Это случилось летом тысяча восемьсот тридцать седьмого

Лето 1837 года выдалось на редкость душным, и даже здесь, в Сомерсетшире, где вязы бросали на подъездную аллею кружевную тень, воздух стоял густой и неподвижный, словно вода в забытом пруду. Карета семьи Данкастер катила по гравию, и каждый камешек под колесом отдавался в груди Розмари глухим предчувствием. Её мать, вдова полковника Данкастера, павшего от малярийной лихорадки где-то под Бомбеем три года назад, сидела напротив, прямая как шомпол, и беспрестанно оправляла выцветший кружевной воротник — единственное, что осталось от прежнего гардероба, не считая долгов. — Помни, Розмари, — произнесла она, не глядя на дочь, — герцог Сомерсет — человек замкнутый. Не жди от него комплиментов. Не жди ничего. Будь мила, но не навязчива. У тебя есть то, чего нет у лондонских девиц, — свежесть. Розмари хотела ответить, что слово «свежесть» в устах матери звучит почти как «наивность», но промолчала. Ей было двадцать, она носила платья, перешитые из материнских, читала Вордсворта и втайне мечтала, что герцог окажется вовсе не таким уж старым и страшным, как о нём судачили. Томас, сидевший подле младшего брата, фыркнул. Он не утруждал себя притворством. — Свежесть, — процедил он, глядя в окно на проплывающие мимо поля, ухоженные до тошноты. — Он купит её, как покупают яблоко на рынке. Только и всей разницы. — Томас! — одёрнула его мать, метнув испепеляющий взгляд. — Имей уважение. Этот человек оплатил наш переезд. И он — герцог. — Именно это меня и тревожит, — ответил Томас, но всё же замолчал, отвернувшись. Маленький Юджин, прижимавший к груди потрёпанный томик с рыцарскими балладами, ничего не понял. Ему просто хотелось увидеть большие комнаты и, может быть, конюшни. Когда карета остановилась перед домом — нет, не домом, а целым каменным великаном с увитым плющом фасадом, стрельчатыми окнами и башенкой, похожей на остановившееся время, — на мгновение смолкли все. Даже Томас. Герцогская летняя резиденция не кричала о богатстве. Она молчаливо, равнодушно его демонстрировала, словно сама устала от собственной грандиозности. Двери отворил дворецкий с лицом человека, который лет тридцать назад похоронил все чувства и не жалеет об этом. Прислуга засуетилась с багажом. Семейство ввели в холл, прохладный, с мраморным полом и запахом старого дерева и воска. Им сказали, что Его Светлость прибудет к вечернему чаю. Розмари весь день провела как в лихорадке. Она переменила три платья под неусыпным надзором матери, заучила несколько подходящих фраз о сельском ландшафте и была похожа на фарфоровую куклу, которую выставили в витрине. Томас же просто слонялся по дому. Осмотрел библиотеку — тысячи томов, многие не читаны. Заглянул в оранжерею — орхидеи, влажный жар, стекло. Вышел на террасу и долго смотрел, как садовники подстригают живую изгородь в форме грифонов. Всё здесь было подчинено порядку, но порядку мертвенному, безжизненному. Даже птицы, казалось, пели с оглядкой. Герцог явился к чаю, и это явление разом рассекло жизнь Томаса надвое, хотя он ещё не знал об этом. Натаниэль Сент-Клер вошёл в гостиную. Высокий, худой до аскетичности, в чёрном сюртуке, сидевшем безупречно, но без щегольства. Чёрные волосы, тронутые ранней сединой у висков, холодные голубые глаза, которые, казалось, смотрели сквозь собеседника, за пределы этой встречи, в какое-то иное, более скучное измерение. Ему было около тридцати пяти, но в складке губ и в том, как он держал плечи, читалась усталость человека, перешагнувшего полувековой рубеж. Мать Розмари расцвела улыбкой и рассыпалась в благодарностях. Герцог слушал её с безупречной вежливостью, отвечая коротко и тихо, едва шевеля губами. С Розмари он поздоровался, поцеловав воздух над перчаткой, и тут же отстранился. Никакого интереса, никакого оценивающего взгляда, скользящего по фигуре. Ничего. Томас, представленный ему как «мистер Томас Данкастер, который тоже служил, но недолго, по ранению», удостоился короткого сухого кивка. И всё. Весь чай прошёл под аккомпанемент звона фарфора и натужных любезностей. Герцог отвечал односложно, его глаза скользили по лицам, не задерживаясь. Розмари краснела и бледнела, мать отчаянно пыталась заполнить паузы рассказами о покойном муже. Томас молчал, пил чай и наблюдал. Он сразу понял: этот человек не женится на его сестре. Не из гордости, не из высокомерия. Просто он не хочет. Совсем никого и ничего. Он отбывает повинность, которая, судя по всему, длится годами. И всё же в его холодности не было жестокости. Скорее, обречённость человека, который давно махнул на себя рукой. Дни потянулись медленные, знойные. Розмари часами вышивала на веранде, украдкой поглядывая на дверь кабинета герцога, но та почти не отворялась. Герцог изредка выезжал на прогулки верхом, ещё реже — принимал кого-то из местных землевладельцев. Семейству Данкастер он предоставил полную свободу: сад, пруд, библиотека — всё в их распоряжении. Казалось, он хотел, чтобы гости чувствовали себя комфортно ровно настолько, чтобы не доставлять ему хлопот. Томас не искал с ним встреч. Напротив, избегал. Что-то в этом человеке тревожило его, вызывало странное, зудящее чувство — не то неприязнь, не то что-то иное, чему он боялся дать имя. Он видел, как Розмари мучается неопределённостью. Как мать с каждым днём мрачнеет, понимая тщетность своей затеи. Как маленький Юджин, единственный из них по-настоящему счастливый, гоняет по саду бабочек. И всё же Томас замечал. Не мог не замечать. Как герцог стоит у окна на закате, не зажигая свечей. Как его пальцы, длинные и бледные, рассеянно перебирают страницы книги, которую он не читает. Как он сутулится, когда думает, что его никто не видит, и как мгновенно выпрямляется, стоит кому-то войти. Это была не спесь, а доспех. И доспех этот носили так долго, что он, вероятно, прирос к коже. Однажды вечером, спустя две недели после их приезда, Томас не мог уснуть. Душная, дышащая в лицо ночь, стрекот цикад, давящая тяжесть мыслей. Он спустился вниз, надеясь найти в библиотеке какой-нибудь приключенческий роман — что угодно, лишь бы отвлечься. Дверь малой гостиной была приотворена. Изнутри падал колеблющийся свет — там горел камин, странно, для такого тёплого вечера. Томас замер, уже занеся руку, чтобы постучать, и тут услышал звук: тихий звон стекла о стекло, сдавленный выдох. Он заглянул. Герцог сидел в глубоком кожаном кресле, спиной к двери. На подлокотнике — стакан с виски, почти пустой. В камине догорали два полена, отбрасывая на стены дрожащие тени. Плечи Натаниэля Сент-Клера были опущены, голова склонена. Он не читал, не писал, не делал ничего. Просто сидел и смотрел в огонь, и в этой неподвижности было столько одиночества, что у Томаса сжалось горло. Он хотел уйти. Решил уйти. Но вошёл. — Ваша Светлость... Герцог не вздрогнул. Медленно, очень медленно обернулся, и в его глазах, сейчас не холодных, а просто пустых, что-то мелькнуло — тень узнавания, возможно. Он кивнул, приглашая войти, и жестом указал на второе кресло. Томас сел, сам не зная зачем. Молчание длилось долго — тягучее, как мёд, тяжёлое, как камни на душе. — Вы не спите, — произнёс наконец герцог, глядя в огонь. Голос его был тих, лишён обычной светской интонации. — В этой глуши все спят сном праведников. Или пьют. Вы пьёте, мистер Данкастер? — Нет. То есть да, но не сейчас. — Похвально. Он отпил глоток виски и криво усмехнулся — не Томасу, а собственным мыслям. — Знаете, чего я хочу, мистер Данкастер? — спросил он вдруг, и Томас вздрогнул от того, как прозвучало это обращение. Не «мистер», а почти «мальчик», только без снисходительности. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Ваша матушка, прости её Господь, почти святая женщина, но и она смотрит на меня с тем же расчётом, что и все остальные. Кусок мяса на ярмарке женихов. Лучший кусок. Залежавшийся, но не испорченный. Это утомляет, знаете ли. Так утомляет, что я предпочёл бы оказаться на месте вашего отца. — Мой отец умер в лихорадке и боли, — тихо сказал Томас. — И был солдатом. — Я знаю. И завидую ему. Повисла тишина, ещё более глубокая. Томас смотрел на него и чувствовал, как тает, осыпается прежняя неприязнь. Перед ним был не надменный аристократ, не бездушный богач. Просто человек. Страшно, безнадёжно, бесконечно одинокий. — Свет не отпускает меня, — проговорил герцог, и его пальцы сжали стакан. — Он впивается когтями и тащит обратно, в эти гостиные, в этот чай, в эти многозначительные взгляды. Мне немного нужно, право. Тишина. Занятия наукой. Сад. Может быть, путешествие в Грецию. Но я — герцог, и значит, я обязан продолжать род, давать обеды, принимать поклоны и делать вид, что меня это занимает. Я устал. Томас не помнил, как подался вперёд. Не помнил, что сказал на это — что-то глупое, наверное, что-то про то, что он понимает. Он и вправду понимал — правда, не умом, а той частью души, которая ныла, когда он видел подстреленных птиц или слышал, как плачет мать по ночам. Он понимал одиночество. Он поцеловал его. Это не было обдуманно. Это вышло само — движение вперёд, в тёплый, чуть горький от виски воздух. Уголок губ, жёстких и холодных, словно у статуи. Томас отстранился через секунду, осознав весь ужас содеянного, и наткнулся на взгляд герцога. В его глазах цвета аквамарина больше не было пустоты. Там был шок. Лёд треснул, и в трещине плескалось что-то живое, недоверчивое, голодное. Томас бежал. Он пробормотал что-то нечленораздельное и почти вылетел в коридор, взлетел по лестнице, захлопнул дверь своей комнаты и прижался к ней спиной, тяжело дыша. Боже. Что. Он. Наделал. Он целовал парней и раньше. Сын садовника в их поместье, двое деревенских, пекарь из лавки на холме — всё это было, но там всё было просто. Там не было последствий. Это же — герцог. Тот самый, за которого должна выйти Розмари. Тот самый, от чьей щедрости сейчас зависит всё его семейство. Тот самый, кого он презирал за холодность, а теперь... Томас сполз на пол, запустил пальцы в волосы. Сердце колотилось где-то в горле. Если герцог захочет, он вышвырнет их завтра же утром. И будет прав. Господи, он будет абсолютно прав. Но под страхом и стыдом тлело иное. Чувство, что он коснулся чего-то настоящего. Что эта статуя — не статуя вовсе. Утро началось для Томаса с дрожи. Он едва заставил себя спуститься к завтраку, ожидая, что его встретят ледяным взглядом, требованием объяснений. Но герцог сидел во главе стола, как обычно, и пил свой чай. Ни слова о вчерашнем. Только когда Томас, деревянно ступая, прошёл к своему месту, герцог поднял глаза — и на мгновение задержал на нём взгляд. Всего на мгновение. Но теперь Томас видел то, чего не замечал раньше: за холодом этих глаз прятался вопрос. И что-то ещё — почти незаметная тень… надежды? Или страха? Розмари в то утро была особенно бледна. Мать, накладывая ей в тарелку яичницу, поджимала губы. Перспектива герцогского сватовства таяла на глазах, и в воздухе висело невысказанное обвинение — не Томасу, но всей их неудачливой семье. Однако герцог не спешил их выпроваживать. Напротив, впервые с их приезда он предложил прогулку. Всем. К озеру. И именно там, у воды, когда все разбрелись по берегу, а Юджин запускал плоские камешки «блинчиками», Натаниэль Сент-Клер впервые подошёл к Томасу сам. Встал рядом, глядя на воду. Их плечи почти соприкасались. — Прошлым вечером, — произнёс он, не оборачиваясь, — я должен был бы оскорбиться. Или по меньшей мере удивиться. Но я не оскорбился. И удивлён, пожалуй, своей собственной реакцией. Он наконец посмотрел на Томаса, и тот увидел, как сжались его челюсти — верный признак подавляемого волнения. — Вы странный юноша, Томас Данкастер. Я на тринадцать лет старше вас. Я вдвое вас