Монстры в BabyBus 2: Полицейская Жизнь

Где-то в лесу на окраине BabyBus воздух задрожал. Сначала едва заметно — как марево над раскалённым асфальтом в летний зной, хотя на дворе стояла глубокая зима и мороз сковал каждую ветку, каждый сугроб. Потом сильнее, до звона в ушах, до хруста в замёрзших деревьях. Птицы, которые забились куда-то под кору в поисках тепла, разом сорвались с мест и улетели в ночь, даже не каркнув на прощание. Портал открылся между двумя старыми соснами. Фиолетовый, с золотистой каймой, пульсирующий как живое сердце. Из него вышла Милина. Она была босиком. Снег под её ступнями заскрипел, но она даже не вздрогнула от холода — Внешний Мир не баловал своих обитателей мягкими зимами, и температура BabyBus казалась ей почти курортной по сравнению с тем, что она выносила годами тренировок и битв. Милина остановилась, огляделась и улыбнулась под маской. Розовая маска, закрывающая нижнюю половину лица, туго обтягивала её скулы, оставляя открытыми только глаза — жёлтые, кошачьи, с вертикальными зрачками, которые светились в темноте хищным огнём. Маска была сделана из какой-то блестящей материи, с вышитыми на ней острыми зубами, словно оскал, который она всегда скрывала, но никогда не стеснялась демонстрировать, когда наступало время убивать . Волосы её были собраны в высокий хвост, туго перетянутый шёлковой розовой лентой, концы которой свисали почти до пояса . Тёмные, почти чёрные пряди касались обнажённых плеч — костюм, который она носила, был скорее декларацией, чем одеждой. Тонкая фиолетово-розовая ткань едва прикрывала грудь, оставляя живот полностью открытым — плоский, мускулистый, без единой капли лишнего жира . На шее — изящное металлическое колье с шипами, которое при каждом движении звенело, как погремушка гремучей змеи. Руки, от запястий до локтей, были стянуты длинными перчатками того же оттенка, что и маска, с металлическими вставками на костяшках. На бёдрах, на поясе из чёрной кожи с розовой окантовкой, висели две саи — короткие трёхзубые клинки, которые она носила с той же лёгкостью, с какой другие носят украшения . Её ноги были длинными и стройными, обтянутыми чем-то, напоминающим леггинсы, с разрезами по бокам, открывающими смуглую кожу. На ногах — высокие сапоги на платформе, с накидкой на каблуке, оставляющей следы в виде вмятин на снегу . Вся она была словно вырезана из опасной мечты — красивая, соблазнительная и смертоносная в одном флаконе. Но маска скрывала главное. Под розовой тканью, за вышитой улыбкой, прятался рот, которого любой здравомыслящий человек испугался бы до чёртиков. Огромная пасть с двумя рядами острых, как бритва, зубов, расположенных под разными углами — наследие таркатанской крови, которую колдун Шан Цзун при сотворении Милины смешал с кровью эденийской принцессы Китаны . Её клон. Её сестра. Её заклятый враг, которого она ненавидела всей душой — и которым восхищалась всем сердцем . — Холодно, — сказала Милина, выпуская облако пара из-под маски. Она не чувствовала холода, но знала, что здесь, в этом мирном городке, где все ходят в шарфах и варежках, её появление вызовет переполох. А она хотела переполоха. Она хотела, чтобы её заметили. Чтобы боялись. Чтобы вспоминали с ужасом — ту самую, в розовом, которая приходит из порталов и забирает детей. — Интересное место, — прошептала она, оглядывая лес, заснеженные кусты, далёкие огни города. Вдалеке виднелись пятиэтажки с жёлтыми окнами, где люди ужинали, смотрели телевизор, ругали детей за двойки и строили планы на завтра. Никто из них не знал, что на опушке леса только что появилась дочь Шао Кана. Наследница трона Внешнего Мира. Женщина, которая убивала десятками и спала спокойно, а просыпалась только для того, чтобы убить снова. Милина сделала шаг в сторону города, и снег захрустел под её сапогами с такой отчётливостью, будто кто-то выкрикивал её имя. — BabyBus, — сказала она, пробуя слово на вкус. — Миленько. В руке появилась сая — она выхватила её из-за пояса так быстро, что даже лунный свет не успел отразиться на лезвиях. Милина покрутила клинок в пальцах, поймала его за рукоять и улыбнулась глазами. — Поиграем, — произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то детское, почти невинное. Но те, кто знал Милину, знали и то, что детское в ней подчиняется только жестокости. А невинное — никогда не существовало. Она пошла к городу, оставляя за спиной портал, который, мерцая, медленно закрывался, как рана, затягивающаяся без следа. В BabyBus наступала ночь. И никто ещё не знал, что это за ночь. Что она принесёт с собой — в розовом, с жёлтыми глазами и пастью, полной острых зубов. Милина шла по лесу, хрустя снегом, и жёлтые глаза её шарили по сторонам в поисках развлечения. BabyBus оказался скучным — слишком мирным, слишком тихим, слишком... безопасным. Она уже пожалела, что пришла сюда вместо того, чтобы остаться во Внешнем Мире и мучить Антел, Волка и Мамбу. Но потом она увидела его. Маленький мальчик. Четыре, ну максимум пять лет. Пушистый, белый, похожий на снежок — кто он, зайчонок или крольчонок, Милина не разбирала. Он стоял у опушки, собирал палочки и что-то напевал себе под нос. Один. Совсем один. Без родителей, без друзей, без взрослых, которые могли бы его защитить. Милина улыбнулась под маской. Ей всегда везло на игрушки. Она подкралась бесшумно — сапоги на платформе не проваливались в снег, не скрипели, не оставляли глубоких следов. Маленький зверёк даже не обернулся, когда тень накрыла его сзади. Милина надела на него мешок — грубый, вонючий, из-под картошки, который нашла в той же хибаре, где пряталась час назад. Мальчик дёрнулся, вскрикнул, но поздно. Она прижала его к себе, перекинула через плечо и пошла искать место. — Пусти! Пусти меня! — кричал малыш из-под мешка, дрыгая ногами. — Тихо, сладкий, — пропела Милина, похлопав его по спине. — Скоро придём. Она нашла заброшенный дом на окраине леса — старую хибару с прогнившей крышей и выбитыми окнами. Внутри пахло плесенью и мышами. На столе, покрытом слоем пыли, Милина положила свою ношу, сняла мешок и быстро связала мальчика по рукам и ногам верёвкой, которую прихватила с собой — на всякий случай, когда выходила из портала. Мальчик лежал на столе, трясясь от страха. Его глаза — большие, карие — смотрели на неё с таким ужасом, что Милине стало почти жаль его. Почти. — Ну привет, малыш, — сказала она, наклоняясь к нему. Маска скрывала её улыбку, но глаза — жёлтые, кошачьи — светились предвкушением. Мальчик открыл рот и закричал. Тонко, пронзительно, отчаянно. Крик резал слух, разлетался по пустым комнатам, бился о стены и возвращался эхом — многоголосым, жалобным, бесконечным. Милина не стала его успокаивать. Она села на край стола, скрестила ноги и начала петь. Голос её был неожиданно мелодичным — высоким, чистым, почти ангельским. Если бы не слова, можно было подумать, что она поёт колыбельную. — Повязки, мази и весы. Попал ко мне в больницу ты. Немного сломан был твой нос. Сейчас я сделаю наркоз . Мальчик закричал громче, захлёбываясь слезами, но Милина продолжала, раскачиваясь в такт мелодии. Её голос становился всё громче, всё увереннее, а в жёлтых глазах загорался безумный огонь. — На мотоцикле ты летал, И вот в аварию попал. Снимаю я твои носки. Будем сейчас вам удалять аппендицит, пациент, вот так вот . Она встала, прошлась по комнате, вертя в руке саю — короткий трёхзубый клинок, который выхватила из-за пояса. Лезвие блеснуло в тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно. Мальчик замер — уже не кричал, только смотрел на клинок расширенными глазами, и слёзы текли по его щекам беззвучно, без остановки, как два ручейка. — Потрошу тебя, разрезаю тело. Потрошу тебя, аж душа запела. Потрошу тебя, это мне не трудно — Я сегодня стала хирургом. Повезло тебе, что ко мне попал ты. Я тебя спасу, я пришью что надо. Потрошу тебя, песни распеваю. Фу ты чёрт, рукой кишки отрезаю . Милина провела лезвием саи по