Secret Secret

«Худший способ скучать по человеку — это быть с ним

и понимать, что он никогда не будет твоим.»

Г.Г. Маркес

Они познакомились в первый учебный день, когда все ещё недоверчиво смотрели друг на друга. Минхо первый подошёл познакомиться и попросил Джисона проголосовать за него на выборе старосты группы. Так и началась их дружба — легко, без усилий, как будто они знали друг друга всю жизнь. Вне пар они часто пропадали вместе. Могли часами сидеть и разговаривать по телефону, обсуждая всё на свете: от жалоб на учёбу до того, что происходит сейчас на душе. Часто не могли сразу разойтись и разговаривали возле колледжа, пока мороз не пробьёт до костей. Но при этом они тот тип друзей, которые могут просто молчать вместе и не чувствовать неловкости. Но время идёт, и вот закончился первый курс. Они были рады началу каникул, но расстроены расставанием на два месяца, ведь Джисону нужно уехать в родной город. Но даже несмотря на расстояние, они поддерживали общение, играли вместе. Было много смеха и криков, ведь игра была страшной. И вот время два часа ночи. Казалось бы, в это время уже десятый сон видеть надо, но Минхо и Джисон так не думают. Они уже четвёртый час разговаривают по телефону. Минхо замолчал после рассказа своей истории из детства и услышал в трубке тихое дыхание. — Ты ещё не спишь? — у самого Минхо уже сонный голос, но трубку вешать не хочется. — Сплю. У меня диалог с подсознанием. — И что тебе говорит подсознание? — ухмыльнулся Минхо. — Что скоро я начну путать время суток, болтая с тобой по ночам, — Минхо в ответ тихо посмеялся. — Ну так вешай трубку. — Не хочу. — Я тоже. Они молчат минуту. Неловкости нет даже в этой тишине, а у Джисона тепло на душе в эти минуты. Оба наконец желают друг другу доброй ночи и отключаются. На второй курс они перешли всё так же неразлучными. Именно тогда Джисон и понял. Что-то не так. Сначала он не придал этому значения. Ну смотрит на Минхо чаще обычного. Ну ждёт его сообщений чуть сильнее, чем сообщений других друзей. Это же нормально, когда у тебя есть близкий человек — ты к нему привязан. Ничего особенного. Но когда Минхо пришёл на пару в чёрной облегающей водолазке, подчёркивающей его талию, у Джисона что-то оборвалось в груди. Он смотрел на него и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. Нет, ну не может этого быть. Джисон отрицал это неделями. Он убеждал себя, что это просто путаница. Что он просто слишком много времени проводит с Минхо. Что у него такой стиль общения — быть тактильным и милым. Не может быть это внимание обращено только на него, но вот сердце предательски колотилось от любого взаимодействия. — Когда? В какой момент дружба перетекла в это? — Джисон лежал ночами без сна и допрашивал себя. — Зачем моё сердце выбрало человека, которого нельзя терять ни при каких обстоятельствах? Принять правду оказалось невыносимо. Он злился на себя. Злился на Минхо — абсурдно, несправедливо, просто за то, что тот существует и так много для него значит. — Да, я люблю его, но больше не как друга, — он признал это примерно спустя месяц. Бан Чану он рассказал позже. Просто больше не мог держать это в себе — казалось, ещё немного, и он взорвётся. Они сидели в парке после пар, и Джисон, глядя в одну точку, выплеснул всё. — Я долго не мог этого признать, я лгал себе, но я вдруг задумался, — Джисон сделал паузу и посмотрел другу в глаза. — Смогу ли я нормально жить, обманывая своё сердце? Джисон тогда впервые за долгое время заплакал.

