Монстры в BabyBus 2: Полицейская Жизнь

Зимнее утро встретило Азриэля серым небом и хрустящим снегом под копытами. Он стоял перед зданием начальной школы Лесного Города, в которой не был с октября. Три долгих месяца. Три месяца больниц, анализов, капельниц, бессонных ночей в палате и тихих разговоров родителей за дверью, которые думали, что он не слышит слов «опухоль», «операция», «риск». Но он слышал. Он всегда был слишком чутким для своего возраста. На нём была обычная школьная форма — тёмно-синие брюки, белая рубашка, тёплый свитер поверх неё, который связала Ториэль. Вязание успокаивало её нервы, пока Азриэль лежал под капельницей. Свитер был зелёным, с маленькими жёлтыми полосками — почти как тот, из его детства в Подземелье, который он так любил. Шарф обматывал шею в три слоя, на голове — вязаная шапка с помпоном. Азриэль выглядел как обычный ребёнок, если не присматриваться. Но если присмотреться — под глазами залегли тени, мордочка осунулась, а сам он был бледнее, чем полагается маленькому монстру. Он глубоко вздохнул и толкнул тяжёлую деревянную дверь. Внутри пахло мелом, дешёвым обеденным залом и детским потом. Коридор гудел голосами — ученики начальной школы носились между рядами шкафчиков, перекрикивались, смеялись. Кто-то играл в снежки скомканной бумагой, кто-то спешил в класс, на ходу дожёвывая бутерброд. Азриэль прошёл к своему старому шкафчику — тот самый, с наклейкой в виде золотого цветка, которую он прилепил ещё в сентябре. Наклейка выцвела, но держалась крепко. — Азриэль! — раздался звонкий голос, и в следующую секунду в него врезался Утя. Утёнок был маленьким, лёгким, но от неожиданности Азриэль пошатнулся и опёрся копытом о стену, чтобы не упасть. — Ты вернулся! А мы думали, ты вообще уехал или перевёлся! Лили говорила, что видела твою маму в магазине, но та сказала только, что ты болеешь. А что у тебя было? Сильно болел? Утя тараторил, не замолкая ни на секунду, и Азриэль невольно улыбнулся. Утя всегда был таким — слишком громким, слишком быстрым, слишком вездесущим. Сейчас, после месяцев тишины больничной палаты, этот шум почти радовал. — Привет, Утя, — сказал Азриэль, поправляя шарф, который съехал набок. — Да, болел. Но теперь лучше. — А что именно? — Утя наклонил голову, и его маленькие глазки-бусинки засверкали любопытством. — Грипп? Ангина? У меня брат в прошлом году ангиной болел, он две недели не ходил в школу, а ты три месяца! Азриэль открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент прозвенел звонок — противный, дребезжащий, тот самый, который он не слышал так долго, что успел забыть, как он раздражает. — Потом, Утя. На уроке, — сказал Азриэль и направился в класс, стараясь идти ровно и не слишком быстро. Врачи сказали: никаких резких движений. Никаких физических нагрузок. Никакого бега, даже на перемене. Он чувствовал каждое предписание в своём теле — в слабости после химиотерапии, в тупой боли, которая иногда возвращалась в поясницу, в этом странном чувстве, будто внутри него живёт что-то чужое и враждебное. Опухоль удалили, но врачи сказали, что нужно наблюдать. Полгода. Если рецидива не будет — можно выдохнуть. Класс встретил его гулом голосов, который мгновенно стих, как только Азриэль переступил порог. Тридцать пар глаз уставились на него. Кто-то улыбнулся, кто-то удивлённо поднял брови, кто-то — Волчонок, которого ещё не успели перевести в другую школу после того скандала с изнасилованием — опустил взгляд в парту и сделал вид, что его не существует. Азриэль быстро скользнул взглядом по одноклассникам и сел на своё старое место у окна, рядом с Лили. Крольчиха с розовым бантиком на ушах сжала его лапу под партой и прошептала: «Я так рада, что ты вернулся». Азриэль кивнул, не убирая копыта. Вошла мисс Кошка — их классная руководительница, сухопарая кошка в очках с толстыми линзами и вечно недовольным выражением морды. Она