Алое пламя

Ей всегда было мало того, что она имела. В этом была вся Дейна — Таргариен до мозга костей, со своей серебряной гривой, что тяжелыми волнами спадала ниже пояса, и фиалковыми глазами, слишком бойкими для девушки, которую двор предпочел бы вовсе не замечать. Она знала, что родилась под дурным знаком: в тот самый день, когда мать истекла кровью, подарив королю мертвого сына. Дочь, выжившая вопреки. Второй ребенок, запасной наследник, бледная тень Рейниры, которой досталось всё. Но тени тоже умеют желать. А желания у Дейны были жадными, темными и острыми, как драконьи когти. Этим вечером Красный замок гудел ожиданием. Слуги сбивались с ног, таская блюда с запеченными в меду перепелами и горы сладких лимонных пирожных — король Визерис, несмотря на одышку и боль в суставах, приказал устроить семейный ужин в Малом зале. Никаких лордов-знаменосцев, никаких мейстеров с их скучными трактатами о налогах. Только кровь дракона. И те, кто ею притворялся. Дейна стояла у высокого стрельчатого окна в галерее, выходящей во внешний двор, и смотрела вниз. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Королевской Гаванью в тусклое золото и багрянец — цвета их дома. По мощеному камню загрохотали колеса кареты, запряженной белыми лошадьми в попонах с гербом Таргариенов, но с добавлением синего стяга дома Веларион. Это прибыла Рейнира. Ну конечно. Моя сестра любит опаздывать. Чтобы все взгляды устремились на нее, когда она войдет. Принцесса невольно сжала руки в кулаки, чувствуя, как острые ноготки впиваются в ладони. Из кареты первой показалась сама наследница — в платье из тяжелого темно-алого шелка, расшитого золотой нитью, с высокой талией, которая не могла скрыть уже заметно округлившийся живот. Она снова была беременна. Снова щенок от ее пса-альфы. Дейна скривила губы. Следом выбрались племянники. Джекейрис, Люцерис и маленький Джоффри. Все как на подбор — каштановые волосы, носы-пуговки, курносые лица. Позор, завернутый в королевские шелка. Да где же он?.. Сердце пропустило удар. А затем еще один. Потому что из-за поворота, верхом на гнедом жеребце, показался тот, кого она ждала больше всего. Деймон Таргариен, Порочный Принц, ее дядя и причина ее бессонных ночей. Он не потрудился надеть ничего нарядного — простой черный дублет из мягкой кожи без единого украшения, высокие сапоги, плащ с застежкой в виде дракона. Но даже без короны, даже без доспеха он выглядел так, словно весь мир принадлежал ему по праву рождения. Альфа. Прирожденный захватчик. Серебряные волосы были перехвачены на затылке простым кожаным шнуром, и когда он спешивался, его движения были плавными, как у хищника, вышедшего на охоту. Запах достиг ее даже несмотря на расстояние, просочился через открытое окно галереи. Мускус, раскаленный металл и что-то еще — терпкое, звериное, от чего у Дейны подгибались колени. Феромоны альфы в расцвете сил, не потрудившегося приглушить их благовониями. Деймон никогда не скрывал свою природу. Напротив, носил ее как оружие. Он подал руку Рейнире, помогая ей выйти из кареты, и задержал ее ладонь в своей чуть дольше, чем требовали приличия. Склонил голову к уху племянницы, что-то прошептал, и та рассмеялась — низким, грудным смехом, каким смеются женщины, уверенные в своей власти над мужчиной. Их пальцы переплелись. Что-то внутри Дейны скрутилось в тугой, болезненный узел. Ревность? Зависть? Или просто голод омеги, чувствующей близость сильного альфы? Кто бы знал, где заканчивается одно и начинается другое. Она резко отвернулась от окна. До ужина оставалось еще около часа. Дейна вернулась к себе в спальню — небольшую, но богато убранную комнату в башне Мейгора, — чтобы переодеться. Она выбрала платье, которое, как ей казалось, выгодно подчеркивало ее фигуру: струящееся, из бледно-лилового шелка с глубоким вырезом, открывавшим шею и ключицы. Служанка помогла ей распустить волосы, лишь закрепив их у висков двумя серебряными заколками в виде драконьих крыльев. На шею она повесила