его животу, не вскрывая кожу — просто надавила, оставляя белую полосу на грязной рубашке. Мальчик взвизгнул, забился, но верёвки держали крепко. Она рассмеялась — звонко, счастливо, как ребёнок, которому купили новую игрушку. — Потом опять, взмахнув рукой, Отрезала генталис твой. Не бойся, я кишку твою Вместо генталиса пришью . Она наклонилась к самому его лицу, уперев руки в стол по обе стороны от его головы. Клинок замер у его шеи, холодный и острый. Мальчик закрыл глаза и затрясся ещё сильнее — всем телом, от макушки до пяток, так, что стол заскрипел. — Моя рука опять дрожит: Печёнка в потолок летит. Её от стенки отшкребу И к лёгким заново пришью . Милина выпрямилась, убрала саю за пояс и покачала головой — с досадой, как учительница, у которой ученик не выучил урок. Она смотрела на мальчика, на его слёзы, на его ужас, и что-то в ней — то ли жалость, то ли скука — зашевелилось. — Слабый ты, — сказала она почти разочарованно. — Даже кричать толком не умеешь. Она подошла к окну, посмотрела на тёмный лес, на далёкие огни города. В руке крутила клинок, напевая припев под нос — тихо, почти ласково, будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак. — Правда, в институте я медицинском Получала круглые единицы. Но сегодня я докажу, что буду Самым лучшим в мире хирургом . Мальчик плакал и звал маму. Милина слушала его и улыбалась под маской. Ей нравилось здесь. В этом мире, где всё такое хрупкое и беззащитное, она чувствовала себя сильной. Главной. Богиней. — Твоя мама не придёт, — сказала она не оборачиваясь. — Никто не придёт. Ты теперь мой. Она повернулась и посмотрела на него — внимательно, изучающе, как смотрят на новую куклу, прежде чем начать игру. — Поиграем? Мальчик не ответил. Только слёзы катились по щекам, и губы беззвучно шептали: «Мама... мама...» Милина вздохнула и встряхнула головой, отгоняя скуку. Может, у этого ребёнка и нет телефона, но играть с ним всё равно интересно. Хотя бы пока. — Не плачь. Я ещё не начала. Она взяла саи. Оба клинка, холодные, острые как бритва, с трёхзубыми наконечниками, которые она носила с такой лёгкостью, будто это были не орудия убийства, а просто украшения. В тусклом свете, пробивающемся сквозь грязное окно заброшенной хибары, лезвия блеснули синеватым отливом. Милина повертела их в руках, примеряясь, как удобнее войти. Мальчик смотрел на неё. Глаза его — огромные, карие, мокрые — не отрывались от этих блестящих штук, которые медленно приближались к его телу. Он перестал кричать за секунду до того, как первый клинок вошёл в его живот. Горло перехватило от ужаса, и звук застрял где-то глубоко внутри, превратившись в беззвучный, сдавленный хрип. Милина вошла первой саей. Не глубоко — так, на пару сантиметров, чтобы почувствовать сопротивление кожи, мышц, того, что было под ними. Кровь брызнула сразу — тёмная, густая, почти чёрная в этом полумраке. Она потекла по рубашке мальчика, по его животу, по столу, капая на пол с мерным, тяжёлым звуком. Кап. Кап. Кап. — Начали, — сказала Милина, и в её голосе слышалось удовольствие. Второй клинок вошёл следом — выше, почти под рёбра. Игла пронзила кожу, мышцы, что-то хрустнуло — наверное, ребро, или хрящ, или то, что оставалось от защиты маленького тела. Мальчик закричал. Звук был таким, что если бы в доме были стёкла, они бы лопнули. Высокий, пронзительный, полный такой боли, которую не описать словами. Он кричал и плакал одновременно, захлёбываясь слезами и собственной кровью, которая уже заливала ему рот и нос. Милина не торопилась. Она вытащила саи, посмотрела на кровь, стекающую по лезвиям, и облизнула губы под маской. — Какой вкусный, — прошептала она. Потом начала потрошить. Клинки входили в тело одно за другим — в живот, в грудь, в бёдра, в плечи. Милина резала, рвала, выдирала куски плоти с таким остервенением, будто пыталась достать что-то, спрятанное глубоко внутри, под слоями кожи и мышц. Кровь брызгала во все стороны — на стол, на пол, на её розовый костюм, на стены. Её лицо, скрытое маской, было спокойным, почти медитативным, а в жёлтых глазах горел безумный огонь наслаждения. Мальчик уже не кричал. Он издавал какие-то булькающие звуки — из-за крови, залившей лёгкие. Его тело конвульсивно дёргалось, но верёвки держали крепко, не давая ему даже умереть с достоинством. Он умирал медленно, мучительно, каждый миг растягиваясь в вечность. Милина достала кишки. Они были тёплыми, скользкими, с металлическим привкусом — она сразу почувствовала его, как только поднесла их к губам. Сначала одну, длинную, извивающуюся как змея. Потом другую, ту, что идёт от желудка. Она откусила кусок, прожевала, проглотила. Потом ещё один. Её рот под маской был открыт, и острые таркатанские зубы перемалывали плоть, как мясорубка. — М-м-м, — протянула она, слизывая кровь с губ. — Нежный. Совсем как ребёнок. Органы пошли следом. Вынула, посмотрела на свет, укусила. Печень, селезёнка, что-то ещё что она не смогла определить. Кровь текла по подбородку, по шее, заливая костюм. Милина ела с таким аппетитом, будто не притрагивалась к еде несколько дней. А может, так и было. Во Внешнем Мире кормили плохо — Синдел не жаловала никого, кроме себя. Мальчик больше не дёргался. Глаза его были открыты, но взгляд остановился, уставившись в потолок, где паутина колыхалась от сквозняка. Кровь из его живота почти перестала течь — закончилась. Вместе с жизнью. Милина доела последний кусок, вытерла руки о его одежду и встала. Оглядела комнату, залитую кровью и внутренностями, удовлетворённо кивнула. — Хорошо пообедала, — сказала она. Портал открылся прямо из стены — фиолетовый, с золотистой каймой, пульсирующий. Милина шагнула в него, даже не оглянувшись, и исчезла. Портал закрылся так же тихо, как и открылся, оставив в заброшенной хибаре только тело мальчика, лужи крови и запах смерти, который будет выветриваться не один день. Никто не слышал его криков. Лес был глухим, дом стоял далеко от деревни, а родители, наверное, всё ещё надеялись, что их сын просто потерялся. Потерялся. Навсегда. Милина вышла из портала в другом конце города, стряхнула с костюма прилипшие куски плоти и направилась к дороге, насвистывая мелодию. Ей нужно было найти новое развлечение. И новый обед. Прошло семь часов. Солнце давно встало, снег на улицах подтаял, превратившись в грязное месиво. В полицейском участке BabyBus, где служили Шериф Лабрадор, Доби и Папийон, закончилась ночная смена. Дежурным заступил сам Шериф — после вчерашнего избиения волчонка он решил лично контролировать все вызовы, связанные с детьми. Дверь участка распахнулась, и внутрь вбежала женщина. Крольчиха, молодая, в пуховике и вязаной шапке. Её лицо было красным, опухшим от слёз, глаза бегали, руки дрожали. Она держала в лапах маленький рюкзачок — детский, ярко-зелёный, с рисунком зайца на молнии. — Мой сын! — закричала она, подбегая к стойке. — Мой сын вчера пошёл гулять и не вернулся! Я всю ночь его искала, обзвонила всех, объездила весь город! Его нигде нет! Шериф вышел из-за стойки, взял женщину за плечи и мягко усадил на стул. — Рассказывайте, — сказал он спокойно. — По порядку. Имя, возраст, когда ушёл. — Беляш, — выдохнула крольчиха. — Четыре года. Он вчера после обеда вышел во двор. Мы живём в частном секторе у леса. Я смотрела за ним из окна, но отвлеклась буквально на минуту. Зашла в дом поставить чайник. Вышла — а его нет. — Сразу обратились в полицию? — Нет, сначала искала сама. Подумала, что забрёл к соседям или в лес за белкой. А когда стемнело — поняла, что надо звонить. Обзвонила всех, объездила больницы, морги... — она запнулась и закрыла лицо руками. — Морги, Шериф. Мне пришлось объезжать морги. Папийон, услышав шум, вышла из своего кабинета. Её механические руки тихо жужжали за спиной. Она подошла к женщине и протянула стакан воды. — Выпейте, — сказала она мягко. — Вам сейчас нельзя волноваться. Мы найдём вашего сына. — Найдёте? — крольчиха подняла голову. Глаза её