хлопнула указкой по столу, требуя тишины. — Здравствуйте, дети. Садитесь. Сегодня у нас обычный урок, но сначала, — она перевела взгляд на Азриэля, и её голос смягчился на полтона, что было для неё нехарактерно, — я хочу поприветствовать Азриэля, который наконец-то вернулся в школу после долгого отсутствия. Класс послушно захлопал, кто-то свистнул, кто-то крикнул «Ура!». Азриэль почувствовал, как уши становятся тёплыми, и опустил голову ниже, разглядывая царапины на крышке парты. Мисс Кошка подождала, пока шум стихнет, и включила интерактивную доску. — Азриэль, я, конечно, в курсе твоей ситуации из медицинских справок, которые передала твоя мама. Но детям, думаю, будет интересно послушать от тебя самого. Расскажешь, где ты был с октября? — она посмотрела на него поверх очков, и в её взгляде читалось нечто, похожее на сочувствие. — Можешь не вдаваться в подробности, если не хочешь. Просто в общих чертах. Утя, сидевший через два ряда, тут же развернулся и выпалил, даже не поднимая лапы: — Ага! Расскажи! Где же ты был с октября? Мы все гадали. Лили говорила, что ты уехал к бабушке в другой город, а Тимоти думал, что ты перешёл в другую школу. Азриэль помолчал, собираясь с мыслями. Ему не хотелось говорить об этом. Не хотелось видеть жалость в глазах одноклассников, не хотелось объяснять, что такое опухоль, не хотелось слушать, как учителя будут сюсюкаться с ним весь день. Но мисс Кошка смотрела выжидающе, и весь класс замер в тишине. Он выдохнул и начал, глядя в окно, на падающий снег: — Я болел. Сильно. У меня нашли опухоль внутри. Врачи сказали, что её нужно удалять, иначе... — он запнулся, подбирая слова, которые не напугали бы малышей, но и не скрыли правду полностью. — Иначе было бы очень плохо. Класс затих. Даже Утя перестал ёрзать. — С октября до декабря я часто ездил по больницам, — продолжил Азриэль, чувствуя, как слова даются ему с трудом, как будто он перекатывает во рту камни. — Два раза в неделю, иногда чаще. То анализы, то консультации, то сама операция... Потом восстановление. Я устал. Очень. Он замолчал. В классе было слышно, как за окном чирикают воробьи, устроившиеся на карнизе, и как гудит старый радиатор отопления. Лили всё ещё держала его за лапу, и её пальцы были тёплыми и влажными. — Операцию сделали в декабре, — Азриэль сглотнул. — Всё прошло хорошо. Опухоль удалили. Но врачи сказали, что мне нельзя заниматься спортом. Совсем. Ни бегать, ни прыгать, ни на физкультуру ходить. Никаких физических нагрузок. — Надолго? — пискнула Цыпа с первой парты. — Полгода, — ответил Азриэль. — Если я нарушу режим и начну бегать или поднимать тяжести, то... — он поднял глаза и посмотрел прямо на класс, решив не смягчать правду. — Я могу умереть. Тишина стала абсолютной. Даже мисс Кошка замерла, не донеся мел до доски. В классе начальной школы Лесного Города, где обычно обсуждали домашних питомцев, мультфильмы и кто к кому посадил жвачку на стул, слово «умереть» прозвучало как удар грома. — Но я не умру, — быстро добавил Азриэль, увидев, как у Лили задрожала губа. — Я буду слушаться врачей. И через полгода, если всё будет хорошо, я смогу жить нормально. Как раньше. Мисс Кошка сняла очки, протёрла их платком и снова надела. Её голос, когда она заговорила, был тише обычного. — Спасибо, что поделился, Азриэль. Это было очень смело с твоей стороны. Дети, запомните: здоровье — это самое важное. И если кто-то из вас или ваших близких болеет, нужно поддерживать их, а не бояться или дразнить. А теперь... откройте тетради, запишите число. Класс зашуршал, зашелестел, заскрипел стульями. Атмосфера разрядилась, но осадок остался. Кто-то косился на Азриэля с благоговением, кто-то — с жалостью, кто-то — с непонятным испугом. Азриэль не смотрел на них. Он смотрел на снег за окном и думал о том, как странно возвращаться в нормальную жизнь, когда ты уже привык к больничной