💔💔💔

Принять свои чувства — это одно. Но жить с ними оказалось совсем другим уровнем пытки. К весне второго курса Джисон превратился в ходячий комок нервов, искусно притворяющийся нормальным. Днём он смеялся над шутками Минхо, помогал ему с учёбой, как обычно общался с ним. А вечером приходил к себе и просто сидел в темноте, перебирая в голове каждое прикосновение, каждое слово и каждый взгляд. Минхо был рядом каждый день. Сидел в одной аудитории, обнимал при встрече, задевал плечом, когда они шли по коридору. Иногда он клал голову Джисону на плечо, когда уставал — просто так, по-дружески. И каждый раз у Джисона внутри всё сжималось так, что трудно было дышать. Он так близко. И так невозможно, бесконечно далеко. Это больно. Любое касание превратилось в сладкую пытку. Джисон ловил каждое случайное прикосновение и потом прокручивал его в голове часами, ненавидя себя за это. Ему хотелось большего — взять за руку, обнять по-настоящему, притянуть к себе. Но он не мог. Не имел права. Несколько раз Джисон действительно хотел признался. Но каждый раз, представляя последствия, он одёргивал себя от этой мысли. Он представлял, как Минхо отшатнётся. Как в глазах появится неловкость. Как их лёгкое, родное общение станет натянутым, искусственным. Как Минхо начнёт избегать его. Как он разрушит дружбу, и они станут просто бывшими друзьями, которые больше не знают, о чём говорить. И эта картина была настолько невыносимой, что Джисон так и не решался. Уж лучше я буду тихо его любить и дружить, чем прекращу общение из-за невзаимной любви. А ревность стала его личным адом. Он знал, что это нездорово. Знал, что Минхо — свободный человек и может общаться с кем угодно. Но ничего не мог с собой поделать. Когда Минхо смеялся с кем-то другим, у Джисона внутри всё сжималось в тугой, ядовитый узел. Однажды он увидел, как на перемене какая-то незнакомая для Джисона девушка положила руку Минхо на плечо, что-то весело рассказывая. Минхо улыбался ей — тепло, открыто. А когда они на прощание обнялись, Джисона вообще передёрнуло. Он остался сидеть на диване в коридоре, а Минхо пошёл к нему, сел рядом и залип в телефоне. — Кто это был? — он старался говорить ровно. — Знакомая из группы программистов, — не поднимая голову, ответил Минхо. — Весёлая. — Ты чего? — Минхо, замечая интонацию, откладывает телефон. — Ничего. Просто спросил, — он смотрел в стену и просто пытался делать вид, что он действительно просто спросил. — Ты ревнуешь? — тихо спросил Минхо. — С чего бы это? Ты же мой друг. Ты имеешь право общаться с кем угодно. Это не моё дело, — он глотает воздух ртом и пытается улыбнуться. — Я не спрашиваю про права, я спрашиваю про твои чувства. — Да, я ревную. Доволен? — Джисон встаёт и уходит, оставляя Минхо сидеть с потерянным видом. Джисон весь оставшийся день не хотел ни с кем разговаривать, сославшись на головную боль. На самом деле болело в груди — тупо и ноюще. И прокручивая всё снова и снова, становилось только хуже. От этих мыслей хотелось кричать.