были пустыми. — Вы вчерашнего волчонка нашли? Которого подростки избили? Нашли. Но ему уже не поможешь. А мой Беляш... он один в лесу. Четыре года. В лесу. Шериф и Папийон переглянулись. Дело было серьёзным. — Папийон, поднимай наряды, — сказал Шериф. — И звони в УМВД монстров. Пусть подключаются — лес большой, их магия может пригодиться. — Слушаюсь, — Папийон уже набирала номер Ондина. А крольчиха сидела, вцепившись в зелёный рюкзачок, и повторяла как заклинание: — Беляш... Беляш... только бы ты был жив... только бы ты был жив. За окном начинался новый день. Серый, холодный, с низкими облаками и редкими снежинками, которые кружились в воздухе, не решаясь упасть на землю. Словно сама природа замерла в ожидании вестей — хороших или страшных. Шериф снял трубку внутреннего телефона и отдал приказ: — Всем свободным сотрудникам — в лес. Ищем четырёхлетнего крольчонка по имени Беляш. Особые приметы: белая шерсть, зелёный рюкзак. Время упущено — семь часов. Надежда тает с каждым часом. — Так точно, — ответили с того конца провода. В лесу, на опушке, где Милина вышла из портала, снег начинал таять. Но следы вели вглубь. К тому дому, где никто не хотел бы оказаться. Поиски начинались. Расследование началось. УМВД монстров подключилось к поискам через час после того, как Папийон передала вызов. Ондин приехал в участок BabyBus вместе с Андайн — та настояла, хотя Шериф предлагал ей остаться в управлении из-за беременности. Но Андайн только усмехнулась и сказала: «Я беременная, а не больная. Пока я могу стоять на ногах — я работаю». В кабинете Шерифа собрались все. Шериф и Папийон — от полиции BabyBus. Ондин, Андайн и Ториэль — от УМВД монстров. Папирус отправил КС 01 и КС 02 прочёсывать лес, Санс дремал в углу, но его вызвали на всякий случай — вдруг понадобится его магия. — У нас пропал ребёнок, — начал Шериф, показывая на карте место, где крольчонок Беляш гулял в последний раз. — Четыре года. Белая шерсть, зелёный рюкзак. Ушёл в лес вчера после обеда. Мать искала сама до ночи, потом всю ночь. В полицию обратилась только утром — надеялась, что найдёт. — Семь часов, — сказал Ондин, потирая переносицу. — Семь часов, Шериф. За это время даже взрослого можно убить, а ребёнка — тем более. — Я знаю, — Шериф опустил голову. — Но что сделано, то сделано. Теперь наша задача — найти либо его, либо... — он не договорил. — Либо то, что от него осталось, — закончила Андайн жёстко. — Не надо смягчать, Шериф. Я работаю в полиции достаточно долго, чтобы не бояться правды. Ториэль сидела у окна, сжимая в руках кружку с травяным чаем. Её лицо было бледным, глаза — красными. Она всю ночь не спала — с тех пор, как узнала о пропаже Беляша, всё пыталась представить, что чувствует его мать. И не могла. Слишком больно. — Почему? — вдруг спросил Ондин. Все посмотрели на него. Он сидел на стуле, положив ногу на ногу, и смотрел в одну точку на стене. — Почему у нас чаще страдают дети, чем взрослые? — повторил он. — Взрослые… взрослые хотя бы могут защитить себя. Убежать. Позвать на помощь. Договориться. А дети — нет. Они маленькие, слабые, доверчивые. Они верят, что если идёшь по зелёному — то безопасно. Что если рядом лес — там только белочки и зайчики. Что если ты хороший — тебя не тронут. — Не знаю, — ответила Андайн. Она стояла у окна, прижимая руку к животу. Её единственный глаз смотрел куда-то вдаль — на заснеженные крыши домов, на серое небо, на лес, скрывающий тайны. — Это вопрос, на который нет ответа. Дети страдают, потому что мир жесток. Потому что есть взрослые, которые не могут или не хотят их защитить. Потому что есть другие взрослые, которые сами ещё дети — в душе. Но у них есть кулаки и злость, а у детей — только слёзы. — Ты это заметила? — спросил Ондин. Андайн повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в глубине единственного глаза тлел огонь — тот самый, который появлялся, когда она собиралась кого-то убить. — Конечно, заметила. Я работаю в полиции столько же, сколько и ты. Я видела мёртвых детей, избитых детей, пропавших детей. Я видела родителей, которые приходили в морг и падали на колени, потому что их ребёнок не дышал. Я видела отца, который держал в руках разрезанное горло своей дочери и не мог даже заплакать — потому что шок был сильнее горя. — Заметил, — повторил Ондин. — И не знаю, что с этим делать. Мы ловим преступников, сажаем их, иногда — убиваем. Но дети от этого не перестают страдать. Их обижают, калечат, убивают. И так было всегда. — Всегда, — согласилась Андайн. — И всегда будет. Потому что зло неистребимо. Мы можем только… оттягивать его. Защищать тех, кто рядом. Надеяться, что в следующий раз успеем. В комнате повисла тишина. Папийон отвернулась к окну и вытирала слёзы — она не могла смотреть, как взрослые говорят о смерти детей, не плача. Ториэль закрыла глаза и что-то шептала — может быть, молитву. Санс в углу перестал дышать — он не спал, он слушал. — Мы найдём Беляша, — сказал Шериф твёрдо. — Живого или мёртвого — найдём. И если он жив — вернём матери. А если мёртв — найдём того, кто это сделал. И накажем. — Накажем, — эхом отозвалась Андайн. — По законам нашего мира или по законам того, откуда пришёл убийца — не важно. Главное, чтобы он больше никогда не мог тронуть ребёнка. Ондин встал, взял папку с документами и направился к выходу. — Я в лес, — сказал он. — На месте виднее. — Я с тобой, — Андайн шагнула за ним. — Ты беременна. — Я сказала — с тобой. Они вышли вместе, оставив в кабинете Шерифа, Папийон, Ториэль и спящего — или притворяющегося спящим — Санса. — Почему дети? — спросил Санс, когда дверь закрылась. Никто не ответил. Потому что ответа не было. А в лесу, у заброшенной хибары, снег вокруг неё был не белым. Он был красным. И следы вели внутрь. КС 01 уже стоял у порога, сжимая в руке рацию и не решаясь войти. Ему не нужно было заходить, чтобы понять — внутри смерть. Запах, доносившийся из щелей, говорил сам за себя. Кровь, внутренности, разложение. И тишина. Та тишина, которая бывает только там, где никто не выжил. — Докладываю, — сказал он в рацию. — Нашли дом. Похоже, он там. Голос его дрожал. Впервые за много лет. КС 01 и КС 02 вошли внутрь первыми. КС 01 приоткрыл дверь ногой — петли заскрипели так, будто дом не открывали годами. Внутри было темно, пахло сыростью, плесенью и... чем-то ещё. Чем-то сладковато-приторным, тяжёлым, от чего у КС 02, дракона с крепким желудком, тут же заурчало в горле. КС 01 включил фонарь на рации и направил луч в центр комнаты. Стол. Старый, деревянный, покрытый слоем пыли и... кровью. Её было много — тёмной, почти чёрной, засохшей. Она текла по столешнице, капала на пол, застывала лужами, в которых отражался свет фонаря. На столе лежал Беляш. Голый. Совсем голый — ни одежды, ни обуви, даже носков не было. Его белая шерсть, когда-то чистая и пушистая, теперь была покрыта коричневыми, бурыми пятнами запёкшейся крови. Живот был вспорот — от груди до паха, глубоко, с двух сторон, так, будто кто-то пытался открыть его, как чемодан. Внутри — пустота. Ни кишок, ни желудка, ни печени. Только рёбра, позвоночник и то, что осталось от мышц — разорванных, выдранных. Кто-то не просто убил ребёнка. Кто-то выпотрошил его, как рыбу, и забрал всё, что было внутри. КС 02 отвернулся и его вырвало. Прямо на пол, на засохшую кровь и пыль. КС 01 сдержался — но с трудом. Его лицо стало зелёным под белой шерстью, а рука, держащая рацию, дрожала так сильно, что кнопки было не нажать. — Та... так... — он сглотнул, стараясь не вдыхать запах. — Докладываю. Обнаружено тело... предположительно пропавшего Беляша. По описанию... совпадает. В рации зашипело. Голос Андайн — резкий, требовательный: — Подтверждаешь? — Подтверждаю, — КС 01 перевёл дух. — Белая шерсть... крольчонок... возраст примерно... но... — Что — но? КС 01 посмотрел на стол. На вспоротый живот. На пустоту внутри. — Но он... вспорот. И голый. Полностью. — В каком смысле — голый? — В прямом. Ни