Вены

Für alles Schöne За всё хорошее надо платить. Николай знал это, когда открывал вторую бутылку коньяка. Знал, когда садился в машину в двенадцать ночи. Знал, когда заходил в квартиру, где спал Олег. На работе — проблемы. В голове — туман. В груди — такая тяжесть, что хотелось разбить что-нибудь или кого-нибудь. Своих или чужих — уже не важно. Олег спал на животе, раскинувшись поперёк кровати, в одних трусах. Таким беззащитным, таким своим. Николай сел рядом, провёл рукой по спине — тот даже не проснулся. Тогда старший склонился и поцеловал его в плечо. Потом — в шею. Потом — везде, куда дотягивались губы. Олег зашевелился, не открывая глаз, улыбнулся во сне. И Николай, глядя на эту улыбку, почувствовал, как что-то внутри него — не сердце, нет — как что-то древнее, цепкое, голодное отключает тормоза. Олег проснулся от запаха — алкоголь, табак, чужой пот. Над ним было лицо Николая, но глаза смотрели не на него. Сквозь. В никуда. — Коля, ты пьян, — голос младшего был спокойным, но в нём уже звучал испуг. — Иди проспись. Я пойду в гостевую. Он попытался сесть, но Николай толкнул его обратно в постель. Не сильно — так, обозначая, кто здесь решает. — Коля, не надо. Отпусти. Вместо ответа — ладонь, скользнувшая к его паху. Олег дёрнулся, ударив запястьями по изголовью. Дёрнулся — и получил по лицу. С такой силой, что в ушах зазвенело. По щеке скатилась слеза — не от боли, от непонимания. — Что ты делаешь? Николай не ответил. Он стаскивал с Олега трусы, не глядя ему в глаза. Царапал ногтями бёдра. Дышал так тяжело, словно бежал марафон. Олег попробовал встать ещё раз — и тут же сложился от удара в живот, выхаркивая воздух сквозь стиснутые зубы. Когда он пришёл в себя, запястья уже были зафиксированы наручниками. Те самые наручники, что неделю назад они купили вместе в секс-шопе, под хихиканье и шёпот «только если ты сверху». Теперь они держали его так, что не пошевелиться. — Коля, стоп. Стоп-слово. Крузак. Крузак, слышишь? — Олег кричал, срывая голос. — Три раза. Я сказал три раза. Николай повернул к нему голову. В глазах — ничего. Словно память о стоп-слове вышибло вместе с последним глотком коньяка. — Заткнись, — сказал он и вошёл в него пальцами. Сухими. Тремя сразу. Олег закричал — и тут же прикусил язык, чтобы не доставить ему удовольствие своим криком. Николай двигался внутри него, как поршень, механически, без стыда, без нежности, даже без злобы — просто так, как будто это было его право. Добавил четвёртый палец. Потом пятый. Кровь потекла по ягодицам, по белью, по его бедрам. Олег больше не кричал — только выл, тихо, сквозь зубы, каждый раз, когда Николай входил глубже. А он входил — запястьем, предплечьем, под рваный хруст сухожилий и свой собственный хриплый, бессмысленный мат. Когда он кончил — в руку, сжатую внутри Олега, — то вышел, отщёлкнул наручники и рухнул на свою половину кровати. Захрипел и затих. Олег не сразу понял, что свободен. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как кровь заливает простыни. Как пульсирует разорванное нутро в такт сердцу. Как по лицу текут слёзы — уже без звука, потому что голос кончился где-то на третьем пальце. Он встал. Нашёл футболку, штаны, ключи. Вышел в коридор, не оглядываясь. В лифте смотрел в своё отражение — красное, мокрое, чужое. И вдруг понял, что это лицо ему не принадлежит. Он его не выбирал. Он его не хотел. Оно просто было — и теперь не нужно. В машине он включил приёмник. Играло что-то старое, что они слушали когда-то в общаге. Он не стал переключать. До квартиры доехал на автомате — парковка, замок, лифт, дверь. В ванне вода была уже почти горячей. Он разделся, глядя на себя в зеркало: синяки на лице, ссадины на бёдрах, между ног — сплошное месиво. Сев на край, он долго смотрел на лезвие, которое держал в руке. Не боялся. Не думал. Просто ждал, когда решение придет само. Оно пришло в виде воспоминания — как Коля гладил его по голове и говорил: «Ты моё солнце». Олег улыбнулся. И полоснул по вене. Письмо он писал дрожащей рукой, оставляя на листе кляксы, похожие на слёзы. «Коля. Я люблю тебя. Прощай». Он опустился в воду, когда вена на другой руке уже хлестала по белому кафелю красным фонтаном. Тепло воды слилось с теплом уходящей крови, и ему показалось, что он плывёт — куда-то вверх, где нет ни боли, ни страха, ни этих рук, которые лезут внутрь. Николай проснулся от холода. Простыни промокли насквозь — он метался во сне, сбил одеяло, вывалился на пол. Встал, шатаясь, и включил свет. Кровать была залита кровью. Его рука — по локоть в чужой крови. На подушке — оставленные второпях наручники. Воспоминания навалились разом, как обвал: Олег, кричащий стоп-слово, Олег, выющий под ним, Олег, которого он рвал пальцами. Он бросился в ванну, его вырвало. Потом он сидел на полу, прижимая колени к груди, и плакал — громко, страшно, как ребёнок, который потерял всё. В аптеку он влетел за десять минут до закрытия. Купил всё, что посоветовала сонная фармацевт — мази, обезболивающие, перевязочные. Не слушал её вопросов. Не отвечал. У квартиры Олега дверь была не заперта. Внутри — тишина, такая глубокая, что закладывало уши. Он обошёл комнаты — пусто. Заглянул на кухню — нет. И тогда он понял. И побежал в ванную. Олег лежал в воде, почти прозрачной — столько крови из него вытекло, что она окрасилась лишь в бледно-розовый. Глаза закрыты, лицо спокойное — такое он был умиротворённым только во сне, когда чувствовал рядом Колино тепло. Николай опустился на колени, взял его за руку — скользкую, холодную — и прижал к своей щеке. — Дурак, — прошептал он. — Дурак, я же люблю тебя. Я же люблю. Он целовал его висок, скулы, губы, пытаясь согреть своим дыханием. Но Олег был уже далеко — там, где не достать ни поцелуями, ни слезами, ни обещаниями. На столе лежала записка. Одно предложение, корявым, дрожащим почерком: «Коля, за всё хорошее надо платить». Николай перечитал её раз, другой, третий. Потом свернул, сунул в карман и пошёл на кухню за ножом. Он лёг в ванну рядом с Олегом, прижался щекой к его плечу, взял его за руку, сомкнул их пальцы — замёрзшие и совсем уже холодные — и под ноготь большого пальца Олега зачем-то засунул обручальное кольцо, которое купил месяц назад и всё не решался надеть ему на палец. — За всё хорошее, — сказал он и полоснул по вене. Вода стала тёплой от новой крови, и ему показалось, что Олег рядом вздохнул. Или он сам — уже не разобрать. Тьма поднималась снизу, мягкая и ласковая, и он шёл навстречу, чувствуя, как пятна перед глазами сливаются в лицо любимого. Последним, что он увидел, была улыбка Олега — та самая, из общаги, когда они воровали чужой Wi-Fi и пили дешёвое пиво из горла. «Я люблю тебя, малыш», — прошептал он в воду. Никто не услышал. Только кафель, только луна в окне, только два сердца, переставшие биться с разницей в полчаса. За всё хорошее, Коля. Ты заплатил.