечь его в дурку. Кого он считал своими близкими людьми? Как позволил им себя окружить?       — Не надо, — Миша сильно дёрнул плечом, сбрасывая Олину руку, — я сам справлюсь.       Этой ночью Мише всё же удалось уснуть, хотя он долго ворочался на неудобном диване в гостиной. От Оли он ушёл отчасти чтобы не мешать, а отчасти потому, что всё ещё был на неё обижен за утро. Он понимал, что это глупо и что никто не должен с ним возиться, и вообще, это он в семье мужчина, должен заботиться об Оле и решать все её проблемы, а не наоборот. А всё равно было обидно и горько. Как будто избавиться от него хотят, сбагрить куда подальше.       Не прекращая обо всём этом думать, Миша провалился в сон. Теперь он обнаружил себя в больничной палете и осознал, что не может пошевелиться. Он смутно узнал интерьер — именно в этой палате он очнулся, когда его откачали после первого передоза. На потолке жуткой паутиной были спутаны тени веток деревьев за окном, жёсткий матрас вдавливался в спину и всё тело болело.       Вдруг на соседней кровати раздался всхлип, потом ещё один, потом ещё, и ещё и всё это перешло в полноценные рыдания, которые периодически сбивались на вой. Миша приложил нечеловеческое усилие, чтобы повернуть голову и увидел молодую девушку. Одета она была в белую больничную рубашку, её светлые волосы были спутаны в колтуны, на бледном лице виднелись синяки. Рукава у рубашки были слишком длинными, и Миша понял, что рубашка эта смирительная.       — Не нужна, никому я не нужна, не нужна никому, никому не нужна, глупая, глупая жена! — девушка билась в истерике, царапала себе лицо и рвала на себе волосы.       Миша наблюдал за ней с безмолвным ужасом. Он не то, что не мог ничего сделать, он не мог даже ничего сказать, язык его не слушался, а губы отказывались размыкаться. Он мог только наблюдать за тем, как эта бедняжка истязает себя в приступе сумасшествия. Это было невыносимо, Миша понимал, что он ни помочь ничем не может, ни уйти, чтобы не видеть этого, и это осознание было просто мучительно.       С утра Миша проснулся один, Оли не было дома и он, после получаса бесцельного шатания по комнатам, сел за ноутбук. Воровато оглянувшись, как будто его могли застать с поличным, он пересилил себя и нашёл видео какого-то выступления группы Княzz. Андрей бодро и радостно скакал по сцене, заряжая зал и словно не обращая внимания на то, что небольшой клуб, в котором он выступает, полупустой. У Миши тоскливо потянуло сердце. Сразу захотелось туда, к Андрею. Повиснуть у него на плечах, поорать в один микрофон, потолкаться на сцене. А потом беситься в гримёрке, шутить в автобусе, кошмарить журналистов на интервью. И жить в отеле вместе, и в купе в одном ехать и вообще всё вместе. Ну почему, почему он ушёл? Чего ему не хватало? Почему он отказался от Миши, когда Миша был готов предложить ему всё, что угодно?       По щеке скатилась горячая слеза и Миша нервно утёр её ладонью, шмыгнув носом. А Андрею хоть бы что, довольный такой, улыбчивый, словно ничего и не случилось у него плохого в жизни. Вот всегда он такой был, как будто ничего не задевало, как будто на всё ему всё равно, всё он пересмеёт и выведет в шутку. И только Миша всегда знал, что Андрея беспокоило на самом деле, из-за чего он серьёзно переживал и когда был расстроен настолько, что готов был плакать, а всё равно упрямо давил из себя веселье. А сейчас Миша не знал, что Андрей чувствует на самом деле и от этого незнания было неуютно. Вдруг ему и правда всё равно? Вдруг ему действительно так лучше?       Миша откинулся на спинку дивана. Такой Андрей абсолютно не казался кем-то, кто способен насылать на других кошмары. Миша всё ещё в глубине души винил его в том, что происходит. Андрей только делает вид, что ему всё равно, а сам всеми силами тянет из Миши душу, чтобы тот сдался и пришёл мириться первым. Ну, Миша же сам так делает…Он помотал головой. Обвинительные мысли снова завели его куда-то не туда.       