Последний звонок

Закрываю глаза, и я — там Моя комната, огромная как океан И нет мысли, что дело идет к зиме Ветер июльских ночей — во мне. Мои волосы были гуще, Не давали уснуть вопросы, Не хотелось быть распущенной, А хотелось косы. а хотелось косы.

За плечо теребят, говорят конечная,

а мне

на конечной тоже делать нечего, я жду, когда заберет меня доверчивую папа с качелей под вечер темно. всех детей разобрали давно

Антон сидел на крыше. Лёгкий ветер играет с его волосами, слегка растрёпывая их. Вдали виднелись проезжающие машины и идущие люди. Там кипела жизнь. Жизнь, с ярким меняющимся цветом света очередного клуба, с протяжным звоном стукнувшихся бутылок, гогота от пошлых шуток. Жизнь, с макушкой тёмных волос на плече, с приятным теплом на языке от чая и разговоров, контрастирующих с горечью сигареты. Жизнь, за бумагами, компьютерным монитором, с горьким кофе, едкими духами и дорогими изделиями из кожи, которые натирали хуже дешёвки и кожу, и душу. А Антон всё смотрел. Всё наблюдал за протекающей жизнью людей, как за волнами в море. Все разные, разной высоты и ширины, тихие и шумные. Кто-то ещё с рождения был поглащен этой средой. Потому город как город. Кто-то также, как и он, выбрался из посёлка, но веселился по полной. Довольствовался разнообразием городских клубов, находил друзей и вообще: — Жизнь одна и её нужно проживать по полной! Что в старости рассказывать будешь? А ты доживи до старости не полежав в центре лечения онкологии и прочих прелестей лечения последствий бурной молодости. Почему-то над этой фразой чудились оскалы, громкие голоса, прокуренная одежда и валяющаяся банка пива рядом с кроватью. Вот ты встаешь, разлепляешь налитые свинцом веки, на телефоне пропущенные от родителей и их недовольные сообщения. Или вообще ничего, ни с начала переезда, ни до самой смерти. Пинаешь эту банку, попутно нашёптывая полуматы, полупроклятия и смотришь в холодильник на повешенную мышь. Тоже самостоятельная. На учёбу забилось ещё после прошлой сессии, а в почтовом лежит бумажка об отчислении. Ну и хрен с ней. Со всем. Антон поморщился. Безусловно, жизнь не дальше тридцати сантиметров от книги тоже казалась не совсем привлекательной. Хотя за книгами посидеть Антон любил. Да и из-за толстой оправой очков его можно отнести (и относили) ко второму варианту, но нет. Петров и в клуб ходил, и коньяк домашний попробовал (дрянь редкостная конечно), и курил. Даже сейчас, вот слева лежит пачка, а рядом зажигалка, на которой выведены золотистой краской узоры. Он это, кажется, пол года назад сделал? Счёт времени путался. Настолько бы динамичная жизнь тут не была, в ней легко утонуть, сам не поймёшь, как пойдёт кучу времени и вот, жизнь уже плывёт мимо тебя. А ты лишь зритель, уже выжитый, потому прикасаться к чему-то живому кажется кощунством. Ты слишком выжит для чего-то нового. Антон вдохнул. Не сказать, что посёлок так и манил обратно, хотя будь возможность, он бы, может, и остался. Но сейчас перебитые и перекошенные лица гопников, их же мерзкие голоса и смех; нахмуренные лбы пожилых людей, голоса, словно по горлу провели наждачкой, мужиков; пустые глаза и волосы с колтунами в небрежном пучке, запах алкоголя женщин. И в принципе витающая в воздухе безнадёжность отдавала неприятной горечью. Там тебя не изживают, там уже так, а ты просто сливаешься. Впитываешь в себя это. Дышишь, трогаешь, живёшь этим. Но Антон помнил ещё кое-что. Строгий взгляд, язвительные словечки и острую улыбку Кати. И её же тяжёлую руку. Но совсем тихую, почти незаметную заботу. Возможно, она ещё долго за своим ядом будет прятать сладостный мёд своей нежности. И запах всегда от неё каких-то тяжёлых духов. Сначала, видимо, мамины, а потом уже и сама обзавелась. На это неоднократно жаловались, но разве Кате есть до этого дело? Дело до мнений людей, у которых в глазах ничего: ни мыслей, ни устоявшегося мнения. Она была одна из первых, кто горел мыслью уехать отсюда. А может ещё и с рождения неосознанно все хотят уехать, сбежать. Тёплая улыбка, запах выпечки и трав, звук скрипки и мяуканье (которое Антону снилось в кошмарах) кота Полины. Её голубые глаза, которые всегда смотрели с тихим пониманием. Сколько бы не строился образ красивой и утончённой девушки, это