Самокрутка с зависимостью

Постучав в абсолютно обычную дверь, Мучо не ожидает ничего хорошего. Санзу, одна из основных фигур заправляющей Токио группировки, проигнорировал начало рабочего дня. Он продолжил игнорировать и звонки, и несчётное количество сообщений, но известным себе одному образом снизошёл до ответа на некоторые из них — под вечер. Он ответил Мучо что-то про вызов шаманских духов, и по количеству опечаток, скачущих мыслей и в целом возникающих вопросов об их наличии стало ясно, что разбираться с этим придётся именно ему. Постучав в абсолютно обычную с виду квартиру, чтобы выдернуть Санзу домой, он ожидает многого, но не этой самой фигуры, распахивающей перед ним дверь в облачении из повседневного женского платья. Мучо застывает, не веря глазам. Чёрное, незамысловатое, оно струится по его телу. Мятый подол почти достаёт до коленей и выглядит так неопрятно, словно обхаживает их колыханиями уже не час и не два. — Какое собрание, о чём речь? Зацени, как тут классно! На лице Санзу вспыхивает улыбка, под ней сверкает ровный ряд зубов, и он, широко развернувшись, шагает вглубь помещения. Совершенно неожиданный лёгкий подол разлетается в воздухе, как занавес, сменяющий сцены представления. Это происходит так, словно созданный движением поток воздуха захватывает тело и утягивает за собой в воронку царящего здесь безумия. Мучо загипнотизированно влечётся следом, в эпицентр событий. С первых шагов его погружает в запахи, от интенсивности которых хочется зажать себе нос: окутавший каждую молекулу аромат благовоний, развеянный плотной стеной дым сигарет, среди которого сорняком пробивается кислая нотка травы. Совершенно не показательно, просто не совладав с реакцией тела, Мучо закашливается — кто бы оказался готов к такой напористости. В букете из горького дыма и тлеющих смол, орошённом цветными гирляндами, в бредной обёртке нарочного полумрака Санзу загадочно улыбается. — Давай с нами, командир, — заискивает он, с чего-то приглушив голос. Сбитый с толку первыми впечатлениями, Мучо не находится, что ответить и даёт себе время на то, чтобы уложить это всё в голове. Он осматривает своего подчинённого и место, в которое свалился за ним, будто бы в кроличью нору. Последнее слово, о котором тяжело даже думать — трезвость. Санзу смотрит на него практически безумным, нечеловеческим взглядом. Белки его глаз испещрены красными нитками капилляров, только которые, кажется, и удерживают неестественного размера зрачки. Они слабо подергиваются, но Санзу явно не озабочен. Его светлые веки приподняты, словно им неприятно от этих извилистых красных стежков. Здесь находятся люди. Когда они зашли, никто даже не обратил внимания. Разные парни и девушки, в абсолютно разных занятиях, раскиданы по квартире, как комки пыли. Они разговаривают группами, кажется, гадают на таро, проливают напитки и в обсуждении своих тем натыкаются на громкие мины хохота. Кто-то зажигает очередную сигарету, и в уголке зрения мелькает передаваемый бонг. А всё-таки… Посреди этого праздника нравственной смерти перед ним стоит его подчиненный, и он выряжен в женское платье. Длинные волосы, колечки под цвет ткани в ушах. С привычным изяществом его черт — возникает вопрос, а не шутит ли таким образом какая-то девушка. — Что за хуйню вы здесь устроили? — в неверии оглядывается Мучо, спотыкаясь взглядом о плечи, пересечённые только узкой линией лямок. Местный аромат благовоний — настолько концентрированный, что его теснота не даёт толком вздохнуть. От сгущения запахов, которым важно звучать по-отдельности, невозможно различить ноты. Мучо редко встречается что-то подобное — только у магазинов, на которых красуется надпись «фэн-шуй». И, тем более, он редко бывает в подобных местах. Прибежищах. Санзу обнаруживается в таких гораздо чаще, это не новость, но… Его вид — уже чрезмерный. Размышляя о том, какие события могли привести к этому, Мучо пропускает появление озадаченности на своём лице. Окружающим, без сомнения, наплевать. Но посмотрите на них — ничем не лучше. А Санзу вдруг радостно озаряется, и из его рта летят объяснения: — Мы накурились, играли в карты, и там были разные последствия. Мне правда понравилось! Вон, зацени, у того чела ещё кровь не засохла, — указывает он на сидящего в углу парня, ладонь которого мерцает багровой влагой. Ею он держит скачущую от жестов кружку. Та вся перепачкана в крови. Санзу не объясняет дальнейшее. — Давай с нами, комнадир! Я давно хотел с тобой потусить. От сочетания дыма и невыносимой приторности воздуха у Мучо начинается головная боль. Он морщится, балансируя между недовольством и просвечивающей под ним брезгливостью. — Санзу, нам надо… — Начинает Мучо, но тут кто-то дёргает его подчинённого за плечо. — Эй, Санзу, ты кого притащил?! Он с нами? Санзу-у-у, погнали обратно, там чувихи тебя зажда… С чего-то мгновенно рассвирепев, Санзу обрывает его на полуслове: — Блядь! — Вскрикивает он, скидывая руку со своего плеча, — отъебись, пидорасина, понял?! Уйди отсюда нахуй, окей?! Я разговариваю! — взрывается он, и парень удивленно косится. Но почему-то не ругается в ответ. Он