Истеричка

Хёнджин сидел в кресле, разглядывая погром. Кожаная обивка под ним жалобно скрипнула, когда он, наконец, позволил себе выдохнуть и откинуть голову назад. Полчаса назад кабинет был оплотом минимализма и стеклянной стерильности. Теперь он напоминал место боевых действий после прямого попадания снаряда. Стеклянная столешница чудом уцелела, но всё, что на ней стояло, разлетелось по углам. Бумаги, ещё утром рассортированные по цветным папкам, теперь хаотичным веером устилали итальянский паркет вперемешку с осколками графина. Графин был последней каплей. Тяжелый, из богемского стекла, подарок партнеров на шестую годовщину их общего бизнеса. Хёнджин проследил взглядом траекторию его полета: от бара, мимо его уха, прямо в стену за креслом. Стена, к слову, пострадала меньше, чем его чувство собственного достоинства. — Ебаный псих, — выдохнул Хёнджин в пустоту, потирая шею. Словесная конструкция вышла почти нежной, усталой и абсолютно лишенной злобы. За шесть лет совместной жизни и бизнеса он привык. Если бы однажды Феликс зашел в кабинет и просто положил договор на подпись, не швырнув сначала степлером, Хёнджин решил бы, что его омегу подменили инопланетяне. Он перевел взгляд на дверь, которая сейчас была распахнута настежь. Там, в проеме, еще витал взрывной, цитрусовый аромат, с горьковатой нотой бергамота, который был наэлектризован до предела. Феликс в гневе пах не просто агрессивно, он пах как предупреждение о цунами. Хёнджин знал этот запах лучше, чем кто-либо. А началось всё, казалось бы, с обычной воды. Новый поставщик питьевой воды в офис. Всего-то договор на двадцать кулеров. — Ты подписал это без меня? — голос Феликса, ворвавшийся полчаса назад в кабинет, был похож на свист первого снаряда перед артобстрелом. Хёнджин тогда даже головы не поднял от отчета. Зря. — Ликс, это вода, — сказал он в монитор. — Просто вода. Там цена на три процента ниже, доставка два раза в неделю. Я не знал, что по такому вопросу нужно собирать совет директоров. Это и был спусковой крючок. «Ликс». Без должного уважения. Без приглашения сесть и обсудить. И без взгляда глаза-в-глаза. Ручка полетела первой. Обычная, шариковая, но запущенная с такой скоростью, что Хёнджин инстинктивно пригнулся. — Ты трахал мне мозги три дня из-за цвета униформы для персонала клининга, — прошипел Феликс, переходя на ту октаву, от которой у Хёнджина начинался тик в левом глазу. — Я чертил три варианта, советовался с дизайнерами, а ты морщил нос, как будто я тебе дерьмо на стол положил. А воду закупаешь молча? Ты дегустировал её, Хёнджин? У неё натриевый состав, как в старых фильтрах! Там такая жесткость, что кофемашины за месяц накроются! — Да кто тебе сказал эту херню про жесткость? — Хёнджин поднялся, обходя стол, чувствуя, как его собственный запах тяжелеет, превращаясь из древесного шлейфа в душную смолу. — Ты изучил сто двадцать страниц санитарных норм, чтобы сейчас запульнуть в меня ручкой? — Это твоя ручка! — взвизгнул Феликс, хватая со стола договор. — И ты ставил свою подпись этими руками, которые меня обнимали утром! Чувствуешь разницу, бесчувственное ты бревно?! Вот оно. Коронная фраза. «Бесчувственное бревно». Хёнджин слышал её минимум дважды в месяц. — Я просто подписал выгодный договор, — процедил он, стараясь не смотреть на то, как побелели костяшки пальцев омеги, сминающие дорогую бумагу. — Я не трахал секретаря, не проигрывал бизнес в покер, а купил воду для офиса. — Без меня! — Феликс швырнул смятый ком договора на пол и в следующую секунду его рука сомкнулась на горлышке графина. Глаза Хёнджина расширились. Несмотря на свой подвижный образ жизни и уклонение от летящих предметов, тяжелую артиллерию супруг пускал в ход редко. — Ликс, положи. — Пошел ты. Графин полетел. Хёнджин, демонстрируя чудеса эквилибристики, которым позавидовал бы любой спецназовец, ушел вправо и вниз, поскользнувшись на веерообразно разлетевшихся бумагах. Он пробежал за диван, когда в него полетела элитная подставка для ручек из оникса, подарок Феликса, кстати, на прошлый Новый год. Ирония заключалась в том, что омега метал всё, до чего дотягивался, не разбирая, кто даритель: кружка с надписью «Лучший Альфа», лазерная указка, ежедневник в кожаном переплете. — Ты истеричка, Ликс! — рявкнул Хёнджин, когда оникс чиркнул по подлокотнику, оставляя глубокую царапину на дорогущей коже. — Самая конченная, взбалмошная, неадекватная истеричка во всей Корее! — Зато я живой! — проорал Феликс, и в его глазах цвета темного шоколада плескалось настоящее цунами. — Я чувствую, пока ты сидишь со своей каменной рожей и обрабатываешь цифры, как робот! Ты подписал, даже не подумав, почему мне может быть это важно! Он уже замахнулся настольной лампой, когда дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге стоял Тэян. Трёхлетний альфа с, черным ежиком волос, точно как у отца, и большими глазами, доставшиеся от папы. Он был одет в маленький джинсовый комбинезон и держал в руке пластикового динозавра. За его спиной маячил бледный, как смерть, Джихо — его няня. В комнате повисла звенящая тишина. Хёнджин замер за диваном, Феликс застыл с лампой в руке, походя на статую Свободы, только разъяренную и в деловом костюме за несколько тысяч долларов. Тэян обвел взглядом поле боя, перевел глаза на папу, потом на отца и громко, радостно засмеялся. — Папочка, ты опять отца бьешь? Феликс очень медленно поставил лампу обратно на стол. Звук пластика о дерево показался оглушительным. Он поправил рукава блузки, натянул на лицо дежурную улыбку, от которой у Хёнджина внутри всё сжалось в ледяной ком, и легкой, танцующей походкой направился к сыну. — Нет, солнышко, — проворковал омега, подхватывая тяжелого для своего возраста альфу на руки. Тот немедленно вцепился в лацкан его пиджака, роняя динозавра. — Папочка с отцом обсуждают новую воду. Она нам не подходит. — Вода плохая? — Ужасная. Пахнет, как тухлые яйца. — Фу! Феликс крепче прижал сына к груди. Хёнджин шагнул к ним. — Ликс... И тут омега развернулся. Улыбка исчезла, оставив на лице выражение ледяного спокойствия, которое было в тысячу раз страшнее любого летящего графина. От его феромонов повеяло холодом, отрезвляющей горечью, смешанной с обидой. — Мы не вернемся домой, пока твой отец не подумает над своим поведением, — произнес он четко, глядя прямо в глаза Хёнджину. — Пойдем, Тэян, папочка купит тебе новую игрушку. — Ура! — Ликс, стой, — Хёнджин сделал еще один шаг, но омега уже повернулся к нему спиной, направляясь к лифту. — Джихо, подготовьте сменную одежду для Тэяна, — донесся до него спокойный голос, перекрывающий детское щебетание. — Мы задержимся в отеле. В хорошем. Там, где в спа подают воду с правильной жесткостью. Двери лифта закрылись. Хёнджин остался стоять посреди разгромленного кабинета. В ушах звенело. «Бесчувственное бревно». Он это заслужил? Да, черт возьми, наверное, заслужил, но истерика из-за грёбаного натриевого состава... Он медленно подошел к столу, морщась от хруста стекла под подошвами, нашел на полу скомканный договор и развернул его. Пункт 14. Санитарные нормы. Допустимая жесткость воды. Хёнджин провел языком по зубам, чувствуя подступающую горечь. Он знал, где Феликс взял эти данные. Два месяца назад их офисный партнер, господин Чхве, сменил поставщика, и у них полетели все кофемашины. Феликс тогда две недели ныл об убытках, пока Хёнджин решал вопрос со страховой. Он помнил. Омега помнил каждую гребаную мелочь, которую сам Хёнджин выбросил из головы, потому что голова была забита квартальными отчетами и падением акций. «Он чувствует, пока ты сидишь со своей каменной рожей». Хёнджин достал телефон из кармана брюк. Экран высветил заставку: Феликс и Тэян, оба спят в обнимку на их огромной кровати, в которой по ночам так часто воевали за одеяло. Он нажал вызов. Естественно, через три гудка звонок сбросили. Хёнджин вздохнул, закатал рукава рубашки и направился в коридор к пожарному щитку за шваброй и совком. Уборщика вызывать нельзя — репутация. Проблемы в семье могут пошатнуть доверие акционеров.

