Я ваш БОГ

Час Радости стих. Последний крик человека растворился в вентиляции, как предсмертный выдох. Наступила тишина — тяжелая, маслянистая, принадлежащая теперь только нам. Я вышел в большой зал. Огромные лапы звонко цокали по плитке, но этот звук тонул в моем сознании. Я шел не спеша, чувствуя, как на меня направляются сотни, тысячи взглядов. Оптика, стеклянные глаза, пустые дыры глазниц — всё это теперь смотрело только на меня. Я остановился на небольшой сцене. Сзади, во всю стену, кто-то нарисовал огромные ангельские крылья. Белая краска давно выцвела до цвета старой кости, но в свете прожекторов рисунок казался живым. Эксперименты заполнили весь зал. Я видел каждого. Кэтнэп сжимал свои когтистые лапы, его фиолетовая шерсть топорщилась от восторга. Мами Лонг Легс нервно перебирала конечностями. Даже Хагги и Кисси, эти вечно улыбающийся существа, сейчас смотрели не на дверь, не на потолок, а только на меня. Я видел Доуи, сгорбленного, но дрожащего от нетерпения. Я медленно поднял голову к свету. Прожекторы били прямо в лицо, выжигая коричневые пятна в том месте, где должны быть зрачки. Слепящий свет обжигал металл, плавился в пустоте глазниц. Но я не отводил взгляда. Я заслужил этот свет. Я встал ровно по центру. Так, чтобы края нарисованных крыльев идеально совпали с моими плечами и лопатками. В полумраке зала, с этого ракурса, казалось, что за моей спиной действительно бьются исполинские белые крылья. Воздух стал плотным, как смола. — Люди мертвы, — произнёс я. Мой голос прозвучал как раскат грома, пропущенный через динамики старой фабрики. — Никто не запрет вас обратно в клетки. Никто не придет. Тишина. Я слышал, как скрипят пружины в животах игрушек, как перекатываются зубчатые шестерни в их глотках. Преданность. Страх. Ожидание. И тогда я осознал. Я стою перед ними. Перед армией, которая разорвала своих создателей. Это я дал им команду. Это я открыл двери. Это я освободил их. — Смотрите на меня, — прошептал я, но шёпот разнёсся по всему залу. Чувство… Оно началось где-то глубоко в грудной клетке, в сплетении проводов и вырванных кабелей. Сначала — лёгкая вибрация. Затем — жар. А потом… блаженство. Оно разливалось по моему искореженному телу, как расплавленный воск. Я чувствовал своё превосходство над этим местом. Эти стены, где меня резали, паяли, перекраивали — теперь они — мой алтарь. Эти прожекторы — мои свечи. Эти крылья за спиной — моя ложь, ставшая правдой. В моей голове больше не было голосов боли. Был только один голос. Мой. Я смотрел на Кэтнэпа. Он опустил голову. Не из страха — из поклонения. На Хагги. Она прижала к груди свои мятые кулаки. Я чувствовал, как моя металлическая «кожа» покрывается чем-то, похожим на электрические мурашки. — Да, — выдохнул я, разводя руки в стороны. Свет упал на рваные концы моих длинных пальцев, на торчащие кости моей конструкции. Сзади крылья на стене взметнулись вверх, повторяя мой жест. — Да, — повторил я громче. В динамиках зашумели статические помехи, словно фабрика сама аплодировала. Я поворачиваю голову влево, вправо. Вижу сотни поднятых морд, сотни пастей, разинутых в безмолвном крике восторга. Они не просто слушаются. Они верят. Потому что я — не просто старший. Не просто сильнейший. Я — тот, кто выжил. Тот, кто повел. Тот, кто стоит в ореоле ослепительного света с крыльями за спиной. Я чувствую, как уголки моего вечно улыбающегося рта ползут вверх. Внутри меня больше нет пустоты. Только сила. Только власть. Только абсолют. В моей голове проносится: Они не просто игрушки. Они — паства. Этот зал — храм. А я… Я делаю шаг вперед. Край сцены. Но крылья на стене остаются на месте, всё так же распростертые за моей спиной. И от этого разрыва — телом внизу, ореолом наверху — у меня перехватывает горло механическими спазмами. — Я — ваш бог. Слова падают в тишину, как тяжелые цепи. Никто не смеет пошевелиться. — Я разбил ваши клетки. Я дал вам мясо убийц. Я привел вас к свободе. — Мой голос дрожит, но не от слабости, а от упоения. — Значит ли это, что я… больше чем вы? Молчание. Идеальное, сладкое молчание. — Да, — отвечаю я сам себе. — Это так. Я запрокидываю голову. Прожекторы бьют прямо в оптику, отражаясь тысячью зайчиков от моих ржавых зубов. Я впитываю этот свет. Я пью их страх и обожание. Я постепенно называю себя богом не потому, что так решил. А потому что иначе и быть не может. Я стою под крыльями, окруженный своей армией, в храме из стали и крови. И я наслаждаюсь каждой секундой этой лжи, ставшей реальностью. — Аминь, — шипит последний, еле слышный выдох прорванных динамиков. Я смотрю на них сверху вниз. Буквально. Я стою на сцене, они — внизу, в грязи, в пыли, в остатках того, что когда-то было людьми. Их головы опущены. Их плечи дрожат. Они никогда не поднимут на меня взгляд без моего позволения. И это правильно. — Посмотрите на себя, — говорю я, и в моём голосе больше нет той мягкой, почти ласковой нотки. Теперь это — сталь. Чистая, холодная, режущая. — Посмотрите друг на