крошечный флакон с ароматическим маслом — запах жасмина с нотками дыма, — надеясь, что он немного приглушит ее собственный естественный аромат, который в последние недели становился все слаще и навязчивее. Мейстер говорил о скором приходе первой течки. От одной мысли об этом Дейну бросало в жар пополам с ужасом. Быть омегой в логове драконов — и дар, и проклятие. Но она намеревалась обернуть это в свою пользу. План созрел мгновенно. Дерзкий, но она и не умела иначе. Деймон всегда ходил в Малый зал через крытую галерею, минуя сад. Если выйти чуть раньше, можно перехватить его одного, без Рейниры и ее выводка. Она так и сделала. Коридор был пуст и темен, лишь несколько факелов отбрасывали пляшущие тени на каменные стены. Дейна встала в алькове у дверей, ведущих в зал, чувствуя, как гулко колотится сердце. Запах Деймона она учуяла задолго до того, как услышала его шаги. Тот самый мускус и металл, от которого кружилась голова. Когда его фигура возникла из полумрака, она выступила вперед. — Дядя. Деймон остановился. Его глаза — темно-фиалковые, почти сиреневые, — скользнули по ней, оценивая, словно она была не принцессой крови, а кобылой на рынке. — Дейна, — произнес он ровно, и уголок его губ дернулся вверх. — Ты подкарауливаешь меня в темных коридорах? Это так по-женски. — Я хотела поговорить с тобой. Наедине. Она подошла ближе, стараясь, чтобы движения были плавными, как учила старая нянька из Лисса. Настолько близко, чтобы он мог уловить запах жасмина — и то, что прячется под ним. Ее собственный аромат омеги, ставший в последние дни почти невыносимо сладким. Теплый, как нагретый солнцем мед, с едва уловимой горчинкой. Запах готовности. Деймон принюхался. Совсем как зверь. Его зрачки расширились. — Твоя течка близко, — сказал он без обиняков, и его голос прозвучал глухо. — Чувствуется за милю. Тебе стоит быть осторожнее, племянница. Не все мужчины в этом замке умеют держать себя в руках. — Я не боюсь мужчин, — выдохнула Дейна, глядя ему прямо в глаза. — Я боюсь только одного: что тот, кого я желаю, не видит во мне женщину. Она положила ладонь ему на грудь. Кожа дублета была теплой, под ней угадывались твердые мышцы. Сердце Деймона билось ровно, а вот ее собственное готово было выпрыгнуть наружу. Она чуть приоткрыла губы, вставая на цыпочки, приближая свое лицо к его лицу. И тут он рассмеялся. Не зло. Скорее, удивленно-весело, как смеются над проделкой несмышленого щенка, попытавшегося укусить за сапог взрослого пса. — О боги, — выдохнул Деймон, убирая ее руку со своей груди, но не грубо, а скорее небрежно, как отмахиваются от мухи. — Маленькая Дейна. Ты думаешь, я не видел таких взглядов раньше? Половина девок в Блошином дне смотрит на меня так же, когда я прохожу мимо. Краска прилила к ее щекам. — Я не девка из Блошиного дна! Я Таргариен! Я — омега нашей крови, и я… — Ты дитя, — перебил он, и смех в его глазах сменился холодным любопытством. — Ребенок, у которого еще не было и первой течки. Ты пахнешь ею, да. Но этого мало. Рейнира, — он намеренно выделил это имя, — уже тогда, когда мы впервые остались наедине, смотрела на меня иначе. Она видела мужчину, которого хотела покорить. А ты смотришь так, будто хочешь, чтобы я сожрал тебя. Это скучно. Дейна отшатнулась, словно от пощечины. — Я уже совершеннолетняя. А ты жесток, — прошептала она, и собственный голос показался ей жалким. — Я честен, — парировал Деймон. — Это меньшее из того, что ты заслуживаешь. А теперь ступай, Дейна. Скоро ужин, и я голоден. В отличие от тебя, я предпочитаю утолять голод более… традиционными способами. И он прошел мимо. Просто прошел, даже не обернувшись. Запах мускуса и металла растаял в темноте коридора, оставив после себя лишь гулкую пустоту и унижение, которое жгло горло, как глоток прокисшего вина. В Малый зал Дейна вернулась позже всех. Она скользнула на свое место за длинным дубовым столом — по левую руку от короля, наискосок от Рейниры и ее выводка. Деймона она старалась не замечать, хотя чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Ее пальцы дрожали, когда она поднесла к губам кубок с разбавленным вином. Король Визерис уже увлеченно беседовал о чем-то с Десницей, и не заметил состояния младшей дочери. Сыновья Алисенты — Эйгон и Эймонд — сидели напротив отпрысков Рейниры и сверлили их взглядами, полными детской вражды, которая с годами становилась все менее детской. Рейнира что-то тихо говорила Деймону, и их головы почти соприкасались. Дейне было невыносимо находиться так близко к этой паре, связанных чем-то большим, чем просто узы крови. Их запахи, смешиваясь, образовывали почти удушающий коктейль, и Дейна чувствовала, как от этого у нее сводит челюсти. Ужин прошел мимо нее, словно туман. Она не замечала вкуса мяса, не слышала шуток, не видела, как Эйгон тайком щиплет служанку за мягкое место. Она смотрела в свою тарелку, и перед глазами стояла презрительная усмешка Деймона. «Ты дитя». «Это скучно». «Она видела мужчину, которого хотела покорить». Слова жалили, как осы. Дейна стиснула зубы. Она не заметила, как был подан десерт. Очнулась лишь от грохота: Эймонд, поднявшись с места, с громким стуком поставил кубок на стол. В зале повисла тишина. Дейна подняла взгляд и увидела, как он возвышается над столом, сжимая кубок в руке и глядя на сыновей Рейниры с ядовитой, предвкушающей улыбкой. — За здоровье моих племянников! — провозгласил он звонко, и его единственный глаз сиял жестоким торжеством. — Джекейриса, Люцериса и Джоффри! Таких прекрасных, сильных мальчиков. Пауза. В зале стало так тихо, что можно было услышать, как потрескивают дрова в камине. — Интересно, в кого они пошли? — продолжил Эймонд, обводя взглядом гостей. — Уж точно не в своего отца. Скорее… в свою мать. И в ее дорогого защитника, сира Харвина Стронга. О, прошу прощения. Сира Харвина… Проломленная Кость. Он улыбнулся еще шире, и это была улыбка гадюки, готовящейся к броску. Дейна подняла голову и впервые за вечер встретилась взглядом с Эймондом. Их глаза — фиалковые и единственный сапфирово-синий — встретились на долю секунды. И в этот миг она поняла: он видел. Видел ее в коридоре с Деймоном. Понял, что произошло. И сейчас он наслаждался не только унижением племянников, но и ее собственным, разыгравшимся часом ранее. Когда ужин завершился суматохой, криками и звоном оружия (Рейнира в бешенстве отправляла прочь мальчиков, Деймон рычал, король стучал кубком, тщетно призывая к порядку), Дейна незаметно выскользнула прочь. Ей не было дела до того, чем закончится эта постыдная сцена. Война в семье только начинала разгораться, но сегодня ее собственный мир сузился до размеров темного коридора и жестокого смеха дяди, в которого она была влюблена с пылом первого чувства. Она стояла у окна в своей спальне, прижавшись пылающим лбом к холодному камню, и пыталась унять дрожь. Окно выходило в сад, где стрекотали сверчки, и в темноте пахло ночными цветами. Скрип двери заставил ее вздрогнуть. — Не заперлась. Неразумно, — произнес голос. Холодный, насмешливый. — Вдруг сюда зашел бы кто-то… не столь благородный. Чужой альфа, например. В твоем-то состоянии. Дейна резко обернулась. Эймонд стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Он успел сменить дублет на свободную белую рубаху, расшнурованную на груди, и выглядел так, словно только что выиграл турнирную схватку. Его длинные, прямые серебряные волосы, более светлые, чем у нее, спадали на плечи. Глаз сиял, а вместо второго чернела шелковая повязка. От него пахло. Альфой, вне всяких сомнений. Но его запах был иным, чем у Деймона: сухой, с оттенком пергамента, железа и чего-то едко-пряного, как толченый перец. Запах человека, живущего умом и злобой, а не похотью. — Что тебе нужно, Эймонд? — ее голос прозвучал устало, а не резко, как ей хотелось бы. Он шагнул в комнату, прикрыв за собой дверь. — О, ничего особенного. Просто пришел выразить свое восхищение, — протянул он, и его тон не предвещал ничего хорошего. — Твое представление в коридоре