койке, к запаху антисептика, к тихим голосам медсестёр. Он вернулся. Но станет ли школа снова домом — он не знал. Лили наклонилась к нему и прошептала: — Азриэль... если тебе станет плохо, ты скажи. Я сразу побегу к учительнице. Он посмотрел на неё и улыбнулся — впервые за этот долгий, холодный день. — Спасибо, Лили. Я скажу. Урок начался, но Азриэль почти ничего не записывал. Он просто сидел, слушал голос мисс Кошки и чувствовал, как внутри него — там, где раньше жила болезнь — наконец-то наступает тишина. После уроков дети высыпали во двор. Снег перестал, выглянуло солнце, и вся площадка засверкала белым. Дворники уже расчистили дорожки, но дети всё равно лезли в сугробы – там было интереснее. Азриэль вышел на крыльцо последним, натянул шапку поглубже и поправил шарф. Ториэль замотала его так туго, что шея почти не поворачивалась. Врачи сказали: никаких простуд. Иммунитет после химиотерапии слабый, любая инфекция может стать фатальной. — Азриэль! Иди сюда! — крикнул Утя с вершины горки. — У нас соревнование! Победитель получает шоколадку! Азриэль покачал головой и сел на скамейку у крыльца — деревянную, облупившуюся, с вырезанными инициалами старшеклассников. Подстелил рюкзак, чтобы не мёрзнуть. — Не могу. Врачи запретили. Утя на секунду замер, потом кивнул с серьёзностью, не идущей его вечно улыбающейся мордочке. — Тогда просто смотри. Будешь главным судьёй. Он скатился вниз, взметнув снежную пыль, и приземлился в сугроб у забора. Выбрался оттуда белый, с торчащими пёрышками. Лили засмеялась, Тимоти покачал головой, а Цыпа захлопал в ладоши. Лили подбежала к качелям первой. Длинноухая крольчиха в розовой шапке с помпоном, самая быстрая в классе. Она раскачалась так сильно, что качели чуть не перевернулись через верхнюю перекладину. В верхней точке она взвизгнула от восторга, и Азриэль невольно улыбнулся. Раньше он тоже любил качели. Мог качаться часами, закрыв глаза и представляя, что летит. Теперь эта радость была недоступна. Утя выстроил на горке всех желающих — нашлось пятеро. Тимоти ехал с выражением глубокого сомнения на мордочке, зацепился за кочку и перевернулся в сугроб, откуда его вытаскивали всей компанией. Цыпа зажмурился, оттолкнулся и зацепился пухом за край горки, так и провисел несколько секунд, дрыгая лапками. Буйволёнок разогнался так, что пролетел полплощадки и врезался в сугроб, даже не заметив, что кто-то прилепил ему на затылок снежку. Победил, конечно, Утя. Он скатился дальше всех и приземлился на лапы, раскинув крылья как парашют. Шоколадку он разделил на всех поровну — даже Азриэлю достался маленький кусочек, который тот положил в карман, потому что сладкое после операции было нельзя. В углу площадки стояла группка детей из параллельного класса. Азриэль узнал Мими — мышку в голубом платье, которая вечно носила блестящие заколки. С ней разговаривал Хэнк, поросёнок в клетчатой рубашке и смешных ушах-завязках. Рядом крутилась Нана — маленькая овечка с огромным бантом на голове, самая младшая среди них. Ей в прошлом году едва исполнилось шесть. — А где Додо? — спросил вдруг Утя, подбегая к скамейке. Азриэль пожал плечами. — Его завтра выписывают из больницы. Я слышал, как папа говорил маме. Додо будет в школе где-то через неделю. Лили, услышав это, перестала качаться и подошла ближе, прижимая к груди свой розовый рюкзачок, на котором болталась игрушечная морковка. — Я навещала его три раза, — тихо сказала она. — Он выглядит... нормально. Но говорит мало. И почти не улыбается. — Он просто болел, — сказал Утя, хотя его голос звучал неуверенно. — Он прыгнул с крыши, — резко ответил Тимоти, подходя к скамейке и отряхивая колючки от снега. — Это не болезнь. Это... когда так больно, что хочется умереть. Наступила тишина. Слышно было только воробьёв на карнизе и далёкий шум машин за забором школы. — Не надо так говорить, — прошептала Лили. — Додо теперь