Я тебе не верю

В комнате под сводами астрономической башни академии Райи Лукарии темно. Только полоска звёздного света льётся из щели в потолке; телескоп устремлён прямиком в небеса, ниспосылающие земле осколки далёких светил. Только одна свеча тускло догорает на столе; её света едва хватает, чтобы выхватить из сумрака символы, начертанные на пергаменте с каллиграфической точностью. Перо отрывается от свитка, проведя последнюю расчётную дугу. Ответ на загадку этой ночи совсем близко. Слышится скрип и шорох открывшейся двери; свеча вздрагивает. Перо замирает в воздухе. Реннала не оборачивается. В тёмной, упорядоченной келье астронома вошедший ощущается лишним. Нарушает идеально выстроенный уклад этого места. Всегда нарушал. Знал об этом. Брачный союз скрепляется не только клятвами любви, но и уважением. Договорённостями. Чтобы нарушить их, нужен весомый повод. — Я ещё работаю, — говорит Реннала, заглядывая в телескоп. Совершенно зря — карту неба она успела запечатлеть достаточно хорошо. Десятки раз рисовала на пергаменте и тысячи — в своём воображении. Она знает, как ведут себя звёзды, какими путями они следуют по небосводу, как вспыхивают и гаснут. Она думала, что знает, какой путь предназначен ей — им обоим. Однако в последнее время молчаливое затишье перед бурей становилось всё оглушительнее. Не сказанные вслух слова. Оставшиеся без ответа письма. Раздельные покои. Разъехавшиеся дети. Запертые двери. Не её лаборатории — его мастерской. Хотя у самой Ренналы никогда и в мыслях не было заглянуть туда — не потому, что он не разрешал, а потому, что ей были неинтересны его изыскания. Он и сам давно охладел к магии блестящих камней. — Я ненадолго. Радагон подходит сзади. От него исходит почти физически ощутимое тепло, как от нагретого солнцем камня. У Ренналы руки всегда холодные, особенно в такие ночи, когда она до самого рассвета сидит в высокой башне, открытой всем ветрам. Она сжимает перо крепче. — Что-то важное? Он наклоняется, но не касается. Смотрит на составленные ею схемы небесного купола — но не видит. Кладёт руку рядом, опираясь о стол, и сообщает: — Мне нужно уехать в Лейнделл. Снова. Его визиты ко двору королевы участились. Столичные мастера рун явно ценят результаты его исследований Золотого Порядка куда больше, чем чародеи академии. — Хорошо. Слово срывается и затихает отголоском кристального звона. Одно из сотни, не обернувшихся в звук. Одно из тысячи, роящихся между ними бесплотными, безголосыми духами. — Точно? Вопрос разрывает натянутое полотно, подобно остро заточенному кинжалу. Обнаруживает, насколько оно истончилось. Позволяет на мгновение узреть, какая пропасть пряталась за ним всё это время. Реннала оборачивается — и сталкивается с ним взглядом. Золотые, полные Благодати глаза Радагона сияют мягко во мраке; не звёзды, как у неё, — крупицы солнца. Солнце всегда затмевает звёзды. Глаза Радагона слепят. — Да, конечно, — лжёт она. И добавляет, срывая покровы в ответ: — Ты ведь собираешься вернуться? — Конечно, — кивает он. — Что за вопрос. И правда. Они ведь дали клятву. Только вот когда рушатся договорённости, когда на место диалога приходит молчание — удобное для них обоих, но неотвратимо подтачивающее изнутри, — когда не остаётся ничего, что могло бы соединять двух человек, кроме клятв… их становится недостаточно. — У меня есть к тебе просьба, — продолжает Радагон. Кладёт свёрток поверх свитка с едва-едва схватившимися чернилами. Даже сквозь ткань просвечивает золотистое сияние. — Позаботься об этом, пока меня не будет рядом. Медленно переводя взгляд с супруга на его дар, Реннала отвечает не сразу. Тянет руку, осторожно прикасается — чувствует почти позабытое тепло. Отстранённое — как солнце, погруженное в холодную воду. — Ладно, — она набирает в грудь воздуха, как будто готовится к длинной речи, но вместо этого выговаривает почти шёпотом — словно бы для самой себя: — Я люблю тебя. В солнечных глазах Радагона мелькает тень тоски. Он ей не верит. — Я тоже люблю тебя, — повторяет он вслед. И она не верит ему в ответ.