одежды, ни обуви. Даже белья нет. Тело... — он запнулся, потому что подбирать слова было нечем. — Следов одежды не обнаружено. Вообще. В рации повисла тишина. Потом голос Андайн — тише, жёстче: — Мы едем. — Не советую, — сказал КС 01. — Там... жёстко воняет тухлятиной. Меня не вырвало, но КС 02... его вырвало. — Меня не вырвет, — отрезала Андайн. — Ждите. КС 01 убрал рацию и посмотрел на напарника. Тот стоял на четвереньках, вытирая рот тыльной стороной лапы, и смотрел в пол. — Где его одежда? — спросил КС 01. — Куда она делась? — Даже белья нет, — прохрипел КС 02, поднимаясь. — Кто-то его раздел. До нитки. И выпотрошил. Зачем? Зачем раздевать четырёхлетнего ребёнка, чтобы убить? КС 01 не ответил. Он смотрел на Беляша, на его открытые, остекленевшие глаза, смотрел на потолок, где паутина колыхалась от сквозняка — и думал о том, что ответа нет. И, наверное, не будет. Потому что такие вещи не объясняются. Шериф приехал через десять минут. Он зашёл в дом, посмотрел на стол, побледнел, вышел, набрал в грудь воздуха и зашёл снова. Потом вышел и бросил рацию на снег. — Звоните Ондину, — сказал он, не глядя ни на кого. — Пусть едет сам. И пусть берёт с собой кого-нибудь, у кого есть нюхательные соли. — А вы? — спросил КС 01. — Я? Я буду искать того, кто это сделал. — Шериф посмотрел на лес — тёмный, густой, уходящий за горизонт. — И когда найду — убью. В его голосе не было гнева. Только ледяная, бесконечная усталость. Усталость от того, что каждый день приносит новую смерть. И каждая смерть — детская. Андайн приехала через пятнадцать минут, хотя дорога обычно занимала полчаса. Она вышла из машины, не глуша двигатель, и направилась к дому. Ондин попытался загородить ей вход, но она оттолкнула его. — Отойди. — Там такое, что тебе не нужно видеть. Особенно сейчас. — Я сказала — отойди. Ондин отошёл. Андайн вошла, посмотрела на стол, на Беляша, на вспоротый живот и пустоту внутри — и не отвернулась. Не побледнела. Ничего не сказала. Вышла, закрыла дверь и прислонилась к косяку. — Кто это сделал — оторву руки, — спокойно сказала она. — Потом ноги. Потом голову. — Присоединяюсь, — буркнул Ондин. Шериф стоял у машины и курил — хотя никогда не курил. Папийон сидела в патрульной машине, уткнувшись лицом в колени, и вздрагивала плечами. КС 01 и КС 02 ушли в лес — прочёсывать местность, потому что не могли больше смотреть на этот дом. А внутри, на столе, лежал ребёнок. Голый, выпотрошенный, мёртвый. И никто не мог объяснить — зачем. Потому что объяснений не было. И не будет. Они приехали через двадцать минут. Андайн заглушила двигатель, вышла из машины и направилась к дому, не оглядываясь на Ондина, который пытался её догнать. У порога она остановилась, постояла секунду, собираясь с мыслями, и шагнула внутрь. Ондин вошёл следом. Воздух в хибаре был плотным, тяжёлым, почти осязаемым. Смесь крови, разложения и ещё чего-то сладковатого, от чего желудок сворачивался в узел. Даже приоткрытая дверь не спасала — запах въелся в стены, в пол, в каждую трещину, в каждую половицу. Ондин сделал два шага, вдохнул и его вырвало. Прямо на пол, перед столом, где лежал Беляш. Его вырвало при КС 01, который стоял у стены и старался не смотреть на труп. При КС 02, который сидел на корточках у выхода и дышал ртом, потому что нос отказывался воспринимать эту вонь. При Андайн, которая даже не повернула головы. — Фу... как воняет! — выдохнул Ондин, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Не ори, — тихо сказала Андайн. — Я и не ору. Я констатирую факт. Она подошла ближе к столу. Беляш лежал на спине, голый, с запрокинутой головой и открытыми, остекленевшими глазами. Кровь из вскрытого живота давно перестала течь — всё, что могло вытечь, вытекло, застыв на столешнице и на полу коричневыми, почти чёрными лужами. Внутри — пустота. Рёбра, позвоночник, лохмотья мышц — и больше ничего. Кто-то вынул всё: кишки, желудок, печень, почки, даже сердце. И унёс с собой. — Что за хуйня? — спросила Андайн. Её голос был спокойным, но в нём слышалось то самое — когда ярость переходит в ледяное, бесконечное спокойствие. Самый опасный вид злости. Ондин поднялся, шатаясь, и осмотрелся. В углу комнаты, за старым шкафом с выбитой дверцей, валялась куча одежды. Он подошёл, нагнулся, потрогал. — Шериф, иди сюда, — позвал он. Шериф вошёл, перешагивая через лужу засохшей крови, и остановился рядом. — Что там? — Одежда, — сказал Ондин, разбирая тряпки. — Футболка... штаны... кофта... — он раскладывал их на полу, стараясь не запачкаться в пыли и крови. — Куртка. И... нижнее бельё. Всё было испачкано. Футболка — в тёмных, бурых пятнах, которые уже впитались в ткань. Штаны — разорваны на коленях, будто ребёнок полз по земле. Кофта — в грязи и снеге. Куртка — зелёная, детская, с капюшоном — валялась отдельно, вся в каких-то светлых волосках. Нижнее бельё — трусы и майка — были почти чистыми, если не считать нескольких капель крови на резинке. — Вся одежда здесь, — сказал Шериф. — Всё, от футболки до куртки. Даже трусы. — Кто-то его раздел, — добавил Ондин. — Полностью. Раздели, выпотрошили, а одежду аккуратно сложили в угол. Зачем? — Не знаю, — ответил Андайн. — Может, ритуал какой-то. Может, псих. Может, и то, и другое. Она подошла к куче одежды, присела на корточки и внимательно осмотрела каждую вещь. — Ни карманов в куртке не вывернуто, ни пуговиц не оторвано. Не похоже, чтобы искали деньги или телефон. — У четырёхлетнего ребёнка не бывает телефонов, — заметил Шериф. — Вот именно. Ондин достал телефон и сфотографировал одежду — каждую вещь отдельно, потом все вместе. КС 01 и КС 02 он попросил выйти на улицу и проверить территорию вокруг дома — нет ли следов, оставленных убийцей. — Убийцей, — повторил Ондин, произнося это слово вслух. — Ребёнка убил кто-то взрослый. Или что-то. Потому что четырёхлетний крольчонок не мог сам себя выпотрошить. — Помогите убрать тело, — сказала Андайн, вставая. — Беляша нужно увезти. В морг. Пусть патологоанатом скажет, как именно его убили. Шериф и Ондин осторожно сняли тело со стола, завернули в простыню, которую принёс КС 01, и вынесли на улицу. Андайн пошла следом, не оглядываясь на дом. Она знала, что этот запах она запомнит надолго. Навсегда, наверное. Перед тем как закрыть дверь, Ондин ещё раз осмотрел комнату. Ничего. Ни улик, ни отпечатков, ни следов борьбы. Только кровь, одежда в углу и пустота внутри ребёнка. — Кто же тебя так, Беляш? — прошептал он пустоте. — Кто? Ответа не было. И не будет. Пока они не найдут того, кто это сделал. И тогда ответ будет. Но другой — для убийцы. Андайн уже сидела в машине, прижимая руку к животу. Она не плакала. Она вообще не помнила, когда плакала в последний раз. Но внутри неё шевелился маленький монстр, который ещё не родился, но уже требовал справедливости. — Мы найдём тебя, — сказала она, глядя на лес. — Слышишь? Мы найдём. Лес молчал. Только снег скрипел под ногами уходящих полицейских. Белый, чистый, девственно невинный. Который больше никогда не будет таким — после этого дня. Ондин вышел из дома последним. Он задержался на пару минут — обошёл комнату ещё раз, заглянул под стол, за шкаф, в щели между половицами. Ничего. Ни отпечатков, ни орудия убийства, ни клочка ткани, ни волоса. Пустота. Только запах смерти и одежда в углу, которую уже упаковали в целлофановые мешки для экспертизы. Снаружи его ждали. Андайн сидела в машине, прижав руку к животу, и смотрела в окно на лес. Шериф курил у капота, хотя никогда не курил — просто сжимал сигарету в пальцах, давая ей догореть без единой затяжки. КС 01 и КС 02 уехали прочёсывать лес дальше — убийца мог скрыться в любую сторону. Папийон собирала улики у порога, её механические руки дрожали, но она держалась. Ондин подошёл к машине, открыл дверь и сел рядом с Андайн. — Ещё кое-что, — сказал он, не глядя на сестру. — Надо провести экспертизу. Не было ли следов... изнасилования. Андайн медленно повернула голову. Её единственный