будет лучше. Альфис сварила ему зелье, которое стирает плохие воспоминания. — Полностью не стереть, — возразил Тимоти. — Моя мама работает в аптеке, она говорит, что память нельзя вырезать как аппендикс. — Хватит, — сказал Азриэль. Тихо, но твёрдо. — Додо вернётся. Мы будем с ним дружить как раньше. А если кто-то захочет его обидеть, потому что он слабый, — Азриэль поднял глаза и посмотрел на всех по очереди, — мы за него заступимся. И все. Дети переглянулись. Лили кивнула, вытерла нос варежкой и улыбнулась. Утя хлопнул крыльями и крикнул «Правильно!», а Тимоти просто вздохнул и уставился в снег, размышляя о чём-то своём. Прозвенел звонок. Конец перемены. Дети потянулись в класс — кто отряхиваясь, кто дожёвывая шоколад, кто споря о том, кто на самом деле победил в соревновании. Азриэль встал со скамейки, взял рюкзак и медленно, держась за перила, поднялся на крыльцо. Внутри всё ныло — там, где раньше была опухоль. Тихо. Напоминало. Он вошёл в школу последним и закрыл за собой дверь, оставив на улице снег, солнце и голоса детей, которые ещё не знали, что зима в этом году будет длинной. На улице было холодно, но солнечно. КиКи переходила дорогу, крепко держа за руку свою младшую сестру МиуМиу. Светофор горел зелёным, машины остановились, пропуская двух панд в ярких курточках — КиКи в синей, а МиуМиу в розовой с большими карманами, в которых она вечно носила конфеты и всякие мелочи. — Смотри под ноги, — сказала КиКи строгим, но заботливым голосом. Она всегда чувствовала ответственность за сестру, особенно на дороге. — Не спотыкайся. МиуМиу кивнула, перепрыгнула через маленькую лужу и счастливо запищала, когда они оказались на другой стороне. Панды были главными героями BabyBus, их знали все — и взрослые, и дети. КиКи, отличница и лидер, всегда придумывала интересные занятия и помогала друзьям . А МиуМиу, младшая и более непоседливая, просто радовалась каждому дню. — Смотри! — крикнула МиуМиу и побежала вперёд, размахивая лапой. На скамейке у детской площадки их уже ждали. Первым подскочил Хэнк, весёлый поросёнок в клетчатой рубашке, который вечно жевал яблоко или печенье. Сегодня он жевал яблоко. — Ну наконец-то! Я уже думал, вы заблудились! — Мы не заблудились, — ответила КиКи, поправляя рюкзак. — Просто МиуМиу захотела посмотреть на витрину магазина игрушек. — Там была кукла с волосами, которые растут! — радостно сообщила МиуМиу. — А ещё робот, который стреляет! Рядом стояла Нана, маленькая овечка с огромным бантом на голове. Она переминалась с ноги на ногу, кутаясь в белый пушистый шарф. Рядом с ней крутилась Мими — мышка в голубом платье и блестящих заколках, которые сверкали на солнце как маленькие звёзды . — Ребята, а куда мы пойдём? — спросила Нана тоненьким голоском. — В парк! — ответил за всех Хэнк. — Там сейчас горки работают, и мороженое продают. Хотя мороженое зимой — это глупо, но я всё равно куплю. Все засмеялись и двинулись в сторону городского парка. Дорога шла через переулок, мимо старых домов с облупившимися фасадами. КиКи шла впереди, как всегда, проверяя путь и следя, чтобы никто не отстал. Она была лидером по натуре — любопытной, смелой и справедливой . МиуМиу бежала рядом, то забегая вперёд, то возвращаясь. — Не убегай, — одёргивала её КиКи. — А то потеряешься. — Ага, — добавил Хэнк, дожёвывая яблоко. — И тогда Шерифу Лабрадору придётся тебя искать. А он, между прочим, занятой пёс. — Шериф Лабрадор — мой любимый! — захлопала в ладоши Мими. — Он такой смешной! А ещё офицер Доби! Они всегда ловят преступников! — И Папийон! — добавила Нана. — У неё такие крутые роботизированные руки! Дети болтали без умолку, пока подходили к парку. Вход в парк был украшен гирляндами — готовились к Новому году. Но сегодня было ещё не празднично, а просто зимне-спокойно. Деревья стояли в снегу, дорожки были расчищены, на скамейках сидели редкие прохожие с горячим чаем