Может так?

Я до сих пор помню тот день. Не потому что он был особенным — он был самым обычным, серым, ноябрьским. А потому что именно в тот день я впервые увидел его улыбку. Моё тело среагировало раньше, чем разум успел осознать происходящее. По спине пробежал холод, тот самый, животный, первобытный холод, который заставляет шерсть на загривке вставать дыбом, а сердце — срываться в галоп. Ладони вспотели. Дыхание перехватило. Я стоял на обочине, приросший к асфальту, и смотрел, как он медленно, почти лениво выкатывается из-за поворота. McLaren P1. Он не ехал — он тек. Расплавленным серебром, жидкой ртутью, кошмаром, которому почему-то придали форму гиперкара. Его корпус — низкий, хищный, с раздутыми арками и чёрными провалами воздухозаборников — был прекрасен до тошноты. Но не это заставило меня замереть. Улыбка. Его улыбка до самых фар. Передний бампер изгибался в постоянной, неизменной, вечной усмешке. Не агрессивной. Не злой. Безумной. Так улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты. Так улыбаются те, кто уже переступил черту и не собирается возвращаться. Фары — узкие, раскосые, светящиеся холодным LED-светом — смотрели на мир с выражением абсолютного, всепоглощающего безумия. Окружающие чувствовали это сразу. Я видел, как люди на тротуаре инстинктивно отшатывались, хотя P1 был в добрых двадцати метрах от них. Как водители в соседних рядах вжимались в сиденья. Как женщина с коляской перекрестилась и ускорила шаг. Одно его присутствие вызывало дикую, иррациональную тревожность — ту самую, что заставляет кровь стынуть, а мысли путаться. Тревожность, проникающую под кожу, в кости, в саму душу. Я до сих пор помню, как люди не выдерживали и сбрасывались с высоких обрывов. Три случая за последние два года. Трое — успешных, здоровых, благополучных мужчин — после встречи с P1 на пустынной дороге у побережья вышли из своих машин, подошли к краю обрыва и шагнули вниз. Без крика. Без колебаний. С застывшим страхом, шоком и абсолютной потерянностью на лицах. Полиция списала на совпадения. На «внезапные психотические эпизоды». На «массовое помешательство». Но я знал правду. Я всегда знал. И одновременно странно и хорошо, что на меня ничего не действует. Я стоял там, на обочине, впитывая его присутствие каждой клеткой, и чувствовал... ничего. Только холодное, отстранённое любопытство. Только тихое, глубокое отвращение. Только неприязнь, густую, как смола, но лишённую страха. Он смотрел на меня — я чувствовал его взгляд, хотя стёкла были тонированы в ноль, — и я смотрел в ответ. Без дрожи. Без паники. Без желания шагнуть в пропасть. Никому неизвестно, как этому безумцу удалось уйти от прежнего владельца. Ходили слухи — грязные, тёмные, передаваемые шёпотом на закрытых форумах. Говорили, что владелец, нефтяной магнат с Ближнего Востока, однажды вышел из гаража и больше не вернулся. Что камеры наблюдения зафиксировали, как P1 самостоятельно выехал на подъездную дорожку и скрылся в ночи. Что полиция трёх стран искала его, но он словно растворялся в воздухе, появляясь то здесь, то там — всегда с улыбкой, всегда с новыми жертвами, всегда безнаказанный. Без каких-либо проблем. Без погонь. Без единой царапины на серебряном корпусе. Он всегда улыбается. Его улыбка вечная, как само безумие. Она не гаснет, не меняется, не дрожит в зависимости от освещения или угла обзора. Она — константа. Единственная константа в этом меняющемся, crumbling мире. И в этой улыбке — всё его существо. Он прекрасный мастер запугивать и наносить внутренние увечья, никак не соприкасаясь. Ему не нужно касаться тебя манипуляторами, не нужно хватать, кусать, вонзать занозы. Он просто смотрит. И ты ломаешься изнутри, как стекло под давлением звуковой волны. Меня часто спрашивают — как я уживаюсь, находясь рядом с ним? Вопрос закономерный. Я — единственный, кто добровольно садится в его салон. Единственный, кто проводит с ним часы, дни, ночи. Единственный, кто спит на пассажирском сиденье, пока он несётся сквозь тьму, и просыпается — живым, невредимым, целым. Ответ мне неизвестен. Я никогда не узнаю. Я подозреваю, что это подобно проклятию. Какому-то извращённому, неестественному иммунитету, дарованному не богом, а кем-то — или чем-то — с совершенно иными намерениями. Я чувствовал к нему неприязнь и отвращение с первой секунды, с первого взгляда, с первой его безумной улыбки, отражённой в витрине. Но я не мог — и не могу — чувствовать к нему страх. Страх просто не приходит. Его место занято чем-то другим. Чем-то, чему я не могу подобрать названия. Сейчас мне всё равно. Это пришло не сразу — апатия, безразличие, принятие. Месяцы, проведённые в его обществе, стёрли острые углы моих эмоций. Осталась только тупая, ноющая пустота. И странный, необъяснимый комфорт. А ему с самого начала было безразлично. Вот что интересно. Вот что не даёт мне покоя в редкие минуты, когда я вообще способен о чём-то думать. P1 никогда не негодовал, почему я с ним. Никогда не спрашивал, почему я, ненавидя его каждой клеткой души, продолжаю возвращаться. Почему открываю дверь. Почему сажусь внутрь. Почему кладу руки на руль, которого нет — потому что он ведёт сам. Почему остаюсь. Он никогда не задавал ни единого вопроса о моём, практически постоянном, присутствии. Просто принимал его. Как должное. Как часть пейзажа. Как неизбежность. Я никогда его не пойму. Оказалось, что владелец был первым на счету — тем нефтяным магнатом, — кто покончил с собой. Но не с обрыва. Не под его безмолвным, улыбающимся давлением. Владелец застрелился. Пистолет. Висок. В запертом гараже, где P1 простоял три дня рядом с остывающим телом, прежде чем их нашли. Вскрытие показало: мужчина был абсолютно здоров психически. Никаких депрессий. Никаких суицидальных наклонностей. Никаких проблем — ни финансовых, ни семейных, ни личных. Просто однажды он вошёл в гараж с пистолетом в руке, сел напротив улыбающегося серебряного зверя и нажал на курок. Я думаю об этом иногда. Когда ночь особенно темна. Когда его улыбка отражается в мокром асфальте. Когда тишина в салоне становится такой глубокой, что я слышу собственное сердцебиение. Я думаю, что возможно, я уже мёртв. Возможно, я умер в тот самый первый день, на обочине, и всё, что происходит сейчас — это просто затянувшаяся агония мозга. Возможно, он убил меня так же, как убил того магната, как убил тех троих на обрыве — медленно, незаметно, изнутри. Просто я ещё не заметил. Просто моё тело ещё двигается. А возможно... возможно, я единственный, кого он выбрал не для смерти. Возможно, в его безумной, вечной улыбке есть что-то, что нуждается в свидетеле. В том, кто видит. В том, кто помнит. В том, кто останется, когда все остальные уйдут — в пропасть, в петлю, в дуло пистолета. Я не знаю. Я никогда не узнаю. И мне всё равно. P1 улыбается мне из темноты гаража. Его фары — два холодных, безумных зрачка. Я протягиваю руку и касаюсь серебряного капота. Металл тёплый. Живой. Дышащий. — Поехали, — говорю я. И мы едем. В ночь. В пустоту. В никуда. Вдвоём. Проклятый и проклятие. Свидетель и безумец. Человек, который не может бояться, и машина, которая не может не улыбаться.