глаз потемнел, сжался в щёлку, а губы побелели. — Ты серьёзно? — спросила она тихо. — Абсолютно, — ответил Ондин. — Тело голое. Одежда снята аккуратно, сложена в углу. Ребёнка не просто убили — его раздели. Зачем? Если бы хотели просто выпотрошить, можно было и в одежде. Или содрать её насильно — порвать, раскидать. А тут... всё сложено, будто убийца заботился о вещах. — Заботился о вещах четырёхлетнего ребёнка, которого только что убил, — закончила Андайн. — Именно. Она вышла из машины, подошла к Шерифу и что-то сказала ему на ухо. Тот кивнул, бросил окурок в снег и направился к патрульной машине. Папийон уже запечатывала последний пакет с одеждой. — Папийон, — позвал Ондин. — Когда поедете в морг, скажи патологоанатому — пусть проверит тело на предмет... сексуального насилия. Папийон подняла голову. Её лицо было бледным, измученным, но глаза оставались ясными — она была профессионалом. — Вы думаете... — начала она. — Я ничего не думаю, — перебил Ондин. — Я хочу исключить версию. Если исключим — хорошо. Если нет — будем знать, с кем имеем дело. Папийон кивнула и полезла в машину, чтобы записать указание в планшет. Андайн тем временем подошла к Ондину и встала рядом. Снег скрипел под её ботинками, мороз щипал лицо, но она не замечала ни холода, ни усталости. — Если найдут следы, — сказала она, — я лично найду того, кто это сделал. — Не ты одна, — ответил Ондин. Они посмотрели друг на друга. Брат и сестра. Два следователя, два майора, два человека, которые видели слишком много смертей. Но смерть ребёнка — всегда особенная. Она не заживает, не забывается, не становится «ещё одним делом». Она остаётся внутри, в том самом месте, где раньше хранилась вера в справедливость. Патологоанатом — старый, седой барсук, который работал ещё в королевской страже — принял тело без лишних вопросов. Он выслушал Папийон, кивнул и сказал: «К утру будет готово». Он видел и не такое. Но, глядя на маленькое тело, завёрнутое в простыню, он тоже вздохнул тяжело и долго. Потому что даже старые барсуки не привыкают к смерти детей. Беляша положили на холодный металлический стол, зажгли лампы и начали работу. Второй осмотр — после того, как уже всё было ясно. Второй — в поисках того, чего никто не хотел находить. Ондин и Андайн уехали в управление. Шериф остался в лесу — координировал поиски убийцы. Папийон поехала в лабораторию — сдавать одежду на анализ. Ториэль сидела в участке и ждала новостей, хотя знала, что новости будут плохими. Они всегда были плохими, когда дело касалось детей. — Почему? — спросила она у пустоты. Пустота не ответила. Потому что ответа не было. И никогда не будет. А за окном всё так же падал снег. Белый, чистый — ложный. Как та простота, которая ушла из этого мира вместе с Беляшем. Навсегда. Ондин долго сидел в машине перед тем, как набрать номер. Телефон был тяжёлым в руке — не физически, а морально. Он знал, что этот звонок будет одним из самых сложных в его карьере. Не потому, что он боялся сообщать плохие новости. Он делал это сотни раз. А потому, что сегодня новости касались ребёнка. Четырёхлетнего. Которого нашли голым и выпотрошенным в заброшенной хибаре посреди леса. Он нажал на вызов. — Алло? — голос мамы Беляша был хриплым, отёкшим от слёз. Она ждала этот звонок уже девять часов. Девять часов надежды, которая с каждой минутой превращалась в серую, липкую тоску. — Здравствуйте, — сказал Ондин. — Это майор Ондин из УМВД. Я по поводу вашего сына. — Нашли? — выдохнула женщина. — Он жив? Беляш жив?! Скажите, что жив! Ондин закрыл глаз и прислонился головой к холодному стеклу. — Простите, — сказал он тихо. — Ваш сын... мёртв. В трубке повисла тишина. Ондин слышал дыхание женщины — частое, прерывистое, как у загнанного зверя. Потом всхлип. Потом ещё один. Потом — тихий, бесконечный вой, от которого у него самого защемило в груди. — Мы нашли его тело сегодня утром, — продолжил Ондин, стараясь говорить ровно, как на допросе. — В заброшенном доме в лесу. — Тело? — переспросила женщина. — Тело... значит... не живой... — Нет. Она замолчала. Долго. Так долго, что Ондин подумал — может, связь оборвалась. Но потом она заговорила снова, и голос её стал другим — не плачущим, не испуганным, а каким-то пустым, мёртвым. — Расскажите, — попросила она. — Всё расскажите. Я должна знать. Ондин знал, что должен смягчить. Должен приукрасить. Сказать, что сын не мучился, что всё было быстро. Но он был следователем, и он не умел врать. Особенно родителям убитых детей. — Он был в заброшенном доме, — начал Ондин. — В лесу, недалеко от вашего участка. Мы нашли его на столе. — На столе? — Да. Он был... раздет. Совсем. Без одежды. — Раздет? — голос женщины стал ещё тише. — Зачем его раздели? — Мы не знаем. Одежда лежала в углу аккуратно сложенная. — А дальше? Ондин помолчал. Выдохнул. И сказал: — У него был вскрыт живот. От груди до паха. Внутренних органов нет. Тишина. — Внутренностей? — переспросила мама Беляша чужим голосом. — Каких внутренностей? — Всех, что есть в теле человека. Кишки, желудок, печень, селезёнка, сердце. Их... извлекли. — Извлекли? — она повторяла каждое его слово, как заклинание, будто надеялась, что если повторить достаточно раз, то оно потеряет смысл. — Кто-то вынул внутренности моего четырёхлетнего сына? — Да, — сказал Ондин. Он мог бы добавить — "мы проводим экспертизу", "ищем следы", "найдём убийцу". Но все эти слова казались пустыми. Что они значат, когда ребёнка нашли выпотрошенным и голым? — Вы нашли его голым? — снова спросила женщина. — Да. — Без белья? — Да. Нижнего белья тоже не было. — И вы не знаете, кто это сделал? — Пока нет. Но... — Я хочу его похоронить, — перебила она. — Закрытого. В закрытом гробу. Я не хочу его видеть. Не хочу знать, что он стал... таким. Ондин кивнул, хотя она не могла этого видеть. — Мы сделаем всё необходимое, — сказал он. — Тело выдадим после экспертизы. — Спасибо, что сказали правду, — тихо сказала женщина. — Другие бы врали. Сказали бы "не мучился", "уснул". А вы сказали как есть. За это спасибо. — Я не умею врать, — ответил Ондин. — Извините. — Извините, — прошептала она в ответ. — Извините, что я не уберегла. Она положила трубку. Ондин откинулся на сиденье и долго смотрел в потолок машины. Потом вышел, захлопнул дверь и закурил — хотя не курил уже два года. Руки дрожали так сильно, что он едва удерживал зажигалку. Андайн вышла следом, встала рядом, молча. — Представляешь, — сказал Ондин, выпуская дым в холодное небо. — Она извинилась. Мать, которая потеряла сына, извинилась передо мной. За то, что не уберегла. — Родители всегда винят себя, — тихо сказала Андайн. — Даже если не в чем. — Она права. Не уберегла. Но разве можно уберечь от такого? От того, кто вырезает внутренности у четырёхлетних детей? Андайн не ответила. Потому что ответа не было. Шериф вышел из леса, подошёл к ним, взял у Ондина сигарету, затянулся и закашлялся. — Гадость, — сказал он, возвращая. — Ага, — кивнул Ондин. Они стояли втроём у машин, на фоне заснеженного леса, и молчали. Каждый думал о своём. Об извинениях матери. О голом теле на столе. О том, кто это сделал. И о том, что мир, в котором такое возможно, — заслуживает того, чтобы его переделали. Силой. Кровью. Огнём. Но они были полицейскими. Не судьями, не палачами. Они могли только искать и надеяться. А надежда, как показала практика, умирала последней. Но всё равно умирала. Ондин затушил сигарету, бросил её в урну и сказал: — Поехали. Работы много. Андайн кивнула, села в машину и хлопнула дверью. Шериф остался в лесу — нужно было дождаться криминалистов. А в небе кружились редкие снежинки. Белые, чистые, красивые. Такие же, как был Беляш. Пока его не нашли. Утром следующего дня результаты экспертизы лежали на столе Ондина. Он пришёл в УМВД раньше всех — не спал всю ночь, сидел в кабинете, пил горький кофе и смотрел на папку с делом Беляша. Папка была тонкой — слишком тонкой для такого зверского убийства. Мало улик, мало