в термокружках. Ребята свернули на центральную аллею, где стояли скамейки и фонари. И тут КиКи заметила его. На скамейке сидел Ондин. Майор юстиции был в своей форме — тёмно-синяя рубашка с коротким рукавом, погоны с двумя синими просветами и одной звездой. На коленях у него лежала раскрытая папка с делом, а рядом — стопка таких же папок. Целых десять штук. Они занимали половину скамейки, некоторые уже упали на снег, но Ондин не обращал на это внимания. Он что-то быстро писал в блокноте, низко склонив голову, двигая ручкой по бумаге так часто, что она почти летала. КиКи хотела подойти и поздороваться — она знала, что этот следователь работает вместе с её папой, шерифом Лабрадором, но что-то остановило её. Дети замерли в нескольких метрах от скамейки, наблюдая. Ондин не замечал их. Бровь была сведена к переносице, единственный глаз прищурен. Он пролистал очередную папку, вздохнул, написал что-то на полях, потом отложил эту папку, взял следующую, пролистал, выругался сквозь зубы и отшвырнул блокнот на колени. — БЛЯТЬ, ГДЕ ЭТОТ ДЛИННЫЙ? — прошипел он, обращаясь к пустоте перед собой. Дети переглянулись. МиуМиу прижала лапу ко рту, чтобы не захихикать. Хэнк замер с открытым ртом — он такого слова ещё не слышал. Мими присела за спину Наны, которая сама была маленькой и не могла никого спрятать. — КОГДА НЕ НАДО, ОН ИЗ ЛЮБОЙ ПИЗДЫ ВЫЛЕЗЕТ, — продолжил Ондин, не повышая голоса, но с такой интонацией, что на морозе могло стать ещё холоднее. — А КОГДА ОН НУЖЕН МНЕ КАК КИСЛОРОД, ТО ЕГО ХУЙ НАЙДЁШЬ! Ондин хлопнул ладонью по папке и резко поднял голову. Увидел детей. Наступила тишина. Слышно было только воробьёв на заснеженной ветке и далёкий гул машины где-то за парком. Ондин уставился на КиКи, МиуМиу, Хэнка, Нану и Мими. Дети уставились на него. — Ч-чё, — выдавил Хэнк, не зная, смеяться или бояться. Ондин медленно закрыл папку, отложил её в сторону, взял следующую. — Вы ничего не слышали, — сказал он ровным голосом, не глядя на детей. А потом добавил уже громче, с явным раздражением: — И не стойте столбом. Проходите. КиКи сделала шаг вперёд, приобняла МиуМиу и повела друзей дальше по аллее, стараясь не оглядываться. Только когда они отошли на безопасное расстояние, Мими выдохнула и прошептала: — Он такой страшный... — Он просто устал, — сказала КиКи серьёзно. — У него много работы. Хэнк, наконец, закрыл рот, сглотнул и спросил у неба: — А что такое «хуй»? Никто не ответил. Они гуляли дальше по центральной аллее парка, стараясь уйти подальше от скамейки, где на них так неожиданно вышел рассерженный следователь. Слова, которые он кричал, всё ещё звенели в ушах, хотя никто из детей не решался их повторить — слишком страшными и непонятными они казались. — Ой, смотрите, — вдруг сказала Нана, остановившись и показывая маленькой копытцем в сторону старой беседки, — там кто-то стоит. За беседкой, под большим дубом, росла одинокая скамейка. Вокруг неё лежал плотный, примятый снег. Андайн стояла, опершись спиной о шершавый ствол дерева. Это была женщина-монстр, начальник криминальной полиции, и они узнали её сразу, хотя она была без форменной куртки — только в чёрном свитере и плотных брюках. В одной руке она держала папку и телефон, а в другой — дымилась тонкая сигарета. — Это же Тётя Андайн, — прошептал Хэнк, округлив глаза. — Жена шерифа Лабрадора! Чего она тут делает? МиуМиу прижалась к сестре, а КиКи нахмурилась. Она не раз видела Андайн в участке, когда забегала к папе, — высокая, строгая, с повязкой на глазу. Там она всегда выглядела так внушительно, что даже самым отъявленным хулиганам становилось не по себе. Но сейчас, наедине с сигаретой в пустом парке, она казалась уставшей. В слое снега виднелись короткие нервные дорожки — она прохаживалась туда-сюда, прежде чем замереть у дерева. Ребята замерли на дорожке, не зная, как поступить. Им было одновременно любопытно и неловко. Она