в замешательстве оглядывает обоих и, будто бы перегревшись от обрушенного на него крика, безропотно возвращается в свою компанию. Может, такое не в первый раз? Или он сам нечётко оценивает происходящее. Ситуация очень плохая, но Мучо даже не вздрагивает, а только удивлённо приподнимает веки. Не успевает он прояснить для себя, что думать по этому поводу, как Санзу хватает его за рукав ветровки и без возможности всякой дискуссии, скривившись, тянет за собой. В этой грязной вате из мебели, ароматов и гомона они проползают, микроскопические частицы, через коридоры спонтанных изгибов квартиры. Мучо хочется хотя бы немного свежего воздуха, но никто здесь не удосужился открыть окна — все присутствующие уже не ощущают себя людьми, а значит, что забывают о базовых потребностях тела. У Санзу длинные ноги, и, пока он шагает, воздушная ткань обрамляет их нестабильными очертаниями. Светлые икры притягивают внимание, над ними мелькают подтянутые, худоватые бёдра. Подол свободный, и он колыхается, поэтому шаткими линиями намечаются ягодицы. Мучо, опомнившись, отводит глаза. Ему становится нехорошо от того, во что он вляпался. Как в лужу бензина — маслянистую, переливчатую, химозную дрянь. Они с Санзу пробираются в одну из комнат, и тут, кроме них, никого нет. Мучо осматривается и про себя выдыхает. Всё-таки ему вообще не нужно было здесь находиться. Санзу протягивает ему стакан с неизвестной жидкостью, которую до этого явно кто-то отпил. — Будешь? Конечно же нет. Но он не расстраивается. Почти что швырнув ёмкость обратно так, что она расплёскивается содержимым, заключив себя в липкую лужицу, Санзу плюхается на незаправленную кровать лицом вниз. Настолько измотанно, что на секунду в ней исчезает. Перемешавшись с разбросанными одеялами и подушками, он поднимает взгляд на Мучо. Затонированные в розовый волосы раскиданы по хламу постели, как блики накатывающих волн. Мучо садится на стул напротив, рядом с прикрытой уютными валами головой. Он замечает всё ту же красную слизистую. Странный контраст бледной кожи и нетрезвой пунцовости щёк. — И зачем мы сюда пришли? — Я их всех реально ненавижу. Санзу лениво моргает. Его ресницы — как пушистые соцветия конопли, припорошённые пыльцой. Глазные яблоки — просвечивающее между ними небо. Он переваливается с живота на спину. От неоформленного движения с плеча падает лямка. Теперь это только голая кожа. Под ней аккуратно протянуты мускулы, их рельеф украшает пластичный мазок ключицы. Санзу расплывается в улыбке, исподлобья уставившись прямо туда, где находится Мучо. Или, наверное, что-то вроде его души. Он останавливается ровно на нём заведёнными вверх глазами. Этими пространными, беспардонными — в сторону Мучо. Но не в реальный мир. Его веки слегка расслабляются, а растянутые губы сохраняют своё выражение. Немного помедлив, он говорит: — Хочешь, мы что-нибудь сделаем? Он обращается к нему. Но не к командиру, не к другу. Даже не к имени. Мучо кажется, что Санзу разговаривает с кем-то другим, а его самого вообще нет в этой комнате. Запрокинутая голова наклоняется чуть сильнее, пока тот беззаботно потягивается, так и не отрывая взгляда от чего-то, находящегося в стороне Мучо. Чего-то, с чем он ведёт диалог. И сонно прищуривается. Разморённый, нездешний, явившийся в материальность этого притона только ради того, чтобы замечательно провести время. Проекция на холсте в виде мятой кровати, доносящихся голосов, загустившихся мраком пересечений комнаты, от которых в зрении фонит мошками; окрашенный в неестественность проведённым здесь временем. Невесомо изящный и при этом своенравный, как дымок тлеющей восточной смолы. До него можно дотронуться, и рука пройдёт сквозь. Он как отлаженная реклама на огромном щите. Очаровательно и нереалистично. Вот он, проницаемое изображение, расплывается перед Мучо на постели и глядит на него, обогнув целый мир потолка. На свою перевёрнутую картинку, снизу вверх. Всё видит таким, каким оно и является — искажённым, нелогичным, перевёрнутым с ног на голову. В какой-то момент он подогнул ноги, и лёгкий подол наконец скользнул вниз. Оказавшись в бесчётной ловушке прострации, Мучо рассматривает оголившиеся бёдра, которыми Санзу в ожидании покачивает. В одну сторону. В другую. Неторопливо. Тени степенно оглаживают мягкость мышц. Мучо сглатывает. Это не время и не место для того, чтобы так себя вести. И никогда не будет. Как его видит Санзу, так всё и есть — когда он ступил за порог этой душной квартиры, ценные ему вещи поменялись местами и лишились значения, как будто их выкорчевал чужой пьяный смех. Внутри что-то сжимается. Его подташнивает. Он в сомнении отворачивается, а потом вдруг поднимается и подхватывает скинутую ветровку. — Мне пора идти. Возвращайся, когда закончишь, — намеренно избегая конкретики, бросает он. От улыбки Санзу ещё что-то остаётся, а глаза практически не меняют выражение. Он молча оценивает его взглядом и как будто испытывает какую-то мысль, но она не беспокоит его. Наконец звучит его тихий, уверенный голос. — Я однозначно вернусь. И Мучо, не поощряя за это формальной улыбкой, выходит за дверь.