🫦🫦🫦

Уборка заняла около сорока минут. Хёнджин вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оглядывая результаты своих трудов. Кабинет больше не выглядел как место преступления, но до первоначального лоска было далеко. Царапина на подлокотнике, дыра в стене и смутное ощущение, что мелкие осколки стекла еще долго будут находиться в самых неожиданных местах, включая подошвы его туфель. Он как раз закончил запихивать пакет с мусором в угол, чтобы не мозолил глаза, когда дверь распахнулась без стука. Хёнджин даже не обернулся. За всю жизнь он выучил только одного человека, способного вламываться в кабинет генерального директора с грацией хозяина жизни. — Блять, Хёнджин, — раздался протяжный, полный искреннего восхищения голос. — Ты решил сделать ремонт своими руками? Похвально. Но я бы на твоем месте нанял профессионалов. Ли Минхо, альфа, начальник охраны и по совместительству его лучший друг, стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Завали, — беззлобно бросил Хёнджин, падая обратно в кресло. — У меня нет сил на твои подколы. — О, я вижу, — Минхо прошел в кабинет, демонстративно обходя темное пятно на стене, оставленное графином. — Феликс? — Нет, блядь, уборщик взбесился из-за премии, — Хёнджин прикрыл глаза. — Конечно, Феликс. — Вода? — Откуда ты... — У нас в охране чат, — Минхо плюхнулся на диван, закидывая ногу на ногу. — Твой омега пронесся через вестибюль с Тэяном на руках и с таким выражением лица, что двое стажеров написали заявления по собственному. Я должен был проверить, не нужна ли тебе скорая. Или полиция. Хёнджин издал звук, средний между смехом и стоном. Минхо достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет, покрутил в пальцах, но закуривать не стал. Знал, что Хёнджин запретил курить в здании после того, как Тэян нашел зажигалку и чуть не спалил шторы в переговорной. — Он сказал, что едет в отель, — произнес Хёнджин устало. — А, ну да, — Минхо кивнул, разглядывая свои ногти. — Я как раз об этом. Он передумал. Хёнджин открыл глаза и медленно выпрямился в кресле. В груди затеплилась надежда. — Передумал? — Ага. — То есть он... — Едет в Инчхон. В кабинете повисла пауза. Хёнджин смотрел на Минхо, Минхо смотрел на Хёнджина с выражением глубочайшего, почти садистского удовольствия. — Куда? — переспросил Хёнджин, хотя расслышал с первого раза. — В Инчхон, Хван. К твоим родителям, — Минхо растягивал слова, смакуя каждую букву. — Сказал, что раз ты не способен думать головой, возможно, твой отец вправит тебе мозги. Ну, или твой папа накормит внука домашней едой, пока Феликс будет изливать им душу. Хёнджин побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел, и этот градиент эмоций вызвал у Минхо искренний смех. — Только не к родителям, — выдохнул Хёнджин. — К родителям, — радостно подтвердил Минхо. — Они же... они его обожают! — Знаю. Это трагедия. — Мой папа звонит ему чаще, чем мне! — Хёнджин вскочил с кресла и начал мерить шагами кабинет, рискуя вновь поскользнуться на невидимых осколках. — Они на каждой семейной встрече говорят, что я должен благодарить богов за то, что Феликс вообще согласился выйти за такого бесчувственного альфу! — Ну, в чем-то они правы, — философски заметил Минхо. — Ты не помогаешь! — А я и не пытаюсь. Хёнджин схватился за голову. Картина маслом рисовалась в его воображении с пугающей четкостью: Феликс на их семейной кухне, с идеальной осанкой и влажными от сдерживаемых слез глазами, рассказывает его папе о том, как его, бедного и беззащитного, игнорируют, унижают и подписывают договоры без согласования. Папа, милейший человек с железным стержнем внутри, будет кивать, гладить Феликса по руке и бросать на своего мужа многозначительные взгляды. А отец, суровый отставной военный, который при виде зятя превращается в плюшевого медведя, просто скажет: «Сынок, ты ебанулся?» И это будет самое мягкое, что он скажет. — Телефон, — Хёнджин метнулся к столу. — Я должен позвонить. — Кому? — Феликсу. Нет, папе. Нет, отцу. Нет, блять... — Поздно, — Минхо взглянул на часы. — Они уже должны быть на середине пути. Феликс выехал пятнадцать минут назад. Я специально ждал, чтобы тебе сообщить. Хотел увидеть твое лицо. — Ты садист, Минхо. — Я лучший друг, — поправил тот, поднимаясь с дивана. — Кстати, твой отец звонил мне. Просил передать: «Скажи этому оболтусу, чтобы не вздумал звонить и оправдываться, пока я сам ему не позвоню. Я хочу сначала послушать версию Феликса». Конец цитаты. Хёнджин рухнул в кресло. Кожаная обивка вновь жалобно скрипнула, и на этот раз звук был полон сочувствия. — Я разведен? — спросил он в потолок. — Пока нет, — Минхо похлопал его по плечу, направляясь к выходу. — Но если ты сейчас же не придумаешь способ загладить вину, твои родители оформят документы за тебя. — И что мне делать? Минхо обернулся у самой двери. Его ухмылка стала шире, если это вообще было возможно. — Для начала, перестань называть его истеричкой. Хотя бы вслух. Дверь закрылась. Хёнджин остался один в полуразрушенном кабинете, с дырой в стене, дырой в сердце и телефоном в руке, который он боялся разблокировать. Где-то там, на скоростной трассе в Инчхон, его омега вез их сына к его родителям. И единственное, что утешало Хёнджина в этой ситуации — это то, что Тэян, кажется, забыл своего динозавра. А динозавр, как известно, был любимой игрушкой, без которой ребенок отказывался засыпать. Возможно, это был его единственный козырь. Хёнджин посмотрел на пластикового тираннозавра, сиротливо лежащего на краю стола, и впервые за вечер почувствовал что-то похожее на тактическое преимущество.

🫦🫦🫦

Коттедж семьи Хван стоял на холме с видом на море. Старый, добротный, с черепичной крышей и садом, который папа Хёнджина обихаживал так же ревностно, как генеральный директор — свой квартальный отчет. Сейчас, в лучах закатного солнца, он выглядел мирно и идиллически. Что было, по мнению Хёнджина, ебаным обманом зрения. — Ты уверен, что динозавр — это веский аргумент? — Минхо покрутил тираннозавра в пальцах. Пластиковая рептилия таращилась бусинками глаз с выражением крайнего недоумения, как будто сама не понимала, как оказалась втянута в семейную драму. — Это не аргумент, — Хёнджин поправил букет, чувствуя, как стебли пионов влажно холодеют сквозь крафтовую бумагу. — Это предлог. — А пионы? — Взятка судьбе. Минхо хмыкнул и нажал на звонок. Мелодия «К Элизе» разлилась по вечернему воздуху, и Хёнджина передернуло. Этот звонок его папа повесил десять лет назад, и он всегда ассоциировался у него с семейными обедами, нотациями и вопросами «когда уже внуки». Теперь внук был. И находился внутри, в то время как его омега, вероятно, уже заканчивал второй акт трагедии «Мой альфа — бесчувственная скотина». Дверь не открыли. — Пиздец, — констатировал Хёнджин. — Мелко мыслишь, — Минхо бесцеремонно толкнул дверь. Та поддалась. — Твой папа всегда не запирает, когда ждет гостей? — Всегда. Это пассивная агрессия. — Очаровательная семейная черта. Я понимаю, почему ты такой. Хёнджин бросил на друга убийственный взгляд, но ответить не успел. Из глубины дома донесся смех. Смеялся его папа. Следом — густой, рокочущий бас отца. И поверх всего, как вишенка на торте, — голос Феликса. Не истеричный, не визгливый, а тихий, дрожащий, полный проникновенной обиды, от которой у Хёнджина свело внутренности в тугой узел вины. — ...