выпустила дым в холодный воздух — он тут же смешался с морозным паром. Пальцы у неё дрожали. Прямой взгляд был устремлён куда-то поверх крон деревьев. Её живот уже заметно округлился, но это не мешало ей стоять навытяжку, словно на плацу. — Тётя Андайн! — крикнул Хэнк, не выдержав. — А чего вы тут делаете? Андайн дёрнулась, повернулась к ним и быстро затушила сигарету о перила беседки, спрятав окурок в металлическую урну. — Ничего, — сказала она, но голос звучал хрипло. Она откашлялась и спрятала руки в карманы брюк. — Отдыхаю. А вы чего здесь? — Гуляем! — ответила Мими и подбежала ближе. — Вы не заболеете? На улице холодно, а вы без шапки. Андайн усмехнулась — краешком рта, без особого веселья. — Меня холодом не проймёшь. КиКи заметила, как дрожит её рука, и что-то поняла. Взрослые иногда курят, когда очень нервничают или не могут справиться с мыслями, хотя это вредно для всех, а для будущих мам — особенно. КиКи хотела сказать что-то про это, но промолчала. — Мама говорит, что скоро наступит Новый год, — ни с того ни с сего сказала МиуМиу. — А вы будете с нами на ёлке? Андайн моргнула, будто забыла про существование праздников. — Посмотрим, — ответила она, убирая папку под мышку. — Если доживу. Нана испуганно выдохнула, а Хэнк скосил глаза на КиКи, ища подсказку. — Тёть Андайн, а мы тут никого не видели, — вдруг бодро сказала Мими. — Никого-никого. Даже той скамейки не видели, где злой дядя ругался. Она показала лапкой куда-то вдаль, явно пытаясь отвлечь Андайн и спасти ситуацию. Андайн перевела взгляд на них, и в нем мелькнуло уважение. — Умные вы, — сказала она и, развернувшись, зашагала в сторону выхода из парка, придерживая папку локтем. Дети смотрели ей вслед, пока женщина-монстр не скрылась за поворотом. Снег скрипел у неё под ногами. КиКи вздохнула. — Пойдёмте дальше, — позвала она. — Может, мороженого купим. Но никто уже не думал о мороженом. Шериф Лабрадор и офицер Доби патрулировали центральную аллею парка уже около часа. День клонился к вечеру, солнце садилось за крыши домов, отбрасывая длинные тени на заснеженные дорожки. Доби шёл чуть впереди, внимательно оглядывая скамейки и детские площадки. Шериф — чуть позади, поправляя фуражку и периодически поглядывая на телефон — ждал сообщения от Андайн, которая обещала заехать в участок после обеда. — Спокойный денёк, — сказал Доби, потягиваясь и зевая. — Ни ограблений, ни драк, ни потерянных детей. Скукотища. — Не каркай, — ответил Шериф, хотя сам чувствовал то же самое. Тишина в Лесном Городе обычно означала, что где-то готовится буря. Они свернули за угол, к запасному выходу из парка, где стояли старые качели и несколько урн. И тут Шериф замер. Под фонарём, у самой скамейки, стоял Волк. Тот самый. Бандит, который вместе с Мамбой и Медведем воровал, грабил и бил. Тот, которого выпустили под домашний арест, когда он пообещал исправиться, сдал подельников и заплакал на суде, говоря про сына. Волк стоял спиной к патрульным, но его фигуру Шериф узнал бы из тысячи — лохматая серая шерсть, старая кожаная куртка, наглая походка. А перед Волком стоял маленький утёнок. Не Утя — другой, помладше, из подготовительной группы. На вид лет пять-шесть. Он трясся всем телом, прижимая к груди зелёный рюкзачок с мишкой, и из его глаз текли слёзы. Волк нависал над ним, положив лапу на детское плечо, и что-то говорил — низко, шипяще. — ...