сегодня было… поучительным. Племянница пытается соблазнить собственного дядю, будучи без пяти минут текущей омегой. Прямо сцена из старых легенд. Вот только в легендах омегам для этого не приходится набрасываться на альфу в темноте. Она вспыхнула. — Ты следил за мной? Это низко. — Следил? — Эймонд театрально прижал руку к груди. — О нет, дорогая сестра. Просто шел на ужин и имел несчастье стать свидетелем. Ты стояла так близко, а он смеялся так громко… Боюсь, твой конфуз эхом разнесся по всему коридору. Как и твой запах. Сладкий, приторный. Прямо как засахаренные фрукты, которыми торгуют на Летнем острове. Бедный Деймон. Он, наверное, чуть не задохнулся. Дейна сжала кулаки. Гнев был хорош. Гнев помогал вытеснить из сердца тупую, ноющую боль. — Смотрю, твои познания о запахах омег столь же обширны, как и твои успехи в искусстве владения мечом? — выплюнула она, делая шаг вперед. — Ты, альфа, которому приходится завоевывать внимание единственным глазом, потому что второй ты успел потерять, дразня детей? Неужели тебе самому не приходилось ни разу слышать «нет»? Или, быть может, ты вообще еще не слышал ничего от омег — ни «да», ни «нет»? Лицо Эймонда окаменело. Улыбка исчезла, сменившись жесткой линией губ. На секунду ей показалось, что он сейчас кинется на нее, но он лишь склонил голову набок, как ястреб, разглядывающий мышь. — Остро, — сказал он тихо. — У тебя острый язычок, Дейна. Жаль, что им ты пользуешься чаще, чем мозгами. Потому что твой план был обречен еще до того, как ты встала в тот альков. Деймону не нужна омега, которая готова преподнести себя на блюде. Ему нужна добыча. Та, за которой надо охотиться. А ты… — он обвел ее взглядом с головы до ног, — ты выглядела как перезрелый плод, готовый сам упасть в грязь. Каждое слово било наотмашь. Дейна ощутила, как к горлу подкатывает ком, но заставила себя улыбнуться — холодной, волчьей улыбкой, достойной дочери дракона. — Возможно, — сказала она, делая еще один шаг, так что теперь они стояли почти вплотную. — Но, знаешь, что я думаю, Эймонд? Думаю, тебе обидно. Ты видел меня, предлагающую себя другому альфе, и это тебя задело. Не потому, что ты меня желаешь, вовсе нет. А потому, что тебе самому даже такие крохи не перепадают. Ты пришел сюда поглумиться надо мной, чтобы почувствовать себя сильным. Но ты всего лишь мальчик, потерявший глаз из-за того, что не умел держать язык за зубами. Как и сегодня. В его глазу что-то полыхнуло. Темное, опасное. Запах перца и железа усилился, и на какую-то секунду Дейне показалось, что она зашла слишком далеко. Эймонд славился своей злопамятностью, и клинок его был всегда остер. Но он лишь втянул воздух, словно пробуя на вкус ее ярость, а затем медленно, почти лениво улыбнулся. Улыбка вышла жуткой из-за повязки. — Что ж, — протянул он, отступая к двери. — По крайней мере, твой язычок острее, чем твое благоразумие, милая сестра. Это делает тебя… занятной. Желаю тебе хорошо пережить твою первую течку. Когда она наконец нагрянет. И советую поставить охрану у дверей. В этом замке полно альф, у которых нет и половины моей выдержки. Он развернулся и вышел, тихо притворив за собой дверь, оставив ее одну в полумраке спальни, пропитанной запахами жасмина, меда и — теперь — сухого перца и железа. Дейна стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри нее закипает что-то новое. Не просто ревность. Не просто унижение. А холодная, расчетливая решимость. Ты смотришь так, будто хочешь, чтобы я сожрал тебя. Это скучно. Ты выглядела как перезрелый плод, готовый сам упасть в грязь. Она подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение. Раскрасневшиеся щеки, припухшие губы, глаза, горящие лихорадочным блеском. Омега на пороге созревания. Сладкий плод, готовый упасть. «Ну что ж, — подумала она, поправляя волосы. — Плод может упасть. А может стать отравой для того, кто осмелится его отведать». Где-то в небе над замком пронзительно закричал дракон, и звук этот был похож на обещание бури.