я просто хотел, чтобы он увидел, что мне важно, — донеслось из столовой, когда они с Минхо, стараясь ступать как можно тише на случай, если звук шагов спровоцирует дополнительную порцию обвинений, двинулись по коридору. — Это ведь не просто вода, папа. Это то, как он принимает решения. Без меня. Словно меня нет. Словно мое мнение — пустое место. Хёнджин замер на полпути. Букет в руках дрогнул. Минхо пихнул его локтем в бок. — Не ссы, — прошептал он одними губами. — Поздно бояться, когда бой уже проебан. Дверь в столовую была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть сцену, не будучи замеченными. Хёнджин заглянул внутрь и его сердце рухнуло. Феликс сидел за обеденным столом, сжимая в ладонях чашку с чаем. Его поза была обманчиво расслабленной, но Хёнджин знал этот изгиб плеч: омега был на пределе. Глаза блестели — он еще не плакал, но был близок к тому, чтобы разреветься от ярости. И это был не тот спектакль, который он иногда устраивал для Хёнджина в офисе, разбивая графины и швыряя степлеры. Дома, перед своими свекрами, Феликс был настоящим. Рядом сидел папа Хёнджина — Хван Джихён, изящный омега с серебряными нитями в черных волосах и мягкой улыбкой, которая, однако, не достигала глаз. Он держал Феликса за руку, поглаживая костяшки большим пальцем. — Он не ценит то, что имеет, — произнес Джихён со спокойной уверенностью, которая разила наповал. — Мой сын всегда был таким. Еще в школе он приносил домой дневник с замечаниями и искренне не понимал, за что его ругают. «Но я же сделал домашку по математике», — говорил он. А на полях красным было написано: «Сорвал урок биологии, запустив в аквариум лягушку». Феликс издал звук, средний между смехом и всхлипом. — А лягушка? — спросил он, явно пытаясь отвлечься. — Выжила, — мрачно произнес отец Хёнджина, Хван Минсок, крупный альфа с военной выправкой и руками, способными переломить весло. Он сидел во главе стола, скрестив руки на груди, и его лицо выражало ту степень праведного гнева, которую Хёнджин не видел с тех пор, как в пятнадцать лет угнал отцовскую машину. — А Хёнджин — нет. Я выпорол его так, что он неделю не мог сидеть. И, видимо, мало. Раз он до сих пор не понимает, что слова «я главный» не работают в браке. — Он не говорит «я главный», — возразил Феликс, и это прозвучало почти как защита, от которой у Хёнджина защемило в груди. — Он просто... делает. Молча делает, а я должен принять как данность. Он не спорит, не кричит, не пытается доказать свою правоту. Он просто ставит меня перед фактом. И я чувствую себя... пустым местом. — Бревно, — произнёс Джихён, и его улыбка стала ледяной. — Бесчувственное. Феликс поднял глаза: — Вы знаете? — Милый, мы знаем всё, — папа отпил чай. — Мой сын, звонит мне раз в месяц, чтобы пожаловаться на жизнь. И примерно раз в два месяца он произносит фразу: «Ликс назвал меня бревном». Я веду статистику. В прошлом году было семь раз. Феликс покраснел и уткнулся в чашку. Со своего места в коридоре Хёнджин видел, как порозовели его скулы, и это было так до боли знакомо, что захотелось войти и просто обнять его, наплевав на последствия. — Но знаешь что, Феликс? — Джихён наклонился ближе, понижая голос, но Хёнджин всё равно расслышал каждое слово. — Ты прав. Он бесчувственное бревно. И он достался тебе таким по наследству. От своего отца. Хван Минсок поперхнулся чаем. — Дорогой, — начал он предостерегающе. — Что «дорогой»? — омега обернулся к мужу. — Ты помнишь нашу первую годовщину? Я ждал тебя в ресторане три часа, пока ты подписывал контракт в Пусане. Ты забыл. Просто забыл, потому что «бизнес важнее». — И я извинялся, — глухо проговорил Минсок, и в его голосе прорезалась та же обреченность, что и у Хёнджина. — Пятьдесят лет извиняешься, — парировал Джихён. — А я всё равно помню. Где-то в углу столовой, заставленном детским стульчиком с вырезанным на спинке жирафом, раздался громкий хруст. Тэян, который до этого момента сосредоточенно уминал рисовые шарики с тунцом, поднял голову и изрек: — Деда — бревно! В столовой повисла тишина. Феликс закашлялся, пытаясь скрыть нервный смех. Джихён прикрыл рот ладонью. А Хван Минсок медленно, очень медленно повернулся к внуку. — Милый, — произнес он тем тоном, которым, вероятно, командовал батальоном в девяностые, — твой отец — бревно. Я — другое дело. — Какое? — Тэян склонил голову набок, копируя жест Феликса с такой точностью, что у Хёнджина в коридоре сжалось сердце. — Я... статуя, — выкрутился Минсок. — Статуя круче? — Намного. Тэян задумался на мгновение, переваривая информацию, а затем радостно объявил: — А мой папочка — истеричка! — Это тебе кто сказал? — голос Феликса стал подозрительно ровным. — Отец! — ребенок радостно ткнул пальцем в дверной проем, где как раз стоял Хёнджин, белый, как его пионы. Всё произошло в долю секунды. Слова Тэяна — «отец назвал папочку истеричкой» — повисли в воздухе столовой, как дымовая шашка, брошенная в центр семейного ужина. Минхо, стоявший за плечом Хёнджина, поперхнулся воздухом и, маскируя рвущийся наружу смех, закашлялся, прикрывая рот кулаком. Хёнджин же чувствовал, как у него мелко, предательски дёргается левый глаз. Глаз дёргался каждый раз, когда вселенная сталкивала его лбом с последствиями собственных брошенных фраз, которые он имел неосторожность произносить при сыне, который, как выяснилось, обладал памятью профессионального диктофона, а чувством такта трёхлетки. Потому что он и был трёхлеткой. Взгляд Феликса впечатался в него через весь обеденный стол. Хёнджин чувствовал его почти физически: сначала прожигающий гнев, который мог бы испарить Тихий океан, а потом, на долю секунды этот взгляд метнулся вниз, к его рукам. К пионам. Феликс увидел букет. Его ноздри едва заметно дрогнули, и Хёнджин готов был поклясться, что уловил короткий, почти невесомый всплеск цитрусового аромата, пробившийся сквозь броню обиды. Всего на миг. А потом в глазах омеги блеснул огонёк. Хёнджин знал этот огонёк. От него у любого нормального альфы должен был включиться инстинкт самосохранения — беги, падай, притворяйся мёртвым. Но Хван Хёнджин давно не был «нормальным альфой». Он был альфой, женатым на Феликсе, а значит, инстинкты у него атрофировались за ненадобностью. Вместо страха внутри разлилось странное, почти болезненное предвкушение, смешанное с обречённой нежностью. Ну давай, — подумал он, встречая взгляд омеги и едва заметно опуская плечи, открывая позу в ожидании удара. — Покажи им. И Феликс показал. — Истеричка, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в наступившей тишине это слово прозвучало как приговор. Чашка с чаем звякнула о блюдце. Феликс поднялся из-за стола с грацией, которая больше подходила оперной приме, а не совладельцу логистической компании в семейной столовой. Его лицо, только что бывшее воплощением тихой, достойной обиды, трансформировалось в маску глубочайшего, трагического отчаяния. Губы задрожали. Ресницы затрепетали, и в уголках глаз блеснули слезы — самые настоящие, потому что Феликс никогда не играл вполсилы. — Я истеричка? — он повторил громче, и его голос дал трещину на высокой ноте. — Я истеричка, который помнил о твоей аллергии на арахис, когда ты забыл? Истеричка, который взял второй кредит под залог квартиры, потому что ты, — палец указал в грудь Хёнджину, — Побоялся рисковать, но риск оправдался? Истеричка, который выносил и родил тебе сына, пока ты подписывал свои договоры в Чикаго и прилетел за два часа до родов?! — Ликс... — начал Хван Минсок, пытаясь разрядить атмосферу, но Джихён положил ладонь ему на запястье с такой силой, что генерал в отставке осёкся на полуслове. Старший омега смотрел на своего зятя с выражением, близким к благоговению. Он узнавал школу. Он сам эту школу и создал. — Нет, дайте мне сказать! — Феликс картинно прижал руку к груди, комкая ткань рубашки, и обернулся к свекру, но обращался явно ко всем присутствующим. Театральные подмостки требовали аудитории. — Я устал. Я шесть лет пытаюсь достучаться до этого человека! Шесть лет он смотрит на меня своими красивыми глазами и кивает, а потом делает по-своему! Словно я пустое место! Словно я — просто функция! — Феликс, — выдохнул Хёнджин, делая шаг вперёд. Пионы в его руках предательски шуршали крафтовой бумагой. — Не подходи ко мне! — омега выставил ладонь вперёд, и его голос сорвался в настоящий крик, который, впрочем, тут же перешёл в сдавленное рыдание. — Я чувствую, Хёнджин! Чувствую всё — за тебя, за нас, за наш бизнес, пока ты ходишь с каменным лицом и считаешь, что цифры важнее! Он покачнулся. Это было настолько тонко и артистично, что даже Минхо, знавший Феликса почти так же хорошо, как и Хёнджина, на секунду купился и дёрнулся вперёд, чтобы подхватить. Но Хёнджин опередил. — Ликс... — Я сказал — не подходи! — Феликс всхлипнул, и тут же его лицо побелело. Он схватился за край стола. — Ох... что-то мне... что-то плохо... — Что? — Хёнджин замер, не донеся руку до его локтя. — Голова кружится, — прошептал