свидетелей, мало зацепок. Только тело, одежда в углу и пустота внутри. Когда вошла Андайн, он уже прочитал заключение три раза. — Ну что там? — спросла она, тяжело опускаясь на стул напротив. Живот уже заметно округлился, и каждое движение давалось с трудом, но она не жаловалась. На работе не жаловалась никогда. — Изнасилования не было, — ровно сказал Ондин, отодвигая папку. Андайн взяла бумаги, пробежала глазами. — Следов спермы нет. Повреждений анального отверстия нет. Вагинальных — тоже — у мальчика их и быть не могло. Всё чисто. — Чисто, — повторил Ондин. — Только живот вспорот и кишки вырваны. — Зачем же его раздели? Ондин пожал плечами. — Эксперт сказал, убийство заняло не больше трёх минут. Максимум. Ни следов борьбы, ни попыток защищаться. Ребёнок был связан, но верёвки исчезли — может, убийца забрал их с собой. Или сжёг. Или использовал что-то другое, что не оставляет следов. — За три минуты выпотрошить четырёхлетнего ребёнка, — Андайн положила бумаги на стол. — Это надо уметь. Или быть очень сильным. Или очень опытным. — Или очень безумным, — добавил Ондин. Они помолчали. В коридоре послышались шаги — кто-то из сотрудников шёл на своё рабочее место. Голоса, смех, шутки. Обычное утро в УМВД. Но здесь, в кабинете, смеяться не хотелось. — Почему он его раздел? — снова спросила Андайн. — Не изнасиловал. Значит, не для сексуального удовольствия. Не из-за денег — одежду не забрал, сложил в угол. Зачем? — Может, для ритуала? — предположил Ондин. — Некоторые культы требуют жертвоприношений. Раздетое тело, вырезанные органы... это похоже на что-то древнее. Языческое. — У нас в BabyBus нет культов, — отрезала Андайн. — Откуда мы знаем? Может, появились. С порталами, с другими мирами... могли занести. — Ты думаешь, это кто-то из Внешнего Мира? — Не знаю. Может, да. Может, нет. Но тот, кто это сделал, не из наших. Наши так не умеют. Или не хотят. Андайн встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном всё так же падал снег — белый, пушистый, красивый. И где-то там, в этом снегу, валялись куски одежды, которые кто-то снял с четырёхлетнего мальчика перед тем, как вырезать ему внутренности. — Три минуты, — сказала она. — Три минуты боли, страха, криков — и всё. — И всё, — повторил Ондин. — Хорошо, что быстро, — тихо сказала Андайн. — Хорошо, — согласился Ондин. Но ни тот, ни другой не верили в это «хорошо». Потому что «хорошо» — это когда ребёнок жив. А он мёртв. И никакая быстрота смерти не сделает его живым. В дверь постучали. Вошла Ториэль, бледная, с красными глазами — она тоже не спала всю ночь. — Я поговорила с матерью, — сказала она. — Хочет забрать тело сегодня. Похороны завтра. — Экспертиза ещё не закончена, — сказал Ондин. — Нужно время. — Ей нужно прощание, — возразила Ториэль. — Она хочет закрыть гроб. Не смотреть на сына. И похоронить. — Через три дня, — сказал Ондин. — Не раньше. Пусть подождёт. Ториэль хотела возразить, но посмотрела в глаза Ондина и передумала. Спорить с тем, кто потерял сон из-за чужого ребёнка, было бессмысленно. — Я передам, — сказала она и вышла. Андайн осталась у окна. Ондин сидел за столом. В кабинете было тихо — слышно только тиканье часов на стене и редкое потрескивание батарей отопления. Ондин открыл папку, достал фотографии места преступления. Стол. Кровь. Голое тело. И одежда в углу — аккуратно сложенная, будто убийца боялся запачкать её или порвать. — Зачем ты его раздел? — прошептал он, глядя на снимки. — Зачем? Фотографии не отвечали. Андайн повернулась и подошла к столу. — Может, он просто хотел увидеть его голым. Голого и мёртвого. Может, ему нравится смотреть, как тело без одежды... теряет жизнь. — Извращенец, — сказал Ондин. — Возможно. Они ещё раз перечитали заключение эксперта. Изнасилования нет. Следов побоев нет — только те, что от верёвок на запястьях и лодыжках. Смерть от кровопотери после вскрытия брюшной полости. Время — от трёх до пяти минут. — Три минуты, — сказал Ондин, закрывая папку. — Три минуты ребёнок кричал, пока ему вырезали внутренности. А убийца, может быть, слушал и наслаждался. — Не надо, — тихо попросила Андайн. — Что — не надо? — Не надо представлять. Я и так всё представляю. Они замолчали. За окном проплывали облака, и снег всё падал и падал, укрывая город белым саваном. Беляш больше никогда не увидит снега. Беляш больше никогда не увидит ничего. — Я найду тебя, — прошептал Ондин в окно. — Клянусь. Ветер завыл в ответ. Или показалось. В школе начался обычный учебный день. Дети сидели за партами, кто-то листал учебники, кто-то переписывал домашнее задание у соседа, кто-то просто смотрел в окно на падающий снег. В классе было тепло, пахло мелом и школьным обедом, который уже начинали готовить на первом этаже. Обычное утро в обычной школе обычного города. Учительница, мисс Кошка, вошла в класс ровно в девять. Она была в строгом тёмно-синем платье, с очками на кончике носа и указкой в руке — такой же, какой дети боялись ещё в первом классе. Но сегодня её лицо было не строгим, а каким-то... бледным. Уставшим. Будто она не спала всю ночь. — Здравствуйте, дети, — сказала она тихо. — Садитесь. — Здравствуйте, мисс Кошка, — ответил хор. Дети сели. Кто-то сразу встал, чтобы ответить, но мисс Кошка жестом попросила оставаться на местах. — Сегодня не будет обычных уроков, — сказала она. — У нас есть... разговор. Утя поднял руку. — А что случилось? — Садись, Утя. Я сейчас всё объясню. Мисс Кошка подошла к окну, постояла, глядя на снег, потом повернулась к классу. Её руки дрожали — дети заметили это. Даже Лили, которая сидела на первой парте и всегда смотрела только на доску, заметила. — Вчера... — начала мисс Кошка и запнулась. — Вчера в нашем городе случилась трагедия. Дети замерли. Тишина стала такой плотной, что было слышно, как капает вода из крана в учительской. — Пропал мальчик. Четырёхлетний. Его звали Беляш. — Это который живёт у леса? — спросил Цыпа. — Я его знаю. Мы в одной песочнице играли летом. — Да, — кивнула мисс Кошка. — Его нашли сегодня утром. В лесу. Мёртвым. Кто-то ахнул. Кто-то закрыл лицо руками. Лили заплакала — тихо, беззвучно, уткнувшись в парту. Утя сжал кулаки и уставился в пол. Другие дети молчали — они не знали, как реагировать на смерть. Смерть была чем-то далёким, нереальным, про неё писали в книжках и показывали в фильмах ужасов, которые запрещал смотреть папа. Но чтобы кто-то из знакомых умер... это было слишком. — Как он умер? — спросил Тимоти, ёжик с третьей парты. Мисс Кошка посмотрела на него, потом на класс, потом снова в окно. — Его убили, — сказала она. — Кто? — спросил кто-то с задних парт. — Полиция ищет. Пока не нашли. Дети переглянулись. Найдут. Полиция всегда находит. Так говорили взрослые. Но почему-то сейчас мисс Кошка говорила это так, будто сама не верила. — Я хочу, чтобы вы знали, — мисс Кошка обвела класс взглядом, — что этот мальчик был маленьким. Совсем маленьким. Ему было четыре года. Он гулял один, недалеко от дома, и кто-то его забрал. Убил. И оставил в лесу. — Зачем? — спросил Утя. — Зачем его убивать? Он же ничего не сделал. — Не знаю, — честно ответила учительница. — Не знаю, зачем убивают детей. Наверное, потому что есть злые люди. Или не люди. Которые хотят делать больно. — А его найдут? — спросила Лили, вытирая слёзы. — Того, кто это сделал? — Найдут, — твёрдо сказала мисс Кошка. — Шериф обещал. — Шериф много чего обещает, — буркнул Тимоти. Но тихо, чтобы никто не услышал. Мисс Кошка хотела сказать ещё что-то, но передумала. Она вышла к доске, взяла мел и написала крупными буквами: «Беляш. 