фальш. Фальш построенный годами, но внутри всё другое. Не идеальное, не логичное, не холодное, а простое, живое. Утренний растерянный и немного злой взгляд, взлохмаченные до женского ужаса волосы. Но так она смотрелась лучше, даже если не сравнивать с исходными образом, который она держит для всех. В этом они, возможно, похожи. Бесконечный оптимизм и гогот Бяши. Его эмоции были как яркие пятна краски, но они не мешали, не портили картину. Нет, дополняли, чем-то странным, своеобразным, но с этим как-будто лучше, понятнее. И Ромку. Простого Ромку. Вспыльчивого. Но родного, до боли родного. Разбитые костяшки, которые Антон, под хмурые брови и недовольный взгляд, обрабатывал. С мимолётной нежностью заклеивал пластырями особенно сильно побитые. Запах сигарет и сами они, которые Рома постоянно у него забывал. А Антон бережно хранил, даже когда мать увидела, выбил права на возвращение. Знал, с деньгами у них худо. Также провонявшая куртка, которую Ромка с отведенным взглядом и бормотанием: — И так как труп ходячий... С концами окоченеть решил. Отдавал, а Антон закутывался и был похож на кота. Не хитрого, довольного, каким его описывали при повседневной жизни, а спокойным, с найденным уютом для себя и с нескрываем желанием окунуться(окутаться) в это с ног до головы. Даже если куртка была тонкой и не грела вообще, Антону было тепло. Его шутки. Порой до боли в животе смешные, до красноты пошлые и просто невыносимые. Но Антон и помнил его глаза. С горечью, болью перед его уездом. Петров старался на него не смотреть, боялся передумать и остаться. Невыносимо видеть в постоянно озорных глазах всю густую тину следующего этапа жизни. Может, лучше бы и остался. Это был один из немногих раз, когда Рома обнял его так крепко, что казалось рёбра сломает. Антон и не против. Рома до хруста этих же костей рёбер не хотел отпускать. Да, они будут видеться, но он не хочет отпускать то, что висело в воздухе все школьные годы. То, что горело душу, являясь небольшим приросшим кусочком к сердцу. Но оттого не маловажный. Но было хрупким и, казалось, расстояние не выдержит. А сейчас, на вокзале, под шум поездов и голоса людей ему нужно было отпустить его, и это чувство, и, возможно, окончательно надломить часть себя. Рома уткнулся носом ему в плечо. Придурок, выше его. Вдыхая такой привычный запах, от которого нужно будет ещё отвыкать. Старые книги, чёрный чай, этот взгляд, он. Рома поджал губы, и Антон почувствовал мокрую каплю на его футболке. Одну. И до боли закусил губу. Минутная слабость, которая для Ромы была роскошью, но сейчас от него буквально насильно отдирали кусочек души, оставляя рану с ноющей болью, которая будет напоминать каждый день. Рома отпустил. Сейчас это казалось чем-то отдалённым. Воспоминания как на старой кинопленке, выцветшие, изжившие и вызвали только тоску из-за факта наличия. Антон согнул ноги в коленях и прижал к груди, совсем немного спало теплее, но Петрову до этого не было дело. Он чувствовал себя в своеобразном вакууме, где чувства не имели возможности полноценно дойти, а с чувствами и краски воспоминаний. Антон поднял телефон, включил. На разбитом экране виделись цифры знакомого номера телефона. С того момента они не говорили ни разу. Не смогли. Образ самостоятельно занятых людей с отдельной жизнью и старых приятелей играть бы не смогли. Потому и присекли любой контакт внегласно. Но Антон нарушит. С Ромой раньше он часто что-то нарушал, лез на запретное. Подносит телефон к уху, гудки. — Алло? Немного хрипловатый, но оттого все ещё родной голос послышался на том конце телефона. Антон не мог не вымолвить ни слова, сжав в кулак ладонь свободной руки и слушая тихое шуршание плохой связи. — Алле? — Нетерпеливо повторили. Антон собрался, но его зватило на сиплое: — Привет, Ром... — На там конце ни звука. Антону хотелось представить, как поднялись выразительные тёмные брови, как пальцы со красноватыми костяшками и мелкими шрамами крепче сжали телефон. Как шум телефона душил и оглушал. — Зачем... Зачем ты звонишь? — Сквозило безразличием, но Антон знал, это не так. — Как ты? — Простые два слова дались с трудом, хотелось просто послушать чужой голос. Взрослый, но все ещё родной. — Серьёзно? Спустя столько времени? — Рома злился, от всего и