и маме не говори, и папе не говори. Просто отдай то, что у тебя есть, и иди домой. Никто не узнает. Ребёнок всхлипнул, разжал пальцы. Из рюкзака торчала пачка денег — рублей триста, мелочь, которую мама дала на мороженое и аттракционы. Волк потянулся за ними. Но не успел. — РУКИ ВВЕРХ! — раздался голос, от которого заледенела кровь даже у Доби. Из-за дерева метрах в десяти вылетела Андайн. Как? Откуда? Они же только что шли с другой стороны. Но она была здесь — в чёрном свитере, с полыхающим глазом и копьём в руке, которое материализовалось из воздуха так быстро, что Шериф не успел моргнуть. Волк дёрнулся, обернулся, и его лицо вытянулось. Он узнал её. И понял, что бежать бесполезно. — Я тебе на какой хер второй шанс давала? — Андайн шагнула к нему, копьё светилось синим в сгущающихся сумерках. — Ты же хотел увидеть сына! Клялся, божился, что исправишься! А сын тебя, знаешь, где ждал? Дома ждал. Месяцами. Думал, что папа скоро вернётся, потому что папа обещал. Ребёнок отскочил в сторону и побежал к Доби, который прикрыл его своим телом и увёл за скамейку. — А ты... — Андайн повысила голос, и в нём зазвенела такая ярость, что воробьи с карниза сорвались и улетели. — Ты плевать хотел на своего сына! Залёг на дно, думал, что я всё забуду и ты продолжишь. Что, Волк? Забыл, кто я? Забыл, что я не прощаю дважды? Волк поднял лапы, показывая, что сдаётся. Его глаза бегали, он искал пути к отступлению, но сзади был забор, а спереди — Андайн, чьё копьё уже упиралось ему в грудь. — Короче... Ты арестован, — сказала она и щёлкнула наручниками у него на запястьях. Волк вздрогнул, когда металл сжал шерсть. — С темницы тебя вытащили, а на Антел и Мамбу нам было пофиг, потому что у них нет детей. У них хотя бы есть совесть — они не клялись, не плакали, не врали про «исправлюсь ради сына». А ты врал. Ты врал нам всем. Судьям врал. Мне врал. И сыну своему врал, хотя каждый день мог просто подойти к дому и постучать в дверь. Она дёрнула его за наручники, разворачивая к выходу из парка. — А помнишь, Волк? — спросила она, и голос её вдруг стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты обещал измениться, когда мы ещё стражей были королевской... Помнишь? Ты стоял на коленях перед Азгором. Ты целовал его лапу. Ты говорил, что отдашь жизнь за Подземелье, если тебя простят. А теперь ты отнимаешь последние деньги у детей в парке. Ты мудак, Волк. И твой сын — такой же мудак. Волк дёрнулся, попытался огрызнуться, но Андайн толкнула его вперёд, и он споткнулся о корягу, едва не упав лицом в снег. — Я запрещаю Азриэлю общаться с твоим долбаебом! — крикнула она ему в спину. — Он такой же мудак, как и ты! Одной породы! Повезло этому гаду, что он не в тюрьме из-за того, что не достиг четырнадцати лет. А ведь твой сын клялся нам раньше, чтобы тебя выпустили. Он стоял здесь, в этом парке, и говорил: «Мой папа хороший, он просто ошибся, дайте ему шанс». А ты... ты даже не позвонил ему, когда вышел. Ни разу. Они шли по аллее к выходу. Волк опустил голову и молчал. Позади шли Шериф и Доби — Шериф нёс на руках плачущего утёнка, которого нужно было вернуть родителям, Доби придерживал рацию, вызывая дежурную машину. — Вытащили тебя с темницы, потому что ты плакал и каялся, — продолжала Андайн, не замолкая ни на секунду. — А надо было оставить тебя гнить там, чтобы ты каждый день думал о том, что сын растёт без отца. И знаешь что? Может, так было бы лучше для него. Потому что такой отец, как ты, хуже, чем никакой. Она толкнула Волка в спину, когда они подошли к патрульной машине. Доби открыл дверь. — Садись. Волк сел. Перед тем, как дверь захлопнулась, Андайн наклонилась и заглянула ему в глаза. — Если когда-нибудь, — прошептала она, — я увижу тебя рядом с ребёнком ещё раз, я не отведу тебя в участок. Я отведу тебя в подвал. Туда, где никто не услышит. И мы поговорим. По-взрослому. Дверь захлопнулась. Машина уехала. Андайн осталась стоять на тротуаре, тяжело дыша, прижимая руку к животу. Пальцы дрожали. Шериф подошёл к ней, взял за плечи. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Ни хуя не хорошо, — ответила она, не оборачиваясь. — Этот город гниёт, Шериф. И мы гнием вместе с ним. Она выдохнула, поправила повязку и зашагала в сторону УМВД — сдавать задержанного, писать рапорт, звонить родителям утёнка. У неё было ещё три часа до конца смены, и она знала, что они будут длинными.