Миша прикрыл глаза и попытался представить Андрея каким-нибудь Князем Тьмы. Почему-то он представил двадцатилетнего Андрея, в его этой расписной рубахе и светлых джинсах. Андрей сидел на троне из костей в какой-то шипастой короне. Миша невольно улыбнулся. Вот с таким Андреем он попробовал бы всё заново, снова хвалил бы его тексты, рисунки, давал бы реализовывать все идеи и никуда бы не отпустил. Андрей тоже улыбнулся, повертелся на своём костяном седалище, хитро прищурился и показал язык. Ну это совсем никуда не годилось, и Миша уже собирался открыть глаза и выкинуть дурацкую мысль из головы, как вдруг картинка под веками сменилась сама собой.       Андрей уже взрослый, такой, как сейчас, сидел всё в тех же декорациях, но одет он был в свои концертные кожаные шмотки. Сидел он закинув ногу на ногу, но с идеально ровной спиной и его руки спокойно, но властно лежали на подлокотниках с черепами. Выглядело это всё нелепо, но смеяться не хотелось. Андрей посмотрел на Мишу в упор. Взгляд голубых глаз был холодным и равнодушным, на его лице не дрогнула ни одна мышца. Мишу передёрнуло. За спиной Андрея из тёмной дымки начал вырисовываться огромный и жуткий силуэт, который постепенно обретал конкретные контуры, но всё ещё имел неадекватное количество острых углов. Миша решил не проверять, что это такое и с усилием открыл глаза.       Это было странно. Миша никогда не боялся Андрея. За всё их знакомства Миша испытал к нему бесчисленное количество эмоций: восхищение, обожание, ненависть, обиду, благодарность, вину, любовь, злость, тоску, привязанность…но страх? Никогда. Реально Андрей ничем не мог угрожать Мише — физически Миша всегда был сильнее и больше, к тому же, Андрей бы никогда не стал решать что-то насилием. В их случае всегда всё решали слова. Они могли драться сколько угодно, но по-настоящему больно и точно било то, что они друг другу говорили. В последний раз каждый из них нанёс контрольный удар.       Вечером Миша вызвался сходить в магазин, чтобы немного проветриться и вернуться в реальность, посмотреть на других людей хотя бы.       — Миш, там холодно уже, — крикнула Оля из комнаты, когда он зашнуровывал ботинки, — надень шапку.       Миша выпрямился и затравленно посмотрел на полку в прихожей. Там лежали какие-то Олины шарфики, детские шапочки и Мишина чёрная видавшая виды шапка. Он и так никогда особо не любил её носить, не по-панковски это, не круто. Но сейчас дело было в другом. Надеть шапку означало, что потом её придётся снимать, и Миша не готов был проверять, насколько глубоко их песни проникли в его реальность. Он ничего не ответил Оле и вышел на улицу. Шапки на нём не было.       Миша сходил с ума. Абсолютно по-настоящему, некрасиво, жалко и очень страшно. Да, страшно ему было всё время. Страх, словно вторая кожа, постоянно обволакивал его. Липкий, холодный, пробирающий до костей он следовал за Мишей везде и не отпускал даже во сне. Миша боялся всего — громких звуков, тихих шорохов, темноты, слишком яркого света, людей, одиночества. А когда никакой угрозы не было, он весь сжимался от ужаса в её ожидании.       Миша боялся зеркал, потому что собственное отражение распадалось на множество нечётких теней. Боялся воды, потому что даже во время простого умывания она лезла ему в нос и рот, чтобы он захлебнулся. Боялся еды, потому что вся она казалась ему отравленной и вставала поперёк горла. Он боялся находиться в собственном доме, ему всё время казалось, что кто-то за ним наблюдает.       И Миша помнил это чувство. Когда они только познакомились с Андреем и Миша впервые оказался у него в гостях, он невольно вздрогнул, увидев на стенах Андреевы картинки. Все они были довольно жуткие и производили на Мишу какое-то гнетущее впечатление. Миша тогда спросил Андрея, не боится ли он сам своих рисунков и Андрей, неловко улыбнувшись, признался, что да, иногда бывает. «Но, если я сам их боюсь, значит, они хорошо получились! Да и вообще, чего их бояться, они же все мои» — сказал тогда Андрей и любовно погладил уголок ближайшего разрисованного листа.       