ничего сразу. Просто не знает, теряется. А Антон и не собирается ничего объяснять. Возможно, эгоистично. Плевать. — Просто... Просто расскажи, как ты, Ром. — Тихо просит Антон. Интересно все же, насколько он поменялся. Стилем, речью, внешностью. Да всем. Антон бы хотел узнать всё, но сейчас только протяжно вздыхает, будто смог бы почувствовать снова этот едкий сигаретный дым. — Поступил на мента... Как и хотел. Костя со мной работает. — Рома не знал почему начал, почему просто не сбросил, не послал, не забыл. Как будто он может хоть на день забыть о нём... — Полька с Катькой приезжали недавно, как будто тут и не жили. Прижились в городах своих... Вряд ли Рома по настоящему злился или негодовал на подруг. Да можно сказать на всех. Все разъехались, но у них своя жизнь и протестовать не мог. И не собирался. Он был искренне рад видеть Смирнову в дорогой шубе, едкими духами от которых в носу кололо и с тем же едким взглядом зелёных глаз. Лишь коса осталась привычной. Он был рад видеть ту же Полину в, наверняка, дорогом пальто, шарфом бордового цвета и нежной помадой. Ей только футляр для скрипки дай и вот снова Морозова со своей глупой шапкой с помпоном. И Рома правда пытался убедить себя, что не пытался высмотреть белесую макушку позади. — Тох, правда, зачем звонишь? — И Рома проговорил эти злосчастные два слова, смысл которых крутились ещё до того как Антон уехал. — Ты приедешь? Рома хотел прикусить язык, если не откусить совсем. Частично в словах перемешалось тоска, горечь, беспомощность, вина, злость, одиночество. Всё сплелось в одно вопросительное предложение. Чувства, которые Рома упорно отрицал, замораживал, избегал нахлынули. Да так, что голова гудела, а ноги обмякли. Все силы уходили на то, чтобы справиться с эмоциями, на физические потребности просто не хватает. — Нет, — «Прости» так и осталось на языке, ни к чему оно. Зубы сводило от слов, которые казались отчаянным вздохом перед погружением в глубину океана. — Ром, спасибо тебе... За всё. — Антон поджал губы, каждое слово отдавало острием в глотку. И с каждым новым плечи поднимались всё интенсивнее. — Я... — Люблю, — Благодарен тебе. — И в правду благодарен. За воспоминания, за возможность чувствовать жизнь. Рома ею был. Не смотря на наличие очков взгляд расфокусировался. И Антону, если честно, не хотелось сейчас видеть этот мир. Мир, который был пропитан его ненавистью. Или отчаянием. Неопределённость, усталость, ноющие сердце. Совокупность всех чувств и продолжительное накопление их в себе довело до ручки. Заставило Антона треснуть. Выжечь блеск в глазах. — Тох, — Рома чувствовал, что-то случилось. Или случится. Особенно после тихого всхлипа с того конца. Будто Антон сейчас какую-то глупость. Он часто чудит. И сейчас... Но сейчас все чувствуется так безнадёжно. — Прости! Гудки. Тишина. Рома просто стоит. Смотрит на старый домашний ковёр. Не понимает. За что конкретно извиняется? Антон сбрасывает звонок, откидывая телефон в сторону. По щеке катится предательская слеза. Обжигает кожу. Сейчас, кажется, все чувства обострились, хотелось поскорее избавиться. Выскребать их руками до сломанных ногтей и окровавленных пальцев. Сердце бешено колотилось, Антон не мог перестать хвататься за кислород, как будто его душит что-то. А может, и свои же эмоции и действия. Петров подскочил, его затрясло. Хуевая была идея. Ну зачем, блять? Совсем голова поплыла. Фитиль агрессии к себе зажёгся. Любые эмоции стали невыносимы. Зажмурившись он шагнул. Вот и всё. Антон ни сейчас, ни потом не узнает, что вслед своей жизни ушла и Ромина. Не увидит зрачки утерявшие блеск жизни после громкого заголовка по каналу старенького телевизора. И если раньше Рома морщился при виде зелёных глаз и белесых в совокупности, то сейчас не отрывал взгляд пытаясь найти хоть что-то знакомое в чертах лиц других людей.

Мое время куда-то спешит, Утекает сквозь пальцы, Все бежит, все меняется. Только не мы. Нам нельзя, понимаешь, нельзя расставаться. Только не мы Даже если исчезнут все звуки И слова превратятся в тишину Держи мои руки, Засыпай и я тоже усну

За плечо теребят, говорят конечная, а мне на конечной тоже делать нечего, я жду, когда заберет меня доверчивую папа с качелей под вечер темно. всех детей разобрали давно.