Феликс, прикрывая глаза. Его ресницы, влажные от слёз, трепетали. — Сердце... колет. Это всё ты! Ты доводишь меня до такого состояния! Ты — причина всего! — Сядь, милый, — Джихён мгновенно оказался рядом, оттирая сына плечом. — Сядь, выпей воды. — Я не хочу воды из этих кулеров! — Феликс трагически простонал, позволяя усадить себя обратно на стул. — У них неправильная жёсткость... и натриевый состав... Хван Минсок перевёл недоуменный взгляд с зятя на сына. — Что, блядь, с водой? — Не выражайся при ребёнке! — хором воскликнули Феликс, Джихён и даже Хёнджин. Тэян, который уже успел доесть рисовый шарик и теперь с любопытством наблюдал за происходящим, радостно захихикал. Минхо, оценив обстановку, бесшумно скользнул к мальчику и подхватил его на руки в тот самый момент, когда Джихён обернулся и бросил ему благодарный взгляд. — Пойдём, боец, — пробормотал Минхо, прижимая к себе тёплого, пахнущего тунцом и детским шампунем альфу. — Дядя Минхо покажет тебе, как бросать камни в море. Папочкам надо поговорить. — Папочка орёт, — констатировал Тэян, обнимая Минхо за шею и роняя последний рисовый шарик на воротник его дорогого пиджака. — Он всегда орёт, когда отец — бревно. — Верно, — согласился Минхо, выскальзывая через заднюю дверь на веранду. Когда звук детского щебета растворился в вечернем воздухе, Феликс издал ещё один душераздирающий всхлип и уронил голову на сложенные руки. Его плечи мелко дрожали. Хёнджин знал, что это — вершина представления. Вензель. Точка в монологе, после которой занавес должен опуститься, а зрители — разразиться овациями. — Хёнджин, — голос Джихёна прозвучал как лезвие гильотины, — Выйди. Ты расстраиваешь его. — Но я... — Выйди. Сейчас. И забери свои цветы. Они тоже его расстраивают. Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с отцом. Минсок едва заметно качнул головой — жест, означавший: «Сын, не лезь. Проиграл фронт — отступи и перегруппируйся». Генеральская мудрость, оплаченная пятьюдесятью годами брака. — Хорошо, — Хёнджин положил букет на буфет, заметив краем глаза, как Феликс чуть приподнял голову, чтобы проверить, куда именно легли пионы. — Я буду во дворе. С Тэяном. — Иди, — царственно повелел Джихён. Хёнджин вышел. Проходя через коридор, он услышал мягкий голос папы: «Ну рассказывай, солнышко. Что именно он сделал с этой водой?» И тихий, дрожащий ответ Феликса: «Она жёсткая, папа. Очень жёсткая. У меня от одной мысли о ней мигрень начинается...» Дверь на задний двор закрылась за ним с тихим щелчком. Хёнджин прислонился к перилам веранды и медленно, очень медленно выдохнул, глядя на то, как Минхо учит Тэяна запускать плоскую гальку в их небольшой пруд. Солнце почти село, окрашивая море в оттенки расплавленного золота и розового. Идиллия. Ему нужно было идти в актёры, — подумал Хёнджин, мысленно закатывая глаза к самому основанию черепа и обратно. — В Голливуд. На Бродвей. Куда угодно, где платят за эту хуйню, а не за логистику. Но вслух он этого не сказал. Потому что, во-первых, Минхо рядом, а во-вторых... Он взглянул на свои руки. Букет остался в доме, и он точно знал, что Феликс уже заметил и запомнил: пионы, его любимые, нежно-розовые, с бордовой сердцевиной. Не розы, которыми Хёнджин отделывался первые два года брака, пока Феликс не запустил в него этими самыми розами с криком: «Ты даже цветы мне даришь как по уставу!» Пионы он выучил на третий год. Методом проб, ошибок и увёртывания от стеклянных графинов. И он знал, что когда представление закончится, когда папа напоит Феликса чаем с имбирём, а отец прочитает Хёнджину лекцию о семейных ценностях длиной в сорок минут, когда Тэян уснёт, умаявшись от метания камней и двойной порции обожания от дедушек, — тогда Феликс подойдёт к нему сам. Заберётся под одеяло в их старой спальне, где они всегда останавливались в этом доме, прижмётся носом к его плечу и прошепчет: «Ты всё ещё бревно. Но пионы красивые. И я люблю тебя, придурок». И Хёнджин, как всегда, поцелует его в макушку и промолчит. Потому что слова были не нужны. Потому что эта безумная, драматичная, взрывоопасная омега была его миром. Его наказанием и его благословением. Его истеричкой. Его Ликсом. — Отец! — Тэян заметил его и замахал рукой, рискуя выпасть из рук Минхо. — Смотри! Я кинул камень, и он прыгал! Дядя Минхо сказал, что я альфа и должен уметь кидать! — Молодец, сын, — Хёнджин спустился во двор и потрепал мальчика по волосам. — Только не кидайся в людей, ладно? — Как папочка? Минхо фыркнул. — Да, — Хёнджин вздохнул, глядя на светящиеся окна дома. — Как папочка.

🫦🫦🫦

Вечер покатился по накатанной колее, которую Хёнджин знал наизусть. Сценарий, отлаженный годами, не дал ни единого сбоя. Тэян умаялся. Это было неизбежно: дядя Минхо, который в вопросах воспитания придерживался принципа «ребёнок — это маленький тренажёр для отработки бросков», вымотал его до состояния полной капитуляции. Маленький альфа уснул прямо на руках Хёнджина, в самый разгар его попыток объяснить, почему кидать камни в воду можно, а в окно дедушкиного кабинета — нет. Тёплая тяжесть сына, привалившегося к его плечу, была единственным якорем, удерживающим Хёнджина в реальности. Он отнёс Тэяна в детскую — маленькую комнату с обоями в звёздочку, которую Джихён оклеил сам, едва узнав о беременности Феликса. Уложил в кроватку, поправил одеяло, задержал ладонь на чёрном ёжике волос. Тэян причмокнул во сне и вцепился в нового динозавра — пластикового трицератопса, которого ему всучил дедушка, едва они переступили порог. Старый тираннозавр, забытый в офисе, сиротливо лежал в кармане пиджака Хёнджина. Когда он спустился, на первом этаже уже царила звенящая атмосфера семейного суда. Папа накрывал гостевую спальню для Минхо, но перед этим он успел заварить Феликсу травяной чай, принести плед и собственноручно уложить прохладную тряпочку на лоб «страдальца». Феликс лежал на диване в гостиной, закутанный в плед по самые уши, и выглядел настолько убедительно в роли немощной жертвы, что у Хёнджина на секунду закралось сомнение: а вдруг и правда плохо? Но потом он уловил едва заметное движение — кончики пальцев омеги, лежавшие поверх пледа, отбивали дробь в такт музыке, доносившейся из кухонного радио. Жертва, блять, была бодра и наслаждалась моментом. Отец ждал его в кабинете. Ждал, скрестив руки на груди и приняв позу «генерал перед строем провинившихся новобранцев». — Садись, — сказал он тоном, не предполагавшим возражений. Хёнджин сел. Началась нотация. Отец говорил долго. Он прошёлся по всем пунктам: неуважение к супругу, отсутствие эмпатии, склонность к авторитарным решениям и, конечно, «какого хрена ты назвал мужа истеричкой при сыне, ты вообще думал головой или тем местом, на котором сидишь?». Минсок говорил весомо, размеренно, и каждое слово падало на плечи Хёнджина тяжёлым грузом. Не потому, что он не знал этого раньше. А потому, что это говорил его отец — человек, который прошёл тот же путь, совершил те же ошибки и теперь смотрел на сына с усталым пониманием. — Ты умный альфа, Хёнджин, — Минсок вздохнул, потирая переносицу. — Но иногда ты ведёшь себя так, будто у тебя в башке квартальный отчёт, а не мозги. Феликс — не твой подчинённый. Он твой партнёр во всём. И если ты этого не поймёшь, однажды он уйдёт не в гостевую спальню, а из твоей жизни. Ты этого хочешь? — Нет, сэр, — тихо ответил Хёнджин, глядя в пол. — Тогда будь альфой, а не бревном. Я ясно выразился? — Ясно, сэр. Нотация закончилась. Минсок поднялся, хлопнул сына по плечу — тяжело, по-отцовски, и вышел из кабинета, оставив Хёнджина одного. Тот посидел ещё с минуту, выдохнул и направился в гостиную, где на диване по-прежнему возлежал его персональный, ручной, домашний ураган, притворявшийся лёгким бризом. — Ликс, — позвал он тихо, присаживаясь на край дивана. Тряпочка на лбу омеги даже не шелохнулась. — Ликс, пойдём спать. Уже поздно. — Я сплю здесь, — донёсся из-под пледа ледяной, хоть и слегка приглушённый голос. — В смысле — здесь? — Хёнджин нахмурился. — На диване? У тебя спина заболит. — У меня уже всё болит, — трагически произнёс Феликс. — Сердце. Душа. И голова от твоей воды. — Ликс... — Я буду спать в гостевой спальне. Один. Хёнджин моргнул. Гостевая спальня. Не та комната с панорамным окном и их старой кроватью, где они всегда останавливались. Не та, где пахло морем и кипарисом, где Феликс по утрам сворачивался у него под боком и ворчал на чаек. Гостевая. Та, что в другом конце коридора, с нейтральным бельём и без единого общего воспоминания. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Феликс откинул плед, поднялся — всё ещё с этой чёртовой тряпочкой на лбу — и, не удостоив мужа взглядом, проплыл мимо него. Его поступь была легка и величава одновременно, как у балерины, исполняющей партию умирающего лебедя. Он даже не споткнулся о край ковра, хотя изображал слабость и головокружение. Хёнджин смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри что-то неприятно холодеет. Это выбивалось из сценария. В их обычной драматургии после кульминации всегда следовал спуск — ссора выгорала, и они засыпали в одной постели, уставшие, но вместе. А наутро просыпались, и Феликс, ещё не открыв глаз, бормотал: «Я всё ещё злюсь. Но кофе хочу». И Хёнджин шёл варить кофе, и жизнь возвращалась на круги своя. — Спокойной ночи, Хёнджин, — донеслось с лестницы. Голос был ровным, и это было самым страшным. Хёнджин остался в гостиной один. Он стоял посреди комнаты, глядя на смятый плед, и на забытую чашку с остывшим чаем. В кармане пиджака лежал пластиковый динозавр. В буфете — букет пионов. А в гостевой спальне его муж закрывал дверь на щеколду. Он медленно поднялся наверх, дошёл до их обычной спальни и открыл дверь. Кровать была застелена идеально ровно. Ничьи вещи не лежали на стуле, ничья зубная щётка не стояла в стаканчике ванной. Комната пахла свежестью, лавандой и одиночеством. В коридоре послышались шаги. Минхо, уже в домашней футболке, которую ему выдал Джихён, проходил мимо с кружкой воды. — Что, не пустили? — поинтересовался он с искренним, но абсолютно бесполезным сочувствием. — Гостевая, — выдавил Хёнджин. — Ого, — Минхо присвистнул. — Повышение градуса. Обычно же вы спите вместе после ссор. — Я знаю. — Может, извинишься утром? Купишь ему... не знаю... завод по розливу воды с правильной жёсткостью? — Отъебись, Минхо. — Не могу. Я лучший друг. Это моя работа. Хёнджин закрыл дверь спальни перед носом друга и прижался лбом к прохладному дереву. Достал из кармана тираннозавра, поставил на прикроватную тумбочку. Тот уставился на него бусинками глаз с всё тем же выражением крайнего недоумения. — Что, — прошептал Хёнджин пластиковой рептилии, — Даже ты не знаешь? Тираннозавр промолчал. В коридоре стихли шаги Минхо. Дом погрузился в темноту и тишину, нарушаемую лишь стрекотом цикад за окном и далёким шумом моря. Хёнджин не раздеваясь лёг на кровать и уставился в потолок. Подушка рядом пахла лавандой. Не Феликсом. Он закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что их сценарий дал трещину. И он понятия не имел, как её заделать.

🫦🫦🫦

Душ не помог. Хёнджин стоял под горячими струями минут пятнадцать, уперев руки в кафель и позволяя воде лупить по напряжённым плечам. Пар клубился, заполняя ванную комнату, но вместе с ним не уходило то гнетущее, липкое чувство неправильности, которое поселилось под рёбрами с того самого момента, как щёлкнула щеколда на двери гостевой спальни. Он вытерся, переоделся в домашнюю футболку и свободные штаны — папа всегда держал в шкафу комплект одежды для сына, на случай «внезапного приезда, который, учитывая твою работу, всегда внезапный, дорогой». Лёг в кровать. Закрыл глаза. Тишина. Огромная кровать, на которой они спали в каждое посещение родительского дома, казалась теперь издевательски пустой. Хёнджин повернулся на бок, привычно выбросил руку, и пальцы сомкнулись на холодной, нетронутой подушке. Ни тепла. Ни запаха цитрусов и бергамота. Ни тихого сопения, ни ворчания «убери локоть, ты меня душишь», ни коленки, которую Феликс обязательно закидывал на его бедро, утверждая, что так ему удобнее. Пустота. Хёнджин перевернулся на спину. Потом на другой бок. Потом снова на спину. Пружины матраса скрипели, отсчитывая секунды этого медленного, мучительного ада. Он смотрел на циферблат электронных часов на тумбочке. 00:17. 00:31. 00:46. Ебаный ад. Шесть лет. Шесть лет он засыпал рядом с этим невыносимым, взрывоопасным, драматичным омегой, который метал в него графины, называл бревном и всё равно прижимался во сне так, будто Хёнджин был единственным якорем во вселенной. Шесть лет его тело знало, что ночь — это время, когда можно выдохнуть, потому что даже если днём они грызлись как кошка с пылесосом, то ночью Ликс всё равно был рядом. Тёплый. Свой. Родной до скрежета зубов. А теперь его не было. К часу ночи Хёнджин понял, что ещё минута в этой проклятой кровати — и он начнёт выть. Или крушить мебель. Или, что вероятнее, пойдёт и сделает какую-нибудь глупость, за которую отец завтра прочитает ему ещё одну нотацию, а папа будет качать головой с тем самым выражением «я же говорил». Он сел на кровати, спустил ноги на пол и потёр лицо ладонями. Щетина уже кололась — он не брился с утра, а «утро» было в другой жизни. Той, где он ещё не назвал мужа истеричкой при сыне, при лучшем друге, при собственных родителях и, кажется, при всей видимой и невидимой вселенной. Блядь, — подумал он без всякого выражения. — Вот я мудак. Он поднялся. Ноги сами понесли его по коридору — тихо, почти бесшумно, потому что Хёнджин выучил каждую скрипучую половицу в этом доме ещё подростком, когда пробирался на кухню за добавкой после отбоя. Гостевая спальня была в другом конце, за поворотом, рядом с лестницей на чердак. Дверь. Закрытая. Разумеется, закрытая. Хёнджин остановился перед ней, собираясь с духом. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света — Феликс не выключил лампу. Значит, тоже не спал. Это давало надежду — крошечную, хрупкую, но надежду. Он постучал. Костяшками пальцев, аккуратно, чтобы не разбудить весь дом. — Ликс, — позвал он вполголоса, прижимаясь лбом к дверному косяку. — Я знаю, что ты не спишь. Никакого ответа. Но он услышал шорох. Едва уловимый звук ткани, движение на кровати. Феликс его слышал. Просто не хотел отвечать. — Ликс, — повторил Хёнджин, и его голос прозвучал глухо, устало, без того напускного спокойствия, за которым он обычно прятал эмоции. — Я не уйду. Слышишь? Я буду стоять здесь до утра. Сяду под дверью, как побитый пёс, и буду сидеть. Папа утром выйдет, увидит меня и прочитает тебе лекцию о том, что омегам полезно прощать. Ты же знаешь, он это сделает. Он на твоей стороне, но лекции он читает всем. Шорох стал громче. Хёнджину показалось, что он различает тихое, почти неслышное фырканье. Хороший знак? Или нет? — Я серьёзно. Я не шучу. Я просижу здесь до рассвета, и когда Минхо выйдет в туалет, он будет ржать надо мной. А ты знаешь Минхо — он будет ржать громко. Разбудит Тэяна. Тэян спросит, почему отец сидит под дверью, и я ему честно скажу: «Потому что твой папочка — самый красивый, самый умный и самый упрямый омега на свете, и он не пускает меня в спальню, потому что я дурак». За дверью снова фыркнули. На этот раз громче. — Я назвал тебя истеричкой, — продолжал Хёнджин, прислоняясь плечом к косяку. — Это неправда. Я так не думаю. Это просто слова, которые вылетают, когда я не знаю, что сказать. А я никогда не знаю, что сказать, когда ты кричишь, потому что у меня в голове всё отключается. Я смотрю на тебя — на то, как ты двигаешься, как твои глаза блестят, как ты жестикулируешь, и я... я забываю слова. Вообще все. Кроме дурацких. Ты выбиваешь из меня слова, Ликс. Всегда выбивал. С первой нашей встречи. Тишина. Но шорох прекратился. Теперь за дверью была абсолютная, звенящая тишина, которая возникает, когда человек затаил дыхание, чтобы не пропустить ни звука. — Я купил тебе пионы, — сказал Хёнджин тихо. — Ты их видел. Я знаю, что видел. Я приехал сюда с пионами и с ебучим динозавром Тэяна в кармане, как полный идиот, думая, что это поможет. Но, наверное, это не помогло. И я не знаю, что поможет. Я не знаю, как всё исправить. Но я хочу исправить. Я хочу, чтобы ты открыл эту чёртову дверь. Пауза. — Пожалуйста, Феликс. Имя — полное, не «Ликс», не «маленький», не «иди сюда», а то имя, которое он произносил только в самые важные моменты. Когда делал предложение. Когда держал новорождённого Тэяна. Когда стоял у операционной и молился всем богам, в которых не верил. Тишина длилась вечность. Потом — тихий, почти неслышный щелчок. Щеколда открылась. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в проёме показалось лицо Феликса — бледное, с покрасневшими глазами и всё ещё влажными ресницами. Он смотрел на Хёнджина не с гневом или обидой, а с усталой, израненной нежностью, которую прятал за вспышками ярости и театральными сценами. — Ты всё ещё бревно, — произнёс Феликс хрипло. — Но говоришь красиво. Заходи, пока не разбудил весь дом. Хёнджину не нужно было повторять дважды. За шесть лет брака он усвоил: когда Феликс даёт трещину в своей обороне, действовать надо быстро, пока омега снова не передумал, не захлопнул дверь и не вспомнил, что вообще-то он всё ещё в образе оскорблённой добродетели. Он скользнул внутрь, аккуратно прикрывая за собой дверь, и услышал тихий звук задвигаемой щеколды. Феликс, не оборачиваясь, уже возвращался к кровати. Он двигался без своей обычной балетной грации — устало, по-домашнему, кутаясь в тонкий халат, который Джихён предусмотрительно оставил в гостевой спальне. Плечи омеги были напряжены, но уже не так, как в гостиной. Словно самый острый угол его обиды стесался, оставив после себя тупую, ноющую боль. Феликс сел на край кровати, поджав под себя одну ногу, и только тогда поднял глаза на Хёнджина. В тусклом свете прикроватной лампы его лицо казалось выточенным из слоновой кости — бледное, с тёмными тенями под глазами и припухшими веками. Он был прекрасен. Он всегда был прекрасен, но сейчас, без показного гнева, без театральных жестов, он был прекрасен той хрупкой, настоящей красотой, от которой у Хёнджина всякий раз перехватывало дыхание. Альфа пересёк комнату в три широких шага и опустился перед ним на колени. Не потому, что этого требовал этикет или омежья гордость, а потому что ноги сами подогнулись. Потому что стоять над ним, возвышаться, смотреть сверху вниз в этот момент казалось невозможным, неправильным, почти кощунственным. — Что мне сделать? — тихо спросил Хёнджин, кладя ладони на колени омеги. Тонкая ткань халата была прохладной под его пальцами. — Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Феликс посмотрел на него сверху вниз долгим, изучающим взглядом, в котором смешались усталость, остатки обиды и что-то ещё — то, что он прятал за семью замками с тех самых пор, как они вышли из офиса. — Начать меня слушать? — произнёс он язвительно, выгибая бровь. — Хотя бы иногда? Включать голову не только для квартальных отчётов, но и для меня? — Я буду слушать, — выдохнул Хёнджин, сжимая пальцы на его коленях. — Клянусь. Я буду переспрашивать, если не понял. Буду записывать, если ты хочешь, чтобы я что-то запомнил. Хочешь — повесь доску у меня в кабинете, и я буду сверяться с ней перед каждым решением. «Спросить у Ликса», — будет написано там большими буквами. Первым пунктом. Феликс фыркнул. Это был почти смех — короткий, скептический, но всё же смех. Его пальцы, до этого сжимавшие край халата, чуть расслабились. — Доска в кабинете, — повторил он, качая головой. — Звучит как начало хорошего бизнес-плана. — Я составлю его с диаграммами и презентацией. Пункт первый: «Феликс всегда прав». Пункт второй: «Если Феликс ошибается, смотреть пункт первый». — Это ты сейчас пытаешься быть милым? — Я пытаюсь быть честным. Феликс склонил голову набок, разглядывая мужа. Альфа на коленях, посреди гостевой спальни его родителей, в мятой домашней футболке, с тенями под глазами и этой своей коронной «я-серьёзен-как-на-совете-директоров» физиономией — зрелище было настолько нелепое и настолько трогательное, что держать оборону становилось всё труднее. — Слушать меня, — протянул омега задумчиво, словно пробуя слова на вкус. — Это сложный навык. Боюсь, для твоего мозга, заточенного под цифры, это может быть слишком. — Я справлюсь. — Ну, — уголок губ Феликса дёрнулся вверх, и в глубине его шоколадных глаз зажёгся тот самый, до боли знакомый озорной огонёк, — Если хочешь доказать, что умеешь слушать и выполнять инструкции, можем начать с чего-то попроще. Для разминки твоего мозга. Хёнджин моргнул: — С чего? Феликс наклонился вперёд. Ближе. Ещё ближе, пока его дыхание не коснулось губ Хёнджина — тёплое, с оттенком мятного чая, которым его поил Джихён. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая острый изгиб ключицы, светлую кожу и тонкий серебряный след от старого шрама — подарок одного особенно неудачного падения на катке, ещё в их первый год брака. — Например, — прошептал он, и его голос опустился до грудного, низкого регистра, от которого у Хёнджина всегда пересыхало во рту, — С пары оргазмов. Это ведь не сложнее, чем подписать договор на воду, верно? Хёнджин сглотнул. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что его только что виртуозно развели — от нотаций отца к нотациям мужа, от угрызений совести к демонстрации послушания. Но мысль эта была тут же отброшена в самый дальний угол, потому что Феликс смотрел на него из-под полуопущенных ресниц, и его цитрусовый запах менялся — уходила горечь обиды, и проступала сладкая, дурманящая нота. — Ты назвал меня истеричкой? — промурлыкал омега, запуская пальцы в волосы мужа и слегка оттягивая их назад, заставляя альфу запрокинуть голову и открыть шею. — Так вот, истеричка хочет, чтобы ты доказал, что умеешь слушать. — Я докажу, — выдохнул Хёнджин хрипло. — Ещё как докажешь, — пообещал Феликс, и его улыбка стала шире. — А там, глядишь, и натриевый состав обсудим. Но это потом. Сначала — твоя искупительная программа. И он потянул мужа на себя, в кровать, чувствуя, как сильные руки альфы смыкаются на его талии — послушно, именно так, как он хотел. Хёнджин не заставил себя ждать. Стоило Феликсу податься вперёд, как альфа тут же поймал его губы своими — но не настойчиво, не требовательно, а почти благоговейно. Поцелуй вышел коротким, сухим, лишь мгновение соприкосновения, а затем губы Хёнджина скользнули ниже, к подбородку, к шее, оставляя за собой дорожку горячих, влажных поцелуев. Феликс выдохнул, откидывая голову назад, подставляя горло. Тонкая кожа там пульсировала в такт сердцу, и Хёнджин чувствовал этот ритм губами — быстрый, сбивчивый, такой знакомый. Он целовал шею омеги так, как делал это тысячу раз до этого: зная каждую чувствительную точку, каждое местечко, от которого у Ликса поджимались пальцы на ногах и срывался первый тихий стон. Его ладони тем временем уже нашли пояс халата. Узел поддался легко — Феликс никогда не завязывался крепко, сколько бы ни злился. — Снимай, — шепнул омега, и это было не просьбой. Приказом, от которого у Хёнджина по спине пробежала горячая дрожь. Ткань соскользнула с плеч, зашуршала, упала на пол мягкой волной. В тусклом свете лампы кожа Феликса светилась золотисто-персиковым, и Хёнджин на секунду замер, просто глядя. Даже после шести лет, даже после сотен ночей, даже после всех ссор, его омега оставался самым красивым существом, которое он когда-либо видел. — Ты пялишься, — заметил Феликс, но в его голосе не было прежней колкости. — Ты прекрасен. — Знаю, — уголок губ дёрнулся вверх. — Но всё равно приятно слышать. А теперь заткнись и дай мне сесть. Феликс толкнул его в грудь — не сильно, но настойчиво, заставляя альфу опрокинуться на спину. Хёнджин упал на кровать, и пружины матраса отозвались тихим скрипом. Он не успел даже толком устроиться, как омега уже перекинул через него ногу, оседлав бёдра. Вес Феликса был знакомым, родным, правильным. Его бёдра обхватывали талию альфы, а тонкие пальцы уже тянули вверх край его футболки. — Это убери, — скомандовал омега. Хёнджин послушно приподнялся, позволяя стянуть с себя футболку через голову. Та полетела куда-то в сторону, присоединяясь к халату на полу. Затем настала очередь штанов, и с ними Феликс расправился так же быстро, с той же властной неторопливостью, от которой у Хёнджина пересыхало в горле. Когда они оба остались обнажёнными, Феликс на мгновение замер, разглядывая мужа сверху вниз. Его взгляд