Primavera 6: This time last decade

      Пришла зима, а в Облачных Глубинах это означало лишь одно: скоро выпадет снег.       Вместе с тем это означало приближение праздников, и орден, обычно казавшийся затерянным и безмолвным среди гор, внезапно оживал. В этом не было ни вычурности, ни излишней суеты, но даже такой перемены хватало, чтобы жители Гусу ощущали особенное настроение.       В городке Цайи дети уже замечали, как на горе развешивают фонарики, и как склоны начинают мягко светиться теплым желтым светом. По какой-то причине эта мелочь будоражила местных жителей, и вскоре они принимались подражать заклинателям, украшая собственные дома и лавки. Не проходило и месяца, как Цайи наполнялся фонариками, флагами и лотками с сезонными угощениями.       Впервые за добрые два десятка лет Цинхэн-цзюнь позволил себе украсить дом фонариками.       Это ощущалось странным и, пожалуй, приносило своего рода облегчение. Раньше он никогда не позволял себе заниматься украшениями, ведь праздничное убранство подразумевало веселье, а он не считал себя достойным испытывать хоть что-то, похожее на счастье. Синьин всегда наблюдал за торжествами издалека, размышляя, как Цижэнь с мальчиками проводят время и что сказала бы она, если бы увидела его – одинокого, сидящего на крыльце этого холодного дома.       Но в этом году в гости приехал Цзян Чэн и с присущей ему настойчивостью потребовал, чтобы дом был украшен как подобает.       – Выше, – ворчит он, уперев руки в бока, точь-в-точь как нетерпеливый наставник, которому невыносимо повторять одно и то же в сотый раз.       Синьин устало вздыхает, но щеки у него уже ноют от того, как много он сегодня улыбался.       Он старается не оглядываться – не смотреть на Цзян Чэна, следящего за ним с нахмуренным, явно недовольным лицом; не смотреть на Ванцзи, сидящего за столом с бумагой и ножницами и вырезающего крошечные кроличьи фигурки; не смотреть на Сичэня, сметающего с крыльца пыль, чтобы они могли вынести туда чайный столик; не смотреть на Цижэня, сосредоточенно перебирающего чашки и чайники в поисках лучшего керамического сервиза, который они могли бы использовать в честь праздника. Синьин знает: стоит ему посмотреть – и он расплачется. Впервые за долгие годы дом, который он когда-то считал своей тюрьмой, действительно ощущался родным очагом.       – Так пойдет, Ваньинь? – спрашивает Синьин, сглатывая, чтобы голос не дрожал.       В ответ раздается задумчивое хмыканье, и он мягко посмеивается. Цзян Чэн требователен и даже не пытается этого скрыть.       – Пока пойдет, – отвечает юноша, и Синьин, по правде говоря, иного от него и не ожидал.       Каким-то образом, даже примирившись с детьми и братом, Синьин все еще носит в себе огромную вину, которую вряд ли сможет стереть время. В его жизни произошло слишком много того, что причиняет ему боль, и сама привычка жить, замкнувшись в себе, продолжает ранить его – ведь он тоскует по ней, той, что мертва и никогда не увидит того, что видит он сейчас: дом, наполненный близкими людьми, дом, наполненный любовью. И всё же он старается не зацикливаться на одном лишь чувстве вины. Он учится думать о благодарности, о втором шансе.       Глубоко вздохнув, Синьин спускается со скамьи и отряхивает ладони. Он чувствует тепло, исходящее от фонарей, и дом уже кажется куда более уютным, чем обычно. Тени беспокойно пляшут по стенам, а Цзян Чэн, закончив командовать им, тут же переключается на Лань Ванцзи, поторапливая того с работой.       Синьин бросает взгляд через плечо, но вместо раздражения от суеты, которое раньше могло бы появиться на лице его младшего сына, он видит мягкую, почти незаметную улыбку – тот лишь кивает в ответ на озабоченные замечания Цзян Чэна. Позже, когда Цзян Чэну надоедает непробиваемое терпение Лань Ванцзи, он принимается донимать Лань Сичэня, но тот лишь улыбается и соглашается абсолютно со всем, что говорит юноша, явно его поддразнивая.       Цзян Чэн вслух сетует на них обоих, а Цижэнь смеется – хотя этот смех больше похож на сдержанное фырканье. Синьин чувствует, как его сердце переполняется любовью.       Дом дышит, как живое существо, и его сердце бьется мерно и мягко. Под надуманным предлогом Синьин на мгновение ускользает в свою комнату и там все же дает волю слезам. Он не может ничего с собой поделать; невозможно совладать со всеми этими ощущениями и чувствами разом, особенно когда почти все они теперь связаны с его семьей.       Синьин безмолвно просит у неё прощения и надеется, что когда-нибудь она сможет почувствовать то же счастье, которое он чувствует сейчас.       Когда он возвращается, Цзян Чэн уже ждет его прямо у двери. Он протягивает платок с таким видом, будто ему совершенно нет до этого дела, однако в каждом жесте Цзян Чэна, сына озер Пристани Лотоса, сокрыта безграничная преданность и безусловная любовь.       – И не думайте, что я стану вас жалеть. Кто-то должен закончить с фонарями снаружи.       Синьин тут же смеется, утирает лицо и, как и его сыновья, без колебаний соглашается. Цзян Чэн закатывает глаза, но всё же улыбается.