богаче. Я должен быть для вас символом всего, что вы презираете в нашем сословии. И всё же вчера... — Он осёкся, подбирая слова. — Я почувствовал себя живым. Впервые за многие месяцы. Томас выдохнул. Он не знал, что сказать. Все подготовленные извинения, все попытки объясниться испарились. Он просто стоял и смотрел, как ветер шевелит чёрные волосы герцога, как солнце играет в его глазах. И мир сузился. — Я не должен был, — сказал он наконец. — Ради моей семьи, ради моей сестры... — Ваша сестра — милое создание. Но я никогда бы на ней не женился. Ни на ней, ни на ком другом. Я не создан для этого. Я... «Я, кажется, создан для иного», — не сказал он вслух, но Томас понял. В этот момент с дальнего конца озера долетел смех Юджина. Тонкий, заливистый. А потом крик. Мальчик поскользнулся на мокром камне и ушёл под воду. Розмари вскрикнула, мать заметалась по берегу. Но раньше всех к воде бросился Томас. Он прыгнул, не раздумывая, прямо в одежде, и через несколько гребков был уже у барахтающегося брата. Схватил, дёрнул на себя, вытолкнул к берегу. Промокший до нитки, тяжело дыша, он выбрался на траву, прижимая к себе плачущего Юджина. Мать упала перед ними на колени, ощупывая сына, Розмари дрожала. А герцог стоял чуть поодаль и смотрел. Когда суматоха улеглась, и все двинулись к дому, он задержал Томаса за локоть. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Томаса обожгло. — Вы бросились спасать, не раздумывая, — тихо сказал герцог. В этом голосе не было ни восхищения, ни укоризны — только странная, тревожная интонация, как будто он решал какую-то сложную задачу. — Даже не спрашивая себя, насколько там глубоко. Почему? Томас посмотрел ему прямо в глаза. С него стекала вода, мокрая рубаха липла к телу, но ему было жарко. — А почему нам стоит жить, если не ради таких вещей? Он не знал, откуда взялись эти слова. Но герцог вдруг улыбнулся — впервые по-настоящему, не горько и не криво, а тепло, будто солнце выглянуло из-за туч. — Вы опасный человек, Томас, — сказал он и убрал руку. В тот же вечер герцог пригласил Томаса в кабинет. Официально — для разговора о службе в Индии, о покойном отце, о возможной помощи семье Данкастер. Но когда двери закрылись, и они остались вдвоём, Натаниэль не стал тратить время на притворство. — Я не женюсь на Розмари. Это было решено с самого начала. Я пригласил ваше семейство из уважения к памяти полковника, который служил короне. Из чувства долга. Не из желания обзавестись невестой. И я хочу, чтобы вы это знали. Томас стоял посреди кабинета, комкая в руках шляпу, которую машинально захватил с собой. — И что же мне делать с этим знанием? — То же, что и я. Перестать терзаться. — Герцог шагнул ближе. Теперь между ними было не больше фута. — Вчера вы поцеловали меня. Сегодня вы спасли брата на моих глазах. И я не могу решить, что из этого поразило меня больше. — Первое — безрассудство. Второе — долг. Разница очевидна. — О, несомненно. Но я начинаю подозревать, что безрассудство у вас — тоже род долга. Долга перед самим собой. Томас не выдержал. За эти годы он привык скрывать, недоговаривать, прятать часть своей души в тень. Но сейчас, в этом кабинете, под этим взглядом, всё рухнуло. Он подался вперёд, и на этот раз поцелуй не был мимолётным, не был случайным. Герцог ответил. Осторожно, неуверенно — видно было, что он не привык к прикосновениям, что его тело, закованное в броню этикета, с трудом откликается на зов. Но он ответил. Когда они отстранились, в кабинете висела тишина, плотная, как бархат. Где-то внизу часы пробили десять. — Я уничтожу вас, — прошептал Томас, сжимая пальцами лацканы его сюртука. — Если это выплывет наружу. Я уничтожу нас обоих. — Я знаю, — ответил герцог. И в его голосе не было ни капли сомнения. Лето катилось к августу. В усадьбе текли странные, надломленные дни: по утрам — всё тот же чай, всё те же разговоры ни о чём. Мать Розмари уже