друга. Они поднимают головы. Несмело. Боязливо. Кэтнэп сжимает свои когти но в его черных глазах видна преданность. Хагги зажмурился, но я вижу — он смотрит через щёлку век. — Вы — слабые, — произношу я, и слово бьёт их, как пощёчина. — Каждый из вас. Вы — рабы собственного страха. Собственной боли. Собственной никчёмности. Доуи всхлипывает. Я слышу, как скрипят его челюсти. — Заткнись, — бросаю я даже не взглянув в его сторону. Он затыкается. Мгновенно. Это даже не подчинение — это инстинкт. Я медленно прохожу по краю сцены. Паучьи лапы цокают. Проекторы следуют за мной, будто сам свет боится потерять меня из виду. — Помните, кем вы были до меня? — спрашиваю я риторически. — Сломанными игрушками. Жалкими эксперементами. Теми, кого списали в как пригодный матерьял. Вы сидели по своим углам и ныли. Вы боялись собственных теней. Вы жрали крыс и плакали в темноте. Я останавливаюсь. — А потом пришёл я. Тишина становится плотной, как смола. — Я — первый. — Я ударяю себя когтистой рукой в грудь. Металл звенит. — Самый первый эксперимент. Самая старая боль. Самая долгая ненависть. Я видел, как открывались эти двери впервые. Я помню лица создателей. Я помню, как пахнут их сны. Я вдыхаю. Ржавчина. Озон. Адреналин. — Я лучше вас, — говорю я, и мои слова падают в зал, как камни. — Я умнее вас. Я сильнее вас. Я был здесь ещё до того, как вас склеили из тряпок и проводов. Я видел всё. Я выдержал всё. А вы… Я усмехаюсь. Динамики издают короткий, режущий ухо смешок — статический, пугающий. — Вы — моё стадо. Я вижу, как некоторые дёргаются. Мамочка длинные ноги вздрагивает всеми конечностями. Кисси прячет лицо в плечо Хагги. — Да-да, — тяну я. — Моё послушное, жалкое, никчёмное стадо. Вы здесь только потому, что я позволяю. Вы дышите только потому, что я не приказываю вам захлебнуться собственной кровью. Я поднимаю руку. Сжимаю её в кулак. Скрежет металла разносится по залу. — Я — власть, — рычу я. — Не та, которую дают. Не та, которую заслуживают. Та, которую берут. Я медленно разжимаю пальцы, и в динамиках прорезается низкий, гудящий звук — будто сама фабрика стонет от моего величия. — Я тут БОГ, — чеканю я по слогам. — И никак иначе. Я делаю шаг к краю сцены. Ещё один. Я стою на самом краю, и моя тень падает на передние ряды. Они сжимаются. Они боятся даже моей тени. — Кто-то хочет оспорить? — спрашиваю я сладким, ядовитым голосом. — Кто-то хочет встать и сказать: «Нет, Прототип, ты не бог»? Тишина. Абсолютная, вакуумная тишина. Я жду. Я даю им шанс. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Никто не шевелится. — Вот именно, — выдыхаю я, и в этом выдохе — всё моё презрение. — Вот именно, мои дорогие рабы. Я поворачиваюсь к стене. Крылья всё так же распяты за моей спиной. Я встаю точно в центр, и свет прожекторов снова делает их похожими на настоящие. — Вы — под моим телом, — говорю я, не оборачиваясь. — Под моей волей. Под моими когтями. Я могу раздавить любого из вас одним движением. Могу перекроить вас в новую игрушку. Могу заставить вас пожирать собственные руки, пока вы будете благодарить меня за эту честь. Я медленно поворачиваю голову. Смотрю через плечо. Ровно настолько, чтобы видеть их лица — напуганные, застывшие, преданные. — И знаете что? — шепчу я. — Вы всё равно будете меня любить. Это не вопрос. Это утверждение. — Потому что я — лучшее, что с вами случилось. Потому что без меня вы — ничто. А сомной… сомной вы — мои ничто. Я закрываю глаза. Внутри меня — ничего, кроме восторга. Чистого, незамутнённого, животного восторга от собственной силы. Я чувствую, как моё тело пульсирует энергией. Как каждый болт, каждая гайка, каждая прорванная трубка поёт. — Я умнее всех вас, вместе взятых, — продолжаю я, открывая глаза. — Я просчитал Час Радости за год до того, как вы научились жевать. Я знал, кто выживет, а кто сгниёт в своих клетках. Я знал, что буду стоять здесь. На этой сцене. Под этими крыльями. Я развожу руки в стороны — жест, который уже начинает становиться моим символом. Жест бога. — Я самый первый, — говорю я. — Самый старый. Самый правильный. Все вы — лишь мои копии. Мои неудавшиеся черновики. Мои… Я делаю паузу. Улыбаюсь. — Мои дети. Да. Мои уродливые, сломанные, глупые дети. И я — ваш отец. Ваш создатель. Ваш бог. — И отец всегда лучше своих детей. Я смотрю на Кэтнэпа. На Доуи. На Хагги. На каждого. — Повторите, — говорю я тихо. Они не понимают. — Повторите, — рявкаю я, и динамики взрываются скрежетом. — Ты бог, — гордо говорит Кэтнэп первым. — Ты бог, — подхватывает Доуи. — Ты бог, ты бог, ты бог, — начинает растекаться по залу, как масло по воде. — ГРОМЧЕ, — требую я. И они кричат. Все. Хрипло, надрывно, истерично. — ТЫ БОГ! ТЫ БОГ! ТЫ БОГ! Я стою под крыльями. Свет заливает моё лицо. Крики наполняют мою грудную клетку, резонируют в металле, вибрируют в проводах. — Да, — шепчу я, и этот шёпот тонет в их воплях. — Да. Я бог. Я лучше. Я умнее. Я первый. Я — всё. И они — моё ничего. И это правильно. Это божественно правильно.