4 года. Мы помним». — Сегодня мы не будем проходить новую тему, — сказала она. — Мы будем рисовать. Каждый нарисует то, что считает важным. Для Беляша. Дети взяли карандаши и краски. Кто-то рисовал цветы, кто-то — солнце, кто-то — лес, в котором он потерялся. А Додо, который сидел у окна, нарисовал портал. Из портала выходила женщина в розовом. С ножом. Додо знал, кто это. Но молчал. Мисс Кошка ходила между рядами, смотрела на рисунки, иногда кивала, иногда просто проходила мимо. У доски, на белом фоне, чернели буквы имени мальчика, который никогда уже не сядет за парту. — Мисс Кошка, — позвал её Утя. — А вы боитесь? — Чего? — спросила она. — Что убьют кого-то из нас? Мисс Кошка долго молчала. Потом тихо сказала: — Боюсь. Каждый день. Но я верю, что полиция справится. И что зло будет наказано. — А если не справится? — спросил Тимоти. — Тогда мы будем защищать себя сами. Кто-то засмеялся — нервно, неуверенно. Кто-то заплакал — уже не скрываясь. Лили вышла к доске и нарисовала рядом с именем Беляша маленького ангела с крыльями. — Теперь он на небе, — сказала она. — Там его никто не тронет. Мисс Кошка обняла её и сказала: — Надеюсь. Очень надеюсь. Прозвенел звонок. Урок закончился. Дети высыпали в коридор, но смеялись уже не так громко, как обычно. Они не знали, что такое смерть. Но сегодня они узнали, что она близко. Очень близко. Где-то в лесу, у заброшенной хибары, снег всё ещё был красным. А в городе, на стене школы, кто-то написал мелом: «Беляш, прости». Имя стёр дождь. Но не прощение. В классе повисла тишина. Дети смотрели на вошедшего — высокого монстра в тёмно-синей форме, с погонами на плечах, на которых блестели две синие полосы и одна звезда. Он выглядел суровым, уставшим, но при этом каким-то... надёжным. Таким, кто не бросает дел на полпути. Ондин не стал дожидаться приглашения мисс Кошки. Подошёл к её столу, положил на край тяжёлую папку с жёлтой биркой «Экспертиза № 47/25» и сказал: — Материалы по делу Беляша. Заключение судмедэксперта, протоколы осмотра места происшествия, свидетельские показания. Всё, что есть на данный момент. Мисс Кошка взяла папку, заглянула внутрь и побледнела. Она не стала читать при детях — только кивнула и положила папку в портфель, подальше от чужих глаз. Один из детей — наглый, рыжий волчонок с задней парты — поднял лапу и спросил, даже не дождавшись разрешения: — А вы шериф? Вы главный в полиции? Я вас раньше не видел. У нас шериф Лабрадор есть, он по телевизору выступает. А вы кто? Ондин повернулся к нему. Его единственный глаз не злился — он вообще редко злился на детей. Только на взрослых. На тех, кто обижает детей. — Я не шериф, — сказал Ондин спокойно. — Я знаю, что раньше в BabyBus была одна полиция, где главный — Шериф Лабрадор. Он и сейчас есть, он начальник полиции для животных. Но теперь у нас есть вторая полиция — сильнее, серьёзнее. Это МВД. Министерство внутренних дел. — А что там, в МВД, все такие страшные, как вы? — спросил ещё кто-то. — Не страшные, — усмехнулся Ондин. — Просто у нас работа такая — ловить тех, кто делает страшные вещи. Он прошёлся между рядами, заложив руки за спину, как учитель на уроке. Дети следили за ним — кто с любопытством, кто с опаской. Даже Додо, который знал Ондина лично, смотрел на него с каким-то новым уважением. Никогда раньше он не видел дядю в таком образе — не как родственника, а как старшего офицера. — Я отношусь к старшему начальствующему составу, — продолжал Ондин. — Точнее, к старшим начальникам. В МВД есть своя иерархия. Кто-то командует взводом, кто-то — отделом, кто-то — целым управлением. — А вы кто? — спросил Утя, забыв поднять лапу. — Я — майор, — сказал Ондин. — Майор юстиции. Это примерно как в армии, только в полиции свои звания. — А кто главнее вас? — спросила Лили, которая сидела на первой парте и внимательно слушала. Ондин остановился у доски, повернулся к классу и начал перечислять, загибая пальцы: — Есть подполковник — это на ступень выше майора с двумя большими звездами. Есть полковник — ещё выше. А самый главный в МВД — генерал. Генерал-полковник. Он у нас Азгор, бывший король Подземелья, его все знают. — Как в армии? — спросил Утя. — Примерно как в армии, — кивнул Ондин. — В армии тоже есть генералы, полковники, майоры. Только у нас добавляется слово «полиции» или «юстиции». Например, не просто майор, а майор юстиции. Это потому что я работаю в следствии, в юстиции. У нас погоны синие, а у моей сестры, которая в криминальной полиции, — красные просветы. Он показал на свои погоны — две синие полосы, одна звезда. — У подполковника будет две звезды, у полковника — три. У генерала — звезды большие, их мало, но они много значат. — А вы кого-нибудь поймали? — спросил Тимоти, ёжик с третьей парты. — Ну, из злых дядей? Ондин посмотрел на него, потом перевёл взгляд на папку с экспертизой, лежащую на столе учительницы. — Поймаем. Того, кто убил Беляша, обязательно поймаем. В классе стало тихо. Даже самый наглый волчонок замолчал и уставился в парту. — А вы не боитесь? — тихо спросила Лили. — Злых людей? Они же могут... и вас... — Боюсь, — признался Ондин. — Но у нас закон. А закон сильнее любого злодея. Если не силой, так сроком возьмём. Он повернулся к учительнице. — Мисс Кошка, с вами всё ясно. Если будут вопросы — я в УМВД. Он вышел, не попрощавшись. Дети смотрели ему вслед. — Суровый, — прошептал кто-то. — Зато справедливый, — добавил другой. Мисс Кошка взяла в руки портфель с папкой, вздохнула и сказала: — А теперь продолжим урок. Достаём тетради. Тема сегодня — «Права и обязанности несовершеннолетних». И я хочу, чтобы вы запомнили одно: закон защищает вас. Но если вы нарушите закон — он защитит от вас других. Дети раскрыли тетради. За окном падал снег. А в папке, лежащей в портфеле учительницы, лежало заключение эксперта: «Смерть наступила в результате острой кровопотери, вызванной...» Ондин шагал по коридору школы, сжимая в кармане ключи от машины. В голове крутились детские лица — напуганные, доверчивые, ещё не знающие, каким жестоким бывает мир. Он думал о том, как объяснить детям, что зло иногда не наказывают. Что преступления остаются нераскрытыми. Что убийца четырёхлетнего Беляша, возможно, никогда не сядет на скамью подсудимых. — Но мы найдём тебя, — прошептал он. — Найдём. В окно школы светило зимнее солнце. Холодное, но яркое. Как надежда, которая умирает последней. Мисс Кошка вышла из класса на минуту — ей нужно было отойти в учительскую, подписать какие-то бумаги, оставив детей без присмотра буквально на пять минут. Пять минут, которых хватило, чтобы любопытство взяло верх над страхом и воспитанием. Первым к столу подкрался Утя. Он знал, что это нехорошо, знал, что нельзя трогать чужие вещи, но папка, которую принёс тот страшный майор, так и притягивала взгляд. На ней было написано «Экспертиза № 47/25», и Утя очень хотел узнать, что там внутри. Может, тайны? Может, секретные документы? Может, то, что взрослые скрывают? — Иди сюда, — позвал он шёпотом Лили и Тимоти. — Тут чего-то интересное. Лили не хотела подходить. Она вообще не любила нарушать правила. Но любопытство оказалось сильнее. Она подошла, встала рядом и заглянула через плечо Ути. Додо, который сидел за соседней партой, поднял голову. — Вы чего там? — спросил он. — Тсс! — Утя приложил палец к клюву. — Щас покажу. Он открыл папку. На первой странице были какие-то бумаги — протоколы, заключения, напечатанные мелким шрифтом. Утя пролистал их, не вникая в смысл. Ему нужны были картинки. Фотографии. То, что можно увидеть глазами, не читая скучных букв. Он нашёл их в середине папки. Три фотографии, скреплённые скрепкой, лежали между листами заключения судмедэксперта. На первой фотографии был стол. Старый, деревянный, покрытый тёмными пятнами. Сначала Утя не понял, что это за пятна. Потом понял. Кровь. На второй фотографии был Беляш. Голый. Совсем голый — без одежды, без белья, без ничего. Его белая шерсть была испачкана бурыми, почти чёрными разводами. Глаза открыты, смотрят в потолок, а во рту — запёкшаяся кровь. — Фу, — сказал Тимоти. — Почему он голый? Утя перевернул фотографию. На третьей был крупный план. Живот Беляша. Вспоротый. От груди до паха. Края раны были неровными, будто кто-то резал не ножом, а чем-то другим — может быть, когтями, может быть, нечеловеческим орудием. Внутри — пустота. Ни кишок, ни желудка, ничего. Только рёбра, позвоночник и тёмная, застывшая полость, в которой когда-то были органы. — Что это? — прошептала Лили. Она побледнела, даже её розовые щёчки стали белыми, как снег за окном. — Он... он голый? А что с его животом? Утя быстро закрыл папку, положил её обратно на стол и отступил на шаг. — Не знаю, — сказал он. — Не знаю, Лили. — Я видел, — тихо сказал Тимоти. — У него живот разрезан. И внутри... внутри ничего нет. — Откуда ты знаешь? — спросил Додо, подходя ближе. Он не смотрел на фотографии, но уже догадался. — Я увидел. — Зачем вы полезли? — Додо посмотрел на Утю, на Лили, на Тимоти. — Зачем вы смотрели? Это не наше дело. Это полицейские документы. Их нельзя трогать. — А если там правда? — спросил Утя. — Если взрослые врут? Если Беляша убили не так, как говорят? — А какая разница? — Додо повысил голос. — Он мёртв. Мёртв. И мы ничего не можем изменить. В классе повисла тишина. Дети молчали. Даже самые шумные и непослушные молчали, глядя на закрытую папку, лежащую на столе учительницы. — Я не хочу больше смотреть, — сказала Лили, и её голос дрожал. — И не хочу знать. — А я хочу, — сказал Тимоти. — Я хочу знать, кто это сделал. И почему. И за что. — За что? — переспросил Утя. — Ему было четыре года. Четыре. Он ничего не сделал. — Иногда убивают просто так, — тихо сказал Додо. — Потому что могут. Потому что сил хватает. Потому что души нет. Он сел за парту и уставился в окно. За стеклом падал снег — крупный, белый, красивый. Беляш больше никогда не увидит снега. Он лежит на столе в морге, голый, со вспоротым животом и пустотой внутри. Вошла мисс Кошка. Она заметила переполох, заметила бледные лица, заметила, что папка переложена с места на место. — Кто трогал? — спросила она строго. Дети молчали. — Я спросила — кто трогал папку? — Я, — сказал Утя, поднимая голову. — Я открыл. И все смотрели. Мисс Кошка закрыла лицо руками. Ей хотелось плакать, но она держалась. — Зачем? — спросила она. — Зачем вы это сделали? — Мы хотели знать правду, — сказал Тимоти. — Правду? — мисс Кошка опустила руки. — Правда в том, что ребёнка убили. Жестоко, зверски, бессмысленно. Правда в том, что его мать никогда больше не увидит его живым. Правда в том, что вы теперь будете помнить эти фотографии всю жизнь. Зачем вам это? Дети молчали. — Идите по местам, — устало сказала учительница. — Урок продолжается. И больше никогда не трогайте чужие вещи. Лили заплакала — тихо, уткнувшись в парту. Утя сидел бледный, сжав кулаки. Тимоти смотрел в окно и думал о том, что мир несправедлив. А Додо просто сидел и слушал, как капает вода из крана в учительской. На столе, в закрытой папке, лежали фотографии. Беляш на них уже ничего не чувствовал. Он был мёртв. Но дети, которые увидели его голого, вспоротого, пустого внутри, теперь будут чувствовать эту боль всегда. Даже когда вырастут. Даже когда забудут его имя. Даже когда поверят, что мир снова стал добрым. Он не станет. Никогда. — У нас часто стали умирать дети, — сказала мисс Кошка, глядя в окно на падающий снег. Её голос был тихим, усталым, почти безжизненным. Она стояла у подоконника, прижимая к груди папку с фотографиями, которые дети не должны были увидеть, но увидели. Ей хотелось закрыть глаза и не открывать их до тех пор, пока весь этот кошмар не закончится. Но кошмар не заканчивался. Дети сидели за партами, притихшие, бледные, напуганные. Даже самые отчаянные хулиганы, которые обычно кидались бумажками и шептались на уроках, сейчас молчали и смотрели на свою учительницу. В классе было слышно только тиканье часов на стене и редкое потрескивание батарей отопления. — Буллита не считай, — добавила она после паузы. — Он взрослый был. Совершеннолетний. Хотя тоже жертва... Она замолчала, вспоминая то дело. Буллит — пёс-питбуль, которого нашли мёртвым в его собственной квартире с ножевыми ранениями. Тогда долго спорили — самоубийство или убийство. Два ножа, крики, Конь-бомж, оказавшийся на месте смерти слишком вовремя. Дело до сих пор не закрыто, и никто не знает, кто убил Буллита. Но он был взрослым. А она говорила о детях. — Беляш, — начала перечислять мисс Кошка, загибая пальцы. — Четыре года. Хэнк — семь. Волчонок из третьего подъезда — тот, которого подростки избили до переломов, он ещё в больнице. Додо прыгал с крыши, но выжил — спасибо зелью Альфис. Азриэль в больнице, у него опухоль, никто не знает, выживет или нет. КиКи сбила машина, его воскресил бог грома, но это чудо, а не закономерность. — А те, кого не возвращают, — тихо сказал Утя. — Те, кто остаются там, в лесу, в доме, на столе... — Не надо, — перебила Лили, закрывая уши лапками. — Не надо, пожалуйста. — Надо, — сказал Тимоти. — Мы должны знать. Мы должны помнить. — Зачем? — спросила Лили сквозь слёзы. — Зачем нам помнить, как умирают дети? Мы же сами дети. Мы и так боимся. — Затем, чтобы не забывать, что мир опасен, — ответил Тимоти. — Чтобы быть осторожными. Чтобы не ходить одним в лес. Чтобы не разговаривать с незнакомцами. Чтобы... — Чтобы что? — перебил Додо. — Чтобы нас не убили? Разве это помогает? Беляш был во дворе своего дома. Хэнк — в гостях у друга. КиКи переходил дорогу на зелёный свет. Мы ничего не можем изменить. — Можем, — сказал Утя. — Мы можем стать сильнее. Научиться драться. Защищать себя. — Вы дети, — устало сказала мисс Кошка. — Вы не должны драться. Вы должны играть, учиться, мечтать. Это взрослые должны вас защищать. — А если взрослые не справляются? — спросил Тимоти. Мисс Кошка не ответила. Она подошла к доске, взяла мел и написала пять имён: Беляш, Хэнк, КиКи, Додо, Азриэль. Над ними — вопрос: «Почему?» — Это вы мне скажете, — сказала она, поворачиваясь к классу. — Почему умирают дети? Почему именно они? Что в них такого, что взрослые убийцы выбирают их? — Они слабые, — сказал Утя. — Маленькие. Не могут защититься. — Они доверчивые, — добавила Лили. — Верят, что если взрослый улыбается — он добрый. — Они беззащитные, — сказал Додо. — И это привлекает тех, кто любит власть. — Или тех, у кого нет власти над другими взрослыми, — предположил Тимоти. Мисс Кошка кивнула. Она записала на доске под именами: «слабость», «доверчивость», «беззащитность». Потом посмотрела на класс. — И что нам с этим делать? — Защищать друг друга, — сказал Додо. — Не оставлять младших одних. Если видишь, что кто-то обижает маленького — вмешаться. Позвать взрослых. Позвонить в полицию. — А если полиция не успеет? — спросил Утя. — Тогда самим, — ответил Тимоти. — Как умеем. Мисс Кошка вздохнула. — Вы не должны драться, — повторила она. — Вы — дети. — Но иногда взрослые не приходят, — тихо сказала Лили. — Иногда они приходят слишком поздно. На доске остались имена. Беляш, Хэнк, КиКи, Додо, Азриэль. И вопрос без ответа. За окном всё так же падал снег. Белый, чистый — ложный. Где-то в морге лежало тело четырёхлетнего крольчонка со вспоротым животом. Где-то в больнице — волчонок со сломанной ногой. Где-то в другом мире врачи боролись за жизнь Азриэля. А здесь, в школе, сидели дети, которые поняли: мир небезопасен. И никто, даже взрослые, даже полиция, даже боги, не могут гарантировать им защиту. — Запомните их имена, — сказала мисс Кошка. — Помните тех, кого с нами нет. И делайте всё, чтобы этот список не пополнялся. Она стёрла с доски вопрос «Почему?» и написала «Как?» — Как нам жить дальше, зная, что в любой момент может прийти смерть? — Как все, — ответил Додо. — Жить. Дышать. Смеяться. И не бояться. Потому что если бояться — жизнь закончится раньше, чем мы умрём. Мисс Кошка посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом и кивнула. — Хороший ответ, — сказала она. — Поставьте себе в дневник пятёрку. Прозвенел звонок. Урок закончился. Дети вышли в коридор, но смеялись уже не так громко, как раньше. А мисс Кошка осталась в классе одна, закрыла папку с фотографиями, убрала её в портфель и заплакала. Потому что нет ответа на вопрос «почему». И никогда не будет.