открыто сетовала — письма к дальним родственникам, осторожные намёки на возвращение в Лондон. Сама Розмари была молчалива и печальна, но не зла; казалось, она чувствовала, что дело вовсе не в ней, и это немного утешало. Ночами же, когда дом погружался в сон, Томас бесшумно скользил через тёмные коридоры. Дверь кабинета герцога была не заперта. Они почти не разговаривали в эти часы. Слова были слишком опасны, слишком о многом говорили. Вместо слов были прикосновения, неумелые и голодные. Томас, опытный в любви с деревенскими парнями, но никогда ещё не любивший так трепетно, словно держал в руках хрупкую драгоценность. И герцог — ледяной, молчаливый герцог — оказался способен стонать сквозь сжатые зубы и зарываться лицом в плечо, словно боялся, что его увидят даже в темноте. Они не давали друг другу клятв. Они не строили планов. То, что было между ними, не имело названия и будущего. Но в те часы, перед рассветом, когда Томас возвращался к себе и падал на кровать, всё его существо пело от чувства, которое он отказывался называть любовью. Августовским утром, когда туман стелился над землёй, а в воздухе пахло приближающейся осенью, герцог вызвал семейство Данкастер в большую гостиную. Официально. С дворецким и открытыми дверями. Мать Розмари вся подобралась, ожидая того самого разговора. Даже Розмари, казалось, затаила дыхание. — Леди Данкастер, — начал герцог своим обычным сухим тоном, но Томас, стоявший у окна, видел, как едва заметно подрагивают его пальцы, сцепленные за спиной. — Я благодарен вам за то, что вы и ваши дети составили мне компанию этим летом. Ваше общество было... утешением для отшельника. И во внимание к заслугам вашего покойного мужа, а также к той доблести, что проявил ваш старший сын, я принял решение. Пауза. Тяжёлая, как гиря. — Я выделяю средства на обучение Юджина в хорошей школе. И я назначаю мистера Томаса Данкастера управляющим моего поместья. С полным жалованьем и проживанием в усадьбе. Его обязанности будут... обширны. Надеюсь, вы не станете возражать. Мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Розмари перевела растерянный взгляд с герцога на брата. Томас стоял, оглушённый, не в силах вымолвить ни слова. — Что же касается мисс Розмари, — герцог чуть склонил голову, — её достоинства несомненны. И с вашего позволения, я готов представить её моему кузену, виконту Пембруку, который, в отличие от меня, не закоренелый холостяк, а человек добрый и ищущий супругу. Это не предложение с моей стороны, но лишь... дружеская рекомендация. Розмари вдруг улыбнулась — робко, недоверчиво, но в её глазах мелькнуло настоящее, живое облегчение. — Я... я благодарна, Ваша Светлость. Мать была слишком шокирована, чтобы спорить. Она получила даже больше, чем рассчитывала: образование для младшего, место для старшего, перспективу для дочери. Только герцогский титул уплыл из рук, но, взглянув на этого человека, она вдруг поняла то, что Томас понял давно: титул был даром, который никто не сумел бы получить. И, возможно, никто не был бы с ним счастлив. Когда все вышли из гостиной, Томас на мгновение задержался. Герцог стоял у камина, всё так же сцепив руки за спиной. — Управляющий? — тихо спросил Томас. — Для посторонних — да. — А для тебя? Натаниэль Сент-Клер повернулся к нему. В его аквамариновых глазах, которые Томас когда-то считал такими равнодушными, сейчас стояла буря. — Для меня — то, чему нет названия. И не будет. Ты понимаешь? Томас кивнул. Он понимал. За окном занимался день. Где-то в саду Юджин, счастливый, что его не будут журить за утренний переполох, смеялся и гонялся за щенком, которого вчера принесли с псарни. Жизнь шла вперёд. Тайная, хрупкая, невозможная и оттого ещё более драгоценная. Томас неслышно подошёл и встал рядом. Их плечи соприкоснулись. И два одиноких, изломанных человека разделили одно молчание на двоих — куда более красноречивое, чем все слова мира.