И после Миша ещё некоторое время ощущал на себе непрерывный взгляд, цепкий и тяжёлый. Словно кто-то пристально смотрел на него, не отводя глаз и готовый в любой момент кинуться за неосторожное слово или действие. У Андрея дома было уютно и весело, в его комнате было много интересных вещей, но это чувство наведённого прицела не давало Мише до конца расслабиться. А в один вечер Андрей вдруг хлопнул Мишу по плечу, серьёзно и торжественно произнёс: «ну всё, Мих, теперь мы лучшие друзья», а после этого сразу расхохотался и сгрёб Мишу в объятья. И взгляд исчез.       Теперь же Миша чувствовал всё то же самое, но с удвоенной силой. Вечная тревога и нервное напряжение вылились в крупный скандал с Олей. Она не оставляла своих попыток уговорить Мишу лечь в больницу, увещевала его, что так будет лучше всем. Мише же орал в ответ, что это ей будет так лучше и она может не стесняться и бросить его прямо сейчас, он уже привык к такому. Кажется, он даже что-то разбил, тарелку, вроде. Оля что-то пыталась ему доказать, захлёбываясь в рыданиях, а потом молча и быстро собрала вещи и уехала к маме. Туда, где уже месяц жили обе их дочери, потому что Оле было страшно оставлять их с Мишей даже на несколько минут.       Мише было немного стыдно за своё поведение, но этот стыд не мог пробиться сквозь страх и мрачную решимость избавиться от него любой ценой. Без Оли стало некого стыдиться, не перед кем не нужно было держать лицо и доказывать, что он нормальный и может себя контролировать. Миша свернулся клубком на кровати и тихонько застонал. Это было больше похоже на вой раненого зверя, которого загнали в угол. Он был морально готов к очередной экзекуции перед несколькими часами болезненных кошмарных снов, но на удивление заснул почти моментально.       Миша стоял в пятне света посреди абсолютной темноты. На нём был его любимый плащ, а в руках он держал гитару. Было похоже, что сейчас включат свет, он услышит рёв толпы и обнаружит себя на сцене перед целым стадионом людей. Но ничего этого не происходило, вокруг была кромешная тьма и царила абсолютная тишина.       Вдруг из темноты показалась огромная белая рука. Она зависла перед Мишиным лицом, словно приценивалась. А потом поманила пальцем. Обмирая от страха, Миша протянул ей гитару. Рука забрала её и скрылась. Через несколько мгновений появилась вновь и повторила своё движение. Миша отдал ей плащ. Рука забрала и его, снова растворившись в пространстве.       Тут Миша почувствовал, что его тянут за волосы. Он поднял голову и увидел, что вторая такая же рука зажимает между своими огромными белыми пальцами иглы из его причёски и дёргает, словно хочет оторвать. На удивление больно не было, только по-прежнему очень страшно.       Внезапно послышался глухой глубокий звук. Это было похоже на звон церковных колоколов, только они звучали громким и мерным перезвоном, точно выверенным тем, кто приводит их в движение. А это был одиночный гул, который стих и через секунду повторился, но как будто исходил уже с другой стороны.       Постепенно из темноты проступило лицо Шута. Того самого, символа их группы. Огромная белая маска неподвижно висела в воздухе и улыбалась застывшим безумным оскалом.       — Шут!! — радостно закричал Миша. — Ну наконец-то, ё-моё! Хоть ты мне объясни, чё происходит?!       Шут не ответил. Он бездвижно и безмолвно висел перед Мишей и смотрел прямо на него своими чёрными глазами.       — Что, тоже хочешь сказать, что я виноват?! — Миша занял оборонительную позицию.       