скользнул по широким плечам, по груди, по животу, опустился ниже — туда, где уже вовсю наливался кровью стояк альфы. — Посмотрим, — прошептал омега, — Насколько хорошо ты умеешь слушать. И он двинул бёдрами. Горячая, влажная плоть омеги скользнула по всей длине члена, и Хёнджин зашипел сквозь зубы, вцепляясь пальцами в простыни. Феликс не брал в себя — пока нет. Он тёрся задницей о стояк, скользил по нему, размазывая естественную смазку, которой становилось всё больше с каждым движением. — Ликс... — выдохнул Хёнджин, и его голос сорвался на полуслове. — Что? — невинно поинтересовался омега, продолжая свои медленные, мучительные движения. Его глаза блестели в полумраке — уже не от слёз, а от совершенно иного, хищного предвкушения. — Хотел что-то сказать? Пожаловаться? Назвать меня истеричкой? — Нет... блять... нет... — Вот и молодец. Уже лучше. И он наклонился вперёд, упираясь ладонями в грудь альфы, наращивая темп. Теперь он тёрся сильнее, настойчивее, позволяя головке члена то и дело цепляться за его растянутое, истекающее смазкой отверстие, но не впуская внутрь. Хёнджин стонал. Он вжимался головой в подушку, чувствуя, как по телу прокатываются волны жара, как собственный запах тяжелеет, смешиваясь с цитрусовым ароматом возбуждённого омеги. Комната пропитывалась ими — их общим, пьянящим, идеально совпадающим запахом. — Ты хочешь меня? — голос Феликса был низким, хриплым, полным желания, которое он больше не пытался скрывать. — Всегда... тебя... хочу... — Хороший ответ. И Феликс наконец насадился. Одним плавным, долгим движением он опустился вниз, принимая член альфы полностью, до самого основания. Оба замерли на мгновение, выдыхая в унисон — горячо, рвано, словно после долгого бега. Хёнджин чувствовал, как пульсирует вокруг него тесный, влажный жар, как сокращаются внутренние мышцы омеги, приспосабливаясь к вторжению. — Вот так, — прошептал Феликс, прикрывая глаза. — Вот так ты будешь меня слушать. Чувствуешь разницу? — Чувствую... — Хёнджин сглотнул. — Чувствую. — Тогда не двигайся, пока я не разрешу. Это было пыткой. Сладкой, мучительной пыткой, и Хёнджин готов был пройти её снова и снова, если в конце его ждало прощение в этих шоколадных глазах, в этих цитрусовых волнах феромонов, в этом ритме, который задавал его омега — его единственный, его невыносимый, его самый любимый человек на всём грёбаном свете. Феликс двигался с почти жестокой неторопливостью, которая была его коронным приёмом. Он знал свою власть над альфой — знал и упивался ею, растягивая каждое движение до бесконечности. Бёдра омеги вздымались и опускались в ритме, который был ближе к медитации, чем к сексу. Вверх — до тех пор, пока член почти полностью не выходил из него, оставляя только головку внутри, растягивающую колечко мышц. Вниз — медленно, до самого основания, так, что Хёнджин чувствовал каждый сантиметр внутреннего жара, каждое сокращение, каждую влажную пульсацию. Феликс замирал на мгновение в нижней точке, наслаждаясь заполненностью, и затем начинал всё заново. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Светлые пряди волос прилипли к его влажному лбу. Губы приоткрылись, дыхание стало рваным и неглубоким, и в гостевой спальне не осталось других звуков, кроме их общего дыхания, тихого скрипа кровати и влажного, непристойного шлепка каждый раз, когда Феликс опускался до конца. Хёнджин больше не мог терпеть. Он хотел касаться — не просто хотел, а нуждался в этом. Его ладони, до этого сжимавшие простыни, взметнулись вверх и легли на бёдра омеги, пытаясь то ли замедлить его, то ли ускорить, то ли просто почувствовать эту гладкую, разгорячённую кожу под пальцами. Феликс замер мгновенно, словно кто-то нажал на паузу в самом разгаре их полуночного примирения. — Я что-то говорил про то, чтобы меня трогать? — спросил он ледяным тоном, глядя на Хёнджина сверху вниз сквозь полуопущенные ресницы. — Ликс... — Я задал вопрос. Хёнджин сглотнул. Его пальцы всё ещё лежали на бёдрах омеги, и он чувствовал под ними тепло, дрожь, влажность, но Феликс смотрел на него тем самым взглядом, который обычно предшествовал летящему графину или язвительному «бесчувственное бревно». — Ты говорил не двигаться, — признал альфа. — И что ты сделал? — Я... потрогал. — Именно, — Феликс наклонился вперёд, упираясь ладонями в грудь мужа, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Хёнджина. Запах цитрусов ударил в ноздри — концентрированный, властный, с острой нотой предупреждения. — Ты что, альфа, совсем не умеешь выполнять инструкции? Я же говорил — слушаться. А ты что делаешь? — Я хотел... — Я знаю, что ты хотел, — перебил омега. — Ты хотел схватить меня за бёдра и насаживать сам, как тебе удобно. Но сегодня не тебе решать, Хёнджин. Сегодня ты свою власть проебал. Вместе с договором на воду. — Это нечестно... — Нечестно? — бровь Феликса взметнулась вверх. — Хочешь поговорить о нечестности? О том, как ты подписываешь контракты, не советуясь со мной? О том, как ты называешь меня истеричкой, а потом приползаешь с пионами и ждёшь, что я растаю? Хёнджин молчал. Потому что возразить было нечего. — Убери руки, — приказал Феликс. Альфа послушался. Его ладони легли обратно на простыни, вцепляясь в тонкую ткань. — Вот так, — удовлетворённо кивнул омега. — И если ты ещё раз меня тронешь без разрешения, — он наклонился ещё ближе, обжигая дыханием ухо Хёнджина, — Я свяжу тебе руки ремнём от твоих же брюк. Ты знаешь, что я могу. Хёнджин знал. Он слишком хорошо знал. Феликс выпрямился и возобновил движение. Теперь к его медленному, осознанному темпу добавилось что-то новое — напряжение, вибрация, словно он сам едва сдерживался. Его бёдра двигались уже не так плавно, он чаще сбивался с ритма, насаживаясь резче, чем намеревался, и с его губ срывались короткие, сдавленные стоны, которые он пытался скрыть, закусывая губу. Медленный темп начал ускоряться. Почти незаметно сначала — пара более резких движений, затем возвращение к прежнему ритму, будто омега пытался убедить сам себя, что всё ещё контролирует ситуацию. Но тело предавало его: спина выгибалась сильнее, пальцы, упиравшиеся в грудь альфы, подрагивали, а с губ срывались уже не сдавленные, а полноценные, рваные стоны. Хёнджин лежал, вжимаясь головой в подушку, и смотрел на мужа. На то, как тот запрокидывает голову в особенно глубоком движении. На то, как блестит в тусклом свете влажная дорожка пота, сбегающая по шее к ключицам. На то, как дрожат его бёдра — уже не от контроля, а от подступающего экстаза. И он не трогал. Он держался за простыни так, что костяшки побелели, и позволял омеге самому задавать темп, который теперь становился всё быстрее, всё жёстче, всё отчаяннее. Потому что это было то, чего Феликс хотел. Потому что это было то, что он заслужил. А Хёнджин... Хёнджин просто хотел, чтобы его простили. Феликс продолжал свой танец — пьянящий, влажный, выматывающий душу. Он играл с темпом, словно опытный дирижёр, то ускоряя движения до почти бешеного ритма, от которого кровать начинала постанывать в такт, то замедляясь до тягучей, мучительной плавности, когда каждый сантиметр скольжения ощущался как отдельная вечность. Его бёдра двигались в ритме, который не подчинялся никакой логике, кроме логики его собственного желания. Хёнджин лежал под ним и чувствовал, как по вискам катится пот. Простыни под его пальцами давно сбились в ком, и он держался за них с силой утопающего, потому что это был единственный способ не нарушить запрет. Каждый раз, когда Феликс насаживался особенно глубоко, с гортанным стоном, который Хёнджин знал наизусть, альфу прошивало током — от копчика до макушки, и требовалась вся его выдержка, чтобы не схватить омегу за бёдра и не перевернуть, вжимая в матрас. Но он держался. Он, блять, держался. — Хёнджин... — выдохнул Феликс, и его голос был уже срывающимся, хриплым, полным той отчаянной, почти жалобной ноты, которая появлялась только когда омега был на грани. — Хёнджин, я... я больше не могу... — Что? — альфа облизнул пересохшие губы. — Что ты не можешь? — Темп... не могу держать... — Феликс опустил взгляд, и в его шоколадных глазах плескалась уже совсем другая буря — не гнев, не