💔💔💔

И вот уже последний третий курс. Джисон смотрел, как весна за окном сменяется летом, и чувствовал странное смирение. Он привык. Научился дышать с этой любовью внутри, как привыкают к хронической болезни. Она никуда не ушла, не стала тише, но он научился носить её так, чтобы никто не заметил. Выпускной вечер был в самом разгаре. Кто-то плакал, обнимая преподавателей и одногруппников. Кто-то смеялся так, будто завтра не наступит никогда. Все обнимались, обещали писать, звонить, встречаться — и верили в это хотя бы в эту минуту. Джисон же стоял у окна в дальнем конце коридора и смотрел, как на улице медленно гаснет вечернее небо. Он не мог заставить себя вернуться в зал. Потому что там, в центре этой суеты, был Минхо. Живой, настоящий, красивый — такой близкий и такой недосягаемый, как всегда. Последний раз. Я вижу его в последний раз. Он знал, что завтра они разъедутся. Минхо уезжал в Японию — учёба, стажировка, новая жизнь. Джисон оставался здесь — работа, которую он ненавидел ещё до того, как начал, и попытки собрать себя заново. Их дороги расходились. Навсегда. — Ты чего здесь прячешься? Джисон вздрогнул. Голос Минхо прозвучал так близко, словно тот стоял у самого уха. Он обернулся — и замер. Минхо стоял в двух шагах. Пиджак расстёгнут, галстук съехал набок, на щеке — чьи-то блёстки. Глаза блестели — то ли от шампанского, то ли от ещё не пролитых слёз. — Душно там, — ответил Джисон, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И слишком громко. Минхо кивнул, подошёл ближе, встал рядом у окна. Их плечи почти касались. — Я искал тебя, — сказал Минхо тише. — Весь вечер. Ты исчезаешь каждый раз, когда я подхожу. — Просто прощаюсь, — Джисон выдавил улыбку, которая вышла кривой и жалкой. — Со всеми. — А со мной? — Минхо повернул голову, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Джисона перехватило дыхание. — Со мной ты уже попрощался? Сейчас. Скажи сейчас. В последний раз. У тебя больше не будет шанса. — Минхо… — начал Джисон, сердце забилось где-то в горле, голос его сел. — М? — Минхо смотрел на него с надеждой — такой открытой, такой уязвимой, что Джисон почти поверил. Почти. Скажи ему, что любишь. Скажи, что эти годы были не просто дружбой. Скажи, что ты задыхался от каждого его прикосновения. Что ты прокручивал его голос в голове по ночам. Что ты готов был на всё, лишь бы он остался. Но потом Джисон представил, как Минхо сделает шаг назад. Как в глазах появится та самая вежливая неловкость: «Джисон, ты чего… мы же друзья». Как он уйдёт — сначала физически, потом эмоционально, — и между ними вырастет стена, которую уже не сломать. И он не выдержал. — Береги себя, — сказал Джисон вместо тысячи слов. — Там, в Японии. Обещай. Минхо смотрел на него несколько секунд. Так пристально, так болезненно, словно ждал чего-то другого. Словно сам стоял на краю. — Обещаю, — ответил Минхо наконец. Голос его дрогнул — всего на полтона, но Джисон услышал. А потом Минхо шагнул вперёд и обнял его. Объятие было долгим. Слишком долгим для друзей. Минхо зарылся лицом в плечо Джисона, и тот почувствовал, как пальцы вцепились в ткань его пиджака — сильно, почти отчаянно. Скажи! Скажи, пока не поздно! Джисон закрыл глаза. Вдохнул запах волос Минхо — тот самый, который знал наизусть и который теперь будет сниться по ночам. Пальцы сами собой сжались на спине Минхо, притягивая ближе. — Я… — прошептал Джисон в его макушку. — …знаю, — так же тихо ответил Минхо. — Всё знаю, Джисон. Джисон замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. — Тогда почему мы… — начал он, срываясь. — Потому что ты боишься, — перебил Минхо, не отпуская. — И я боюсь. И мы оба идиоты, которые не могут сделать первый шаг. В груди Джисона что-то хрустнуло — не физически, а где-то там, глубоко, там, где он прятал свою любовь все эти годы. — Я люблю тебя, — выдохнул он наконец. Шёпотом. Почему-то только сейчас, когда это уже ничего не меняло. — Люблю. Не как друга. Никогда не любил как друга. Минхо отстранился, чтобы посмотреть в глаза. Его глаза были мокрыми. Слеза скатилась по щеке, оставляя влажный след. — Я тоже, — сказал Минхо. — Всё это время. Тоже, Джисон. Они стояли друг напротив друга, и мир вокруг перестал существовать. Не было ни музыки, ни чужих голосов, ни завтрашнего дня. Были только они — и слова, которые прозвучали слишком поздно. — И что теперь? — спросил Джисон, чувствуя, как к горлу подступает ком. Минхо покачал головой. — Не знаю. Завтра я уезжаю в шесть утра. Ты остаёшься здесь. Мы не воспользовались возможностью, даже когда жили в одном городе и были рядом каждый день. А теперь… Он не договорил. И не нужно было. Джисон понял. Они любили друг друга. Оба. Джисон не знал, что Минхо иногда смотрит ему вслед и отводит взгляд, когда Джисон оборачивается. Не знал, что Минхо тоже лежит ночами без сна, вспоминая его смех. Не знал, что Минхо однажды написал длинное сообщение с признанием — и стёр его, так и не отправив, испугавшись ровно того же, чего боялся сам Джисон. — Прости, — сказал Джисон. — Что не сказал раньше. — И ты прости меня, — Минхо вытер глаза тыльной стороной ладони и попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Ты был самым важным человеком в моей жизни, Джисон. Не забывай это. — Ты тоже, — ответил Джисон, чувствуя, как слезы всё-таки прорываются наружу. — Ты всегда будешь. Минхо ещё раз сжал его руку — быстро, почти болезненно — и разжал пальцы. — Прощай, — сказал он. Минхо развернулся и пошёл по коридору. Не оглянулся. Потому что если бы оглянулся — не ушёл бы. А Джисон остался стоять у окна, и смотрел, как фигура Минхо исчезает в толпе. Он так и не узнал, что мог бы не отпускать его. Ночью Джисон не спал. Лежал на кровати в своей пустой комнате, и перебирал в голове каждое «что, если». Что, если бы… Но уже было слишком поздно. В шесть утра он смотрел в окно на улетающий самолёт, возможно, там сейчас Минхо. Он не пошёл его провожать. Не смог. Слишком больно. Он сел на край кровати, уткнулся лицом в ладони и заплакал. Не сдерживаясь, не закрывая рта, не стыдясь. Потому что любовь, которую он носил в себе эти годы, так и осталась с ним. Она никуда не ушла. Она стала только тяжелее — теперь ещё и с сожалением. Он так и не сказал ему ничего, кроме этого запоздалого, бесполезного «люблю». И Минхо уехал. Навсегда. А Джисон остался один со своей тихой, спрятанной глубоко внутри любовью — как письмо, которое никто и никогда не прочитает.