Шут по-прежнему не реагировал. Миша видел этого Шута бесчисленное количество раз и всегда считал это хорошим знаком. На футболках фанатов, на задниках концертов, на плакатах, на флагах, на дисках. Шут был повсюду и всегда как будто подмигивал, подбадривал, хитро улыбался и внушал уверенность одним своим присутствием. А сколько Андрей его рисовал! Он мог нарисовать этого Шута с закрытыми глазами, Миша лично проверял. Из-под лёгкой Андреевой руки Шут появлялся везде — от парт в реставрационке до фанатских блокнотов, которые им бесконечно подсовывали для автографов.       Сейчас же Миша как будто впервые увидел этого Шута и вдруг осознал, насколько он на самом деле жуткий. На него было просто страшно смотреть, это было искажённое не смехом, а гримасой злобного предвкушения нечеловеческое лицо с нежизнеспособными пропорциями.       — Вы его защищаете? — снова пошёл в атаку Миша.       Шут медленно кивнул, качнувшись в воздухе как неваляшка. Колокольчики на его колпаке глухо прогудели, и Миша отстранённо понял, что уже слышал этот звук.       — А как же я? — теперь Миша звучал жалобно. — Вы ведь и мои тоже!       Шут так же медленно покачал головой и колокольчики на шапке снова загудели. Этот звук сводил Мишу с ума, от него все мысли как будто разбегались, а внутри головы начинало нестерпимо звенеть.       — Но почему?! Ведь он вас бросил!! Он тебя, Шут, бросил! Он всё оставил мне, понимаешь, да? Всех вас оставил, а сам ушёл! Он ведь вас тоже предал, вы только мне теперь нужны! — Миша кричал во всю мощь своего голоса, захлёбываясь обидой.       Где-то глубоко внутри он понимал, что всё не совсем так, как он говорит. Это Миша сказал, что ему надоели сказки, это он отказался от идеи мюзикла по сказочному миру и захотел в настоящий театр. Но, допустим, Миша предал все их сказки, ну они и отомстили ему сполна. Но Шут? Ведь Миша всегда всё делал только ради группы и Андрея до последнего пытался удержать ради неё, для него не существовало ничего дороже, почему даже главное дело всей его жизни не на его стороне?       Шут ничего не сказал, он плавно двинулся на Мишу, постепенно открывая рот ещё шире. Миша инстинктивно отшатнулся и понял, что не может сдвинуться с места, потому что обе белые руки крепко упёрлись ему в спину, не давая сделать и шага. Не имея возможности пошевелиться, Миша просто смотрел, как Шут неумолимо надвигается на него. Он отвлечённо подумал, что никогда не замечал, что Андрей нарисовал Шуту зубы и что они были такие большие. А ведь если он его сейчас съест, это будет конец. Миша чётко это осознал и это знание показалось таким же простым и понятным, как знание того, что вода мокрая, а огонь горячий. Если Шут доберётся до Миши, он уже не проснётся. Умирают же люди во сне, и кто знает, что им перед этим снится.       — Ладно! — крикнул Миша, когда Шут завис в нескольких миллиметрах от него, прикидывая, сможет ли он открыть свою пасть, чтобы Миша разом вошёл туда во весь рост. — Я поговорю с ним! И он меня простит!!       Мишу тут же вышвырнуло из сна. Простынь и одеяло были насквозь мокрые, его колотило как в лихорадке, и он никак не мог отдышаться. Миша попытался сесть и понял, что все мышцы в его теле нестерпимо болят. Он тут же рухнул на кровать как подкошенный и снова попытался отдышаться. Голова раскалывалась, всё тело ломило и в горле было сухо и горько. Миша не помнил подобных ощущений и в худшие из своих периодов.       Собрав последние силы, он дотянулся до телефона, который лежал на тумбочке. Ему дали последний шанс, и Миша понимал, что это всё не пустые угрозы. Дрожащими пальцами он нашёл нужный номер и нажал кнопку вызова. Сердце замерло от страха. Если Андрей сейчас не ответит или просто не захочет разговаривать — это будет конец.       — Да? Я слушаю. — трубку взяли мгновенно, но голос на том конце был просто ледяным.       Миша крупно сглотнул. Теперь нужно было сказать что-то такое, чтобы Андрей простил его по-настоящему, а не на словах. Потому что от этого прощения теперь зависит Мишина жизнь.