обида, а чистое, незамутнённое желание, разбавленное усталостью. Его бёдра всё ещё двигались, но ритм сбивался, становился неровным, дёрганым. — Я хочу... чтобы ты... — Чтобы я что? — Хёнджин позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Чёрт тебя дери, Хван, — прошипел омега, и это было так знакомо, что у альфы защемило сердце. — Ты можешь хоть раз не быть самодовольным козлом и просто взять инициативу?! — Ты же запретил. — А теперь разрешаю! Это было всё, что Хёнджину требовалось. Его руки взметнулись с простыней и легли на бёдра омеги, но теперь не робко, не просительно, а по-хозяйски, крепко, так, как Феликс втайне любил, хоть и никогда не признавался вслух. В ту же секунду альфа подался бёдрами вверх, встречая очередное опускание омеги, и Феликс вскрикнул — громко, сдавленно, зажимая себе рот ладонью, чтобы не разбудить весь дом. — Тише, — выдохнул Хёнджин, переворачивая их одним движением. — Весь дом поднимешь. Теперь Феликс лежал на спине, раскинувшись на сбитых простынях, а Хёнджин нависал над ним, упираясь локтями по обе стороны от его головы. Светлые волосы омеги разметались по подушке ореолом, щёки раскраснелись, губы припухли от постоянного закусывания. Он был прекрасен — растрёпанный, взмокший, смотрящий снизу вверх с выражением, в котором мешались вызов, страсть и абсолютное, безоговорочное доверие. — Простишь меня? — спросил Хёнджин, замирая на мгновение. Он смотрел в глаза Феликсу, и весь его мир сузился до этих шоколадных радужек, до этих длинных ресниц, до этих губ. — Доведи меня до оргазма, и я подумаю, — выдохнул омега, но его губы уже расплывались в улыбке. — Принято. Хёнджин вошёл в него одним глубоким, плавным толчком, и Феликс выгнул спину, хватаясь за плечи альфы. Теперь уже Хван задавал ритм — сильный, уверенный, от которого у омеги закатывались глаза и сбивалось дыхание. Кровать скрипела уже неприлично громко, но им обоим было плевать. Цитрусовый запах Феликса смешивался с древесным, смолистым ароматом Хёнджина, создавая тот самый коктейль, который был их общим, их уникальным, их сумасшедшим. — Ближе... — прохрипел Феликс, обхватывая ногами талию мужа. — Ещё... пожалуйста... Хёнджин ускорился. Теперь он не сдерживался — ни в движениях, ни в стонах, которые срывались с его губ. Он чувствовал, как давление в паху нарастает, как мышцы омеги сокращаются вокруг него всё чаще, всё сильнее, и понимал: ещё немного, и их обоих накроет. Феликс кончил первым — с громким, сдавленным криком, который он попытался заглушить, уткнувшись лицом в плечо мужа. Его тело содрогнулось, выгнулось дугой, пальцы впились в спину Хёнджина, оставляя красные полосы, и в тот же момент альфа последовал за ним, изливаясь глубоко внутрь с низким, гортанным стоном, похожим на рык. Мир сузился до этой комнаты. До этой кровати. До их общего, рваного дыхания и запаха секса, пропитавшего простыни. Хёнджин рухнул на омегу, но удержал вес на локтях, чтобы не раздавить мужа. Несколько долгих мгновений они просто лежали, пытаясь отдышаться, и их сердца колотились так близко друг к другу, что, казалось, бились в унисон. — Я всё ещё злюсь, — прошептал Феликс куда-то в изгиб его шеи. Голос был хриплым, уставшим, но в нём больше не было льда. — Знаю, — Хёнджин поцеловал его в висок. — Я всё ещё бревно. Но пионы — в буфете. — Завтра заберу. Хёнджин перевернулся на бок, увлекая омегу за собой. Феликс не сопротивлялся — наоборот, подался ближе, сворачиваясь в его руках так естественно, словно они были двумя деталями одного механизма, созданными друг для друга. Их ноги переплелись под сбитой простынёй, и Хёнджин притянул мужа ещё ближе, утыкаясь носом в его влажную макушку. — Я правда сожалею, — прошептал он в мягкие, спутанные волосы. — О договоре. О том, что не спросил тебя. О том, что назвал истеричкой. Обо всём. Феликс не ответил сразу. Его пальцы рассеянно чертили узоры на груди альфы, обводя контуры мышц, царапая короткими ногтями. — Я знаю, — наконец произнёс он тихо. Без обычной колкости, без театральной дрожи в голосе — просто и честно. — Ты всегда сожалеешь. А потом снова делаешь то же самое. — Я исправлюсь. — Ты говорил это в прошлый раз. — И в позапрошлый, — признал Хёнджин. — Но я правда стараюсь. Феликс чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в лицо. В тусклом свете прикроватной лампы его глаза казались бездонными, и в них плескалось что-то среднее между скепсисом и усталой нежностью. — Завтра, — сказал Хёнджин, проводя костяшками пальцев по его скуле. — Завтра мы сядем и вместе посмотрим этот чёртов договор. Ты расскажешь мне про жёсткость, натрий и всё остальное, а я буду слушать. Честно слушать, не кивая как болван. И если тебя что-то не устроит... — Мы его расторгнем, — закончил за него Феликс тоном, не предполагавшим возражений. — Без вариантов. Я не позволю какой-то воде из непроверенного источника угробить наши кофемашины. И наши отношения. — Согласен. Расторгнем. Купим другую воду. Хоть из альпийских ледников, если захочешь. — Альпийские ледники — это перебор. Но что-то с нормальным составом — обязательно. — Замётано. Феликс удовлетворённо кивнул и снова уткнулся лицом в плечо альфы. Несколько мгновений они просто лежали в тишине, наслаждаясь теплом друг друга и хрупким покоем, который всегда наступал после их ссор, когда все графины уже разбиты, все обидные слова сказаны, и остаётся только это: два тела, одно дыхание на двоих, тихое «я всё ещё здесь». — Хёнджин, — позвал Феликс, и его голос прозвучал уже иначе. Тихо, но с особой, мурлычущей интонацией, которую альфа знал слишком хорошо. — М? — Я хочу в душ. — Иди, — он неохотно разжал объятия, позволяя омеге выбраться. — Я пока простыни поменяю, а то завтра папа нас... Он не договорил. Феликс уже поднялся с кровати — обнажённый, всё ещё разрумянившийся, с влажными прядями волос, прилипшими к вискам. Он сделал два шага к двери ванной, но на полпути обернулся через плечо. Его взгляд был томным, многообещающим, с огоньком. — Я не сказал «один», — произнёс омега, и уголок его губ пополз вверх. — Я хочу в душ. С тобой. И чтобы ты трахнул меня. На весу. Под горячей водой. Хёнджин моргнул. Потом ещё раз. До него медленно, очень медленно доходил смысл сказанного, и когда дошёл — по телу пробежала новая, горячая волна возбуждения, смешанная с недоверием. — Ты серьёзно? После всего? — После всего — особенно, — промурлыкал Феликс, скрываясь за дверью ванной. Но прежде чем дверь закрылась, он добавил: — У тебя тридцать секунд, альфа. Время пошло. Хёнджин подорвался с кровати так быстро, что едва не запутался в сбитых простынях. За спиной тихо щёлкнула дверь, и сквозь матовое стекло ванной он увидел, как загорелся свет, как зашумела вода, как тонкий силуэт омеги скользнул под горячие струи, запрокидывая голову. Он вошёл следом ровно через двадцать секунд. Пар уже заполнял маленькую ванную комнату, заволакивая зеркало и создавая тот интимный, почти нереальный полумрак, в котором тела казались очертаниями из сна. Феликс стоял спиной к нему, подставляя плечи горячей воде, и капли стекали по его коже бесчисленными дорожками — по изгибу позвоночника, по лопаткам, по ягодицам, всё ещё хранящим следы недавней страсти. — Ты опоздал на пять секунд, — заметил Феликс, не оборачиваясь. — Я засмотрелся. — Льстец. Хёнджин шагнул в душевую кабину, и босые ноги зашлёпали по мокрому кафелю. Он прижался к спине омеги, обхватывая его за талию, и прижался губами к влажному плечу. Горячая вода лилась на них обоих, смывая остатки пота, смазки и того напряжения, которое копилось весь этот безумный день. — Ты же понимаешь, — прошептал Феликс, откидываясь головой на плечо мужа, — Что если уронишь меня, я добавлю это в список твоих прегрешений? — Не уроню, — Хёнджин прикусил мочку его уха. — У меня есть стимул. — Какой? — Ты ещё не сказал, что простил меня. Феликс развернулся в его руках. Теперь они стояли лицом к лицу, мокрые, скользкие, прижатые друг к другу в тесной душевой кабине. Вода струилась по их телам, и омега, глядя альфе прямо в глаза, медленно обвил руками его шею. — Тогда докажи, — выдохнул он в самые губы. — Что заслуживаешь прощения. И Хёнджин доказал.