Алый закат на Тихом Дону

      После отъезда казаков на хутор легла звенящая, пыльная тишина. Это была не та зимняя спячка, когда всё замирало под снегом, а лихорадочное, натруженное безмолвие. Мужчин в Татарском почти не осталось — только старики, сопливая детвора да калеки, вернувшиеся с фронта без рук или без ног. Вся тяжесть весенней пахоты и сева легла на женские плечи.       Отношения со Степаном оборвались, как натянутая струна. Писем от него не было больше месяца. Я понимала: тот разговор перед отъездом выжег в его душе всё доброе ко мне. Я для него теперь была не «кровночка» и не «синеглазка», а предательница, впустившая врага в самое святое. — Не томи себя, Люся, — говорила Аксинья, когда мы вдвоем, запрягая в плуг единственную оставшуюся кобылу, пахали наш надел. — Заговорит он. Отойдет. Мужское сердце оно как чугун: долго греется, а как остынет — трещит. Остынет он от злобы-то, война его снова к дому повернет.       Я молчала, налегая на рукояти плуга. Железный лемех с хрустом резал жирную, пахучую землю, выворачивая на свет божий белых червей и корни сорняков. Мне казалось, что я так же выворачиваю собственную жизнь — грубо, больно, навсегда прощаясь с надеждой на тихую долю.

***

      В мае зацвели сады. Татарский утопал в бело-розовой пене вишен и яблонь, и по вечерам над хутором плыл такой густой аромат, что кружилась голова. Но это буйство природы только подчеркивало наше одиночество.       Однажды в воскресенье, когда работа чуть поутихла, я пошла к Дону — смыть с себя серую дорожную пыль. У самого яра я встретила Ильиничну, мать Григория. Старая казачка сидела на поваленном бревне, глядя на реку. Лицо её, всё в мелких морщинках, казалось высеченным из темного дерева. — Здорово живете, тетка Ильинична, — тихо сказала я, останавливаясь рядом.       Она медленно повернула ко мне голову. В её глазах не было ненависти, только глубокая, вековая мудрость матери, знающей цену мужской крови. — Здравствуй, Астахова. Всё цветешь? — Какое там, тетушка. Работа пригибает.       Женщина вздохнула, поправляя на голове темный платок. — Письмо от Гришки вчера пришло. Петр-то редко пишет, а этот… этот как припадочный. Пишет, что рана плечевая открылась, в госпитале лежал неделю. И про тебя поминал.       Я замерла, боясь шелохнуться. — Что же он пишет? — Просит, чтобы я за тобой присматривала, — Ильинична горько усмехнулась. — Ишь, заботник выискался. У самого жена в дому сохнет, а он за соседкой наказ даёт. Ты вот что, Люся… Ты девка справная, умная. Не губи ты ни его, ни себя. Степан твой — человек лютый. Коли узнает, что Гришка за тобой сохнет, — не миновать беды. На фронте-то они рядом, а пуля — она дура. Свои своих там чаще бьют, чем германца.       От этих слов у меня похолодело внутри. «Свои своих…» Это было то, о чем я боялась даже думать. — Я за него не держусь, тетушка, — соврала я, глядя на быструю воду Дона. — Он сам… — Знаю, — перебила она. — Сами они все… как кобели на гону. А нам потом обмывать их да оплакивать. Ты лучше молись, девка. Молись за обоих. Чтобы Степан твой остыл, а Гришка… чтобы Гришка дорогу домой нашел. Не к тебе, а к совести своей.

***

      В июне пришло первое письмо от Степана. Оно было холодным, формальным, адресованным Аксинье. Про меня — ни слова. Он писал о лошадях, о том, что «хлеба на фронте мало, всё больше сухари гнилые», и что «война эта надолго, до зимы не кончится».       Аксинья читала его вслух у окна, и голос её дрожал. Когда она закончила, в горнице повисла тяжелая тишина. — Ни словечка про тебя, Людка, — Аксинья сложила листок. — Как отрезал. — Пускай, Ксюша. Пускай. Лишь бы писал, что живой.       Но ночью, когда Аксинья уснула, я достала из-под матраса веточку полыни, которую берегла как святыню. Она давно превратилась в труху, но я всё еще чувствовала её горький, терпкий запах.       Я понимала, что мое пребывание в этом мире, мой «попаданческий» статус — это не привилегия. Это проклятие. Я знала финал этой истории для всех них, но не могла изменить ни строчки. Я была как зритель в театре, которого вытолкнули на сцену посреди спектакля и застави ли играть роль, не дав сценария.       «Степан, прости меня», — шептала я в темноту. — «Но я не могла иначе».       В эту ночь мне приснился Григорий. Он стоял посреди выжженного поля, весь в крови, и протягивал мне руки. А за его спиной стоял Степан, целясь ему в затылок из винтовки. Я хотела закричать, но голоса не было. Только запах полыни становился всё сильнее, заполняя всё пространство вокруг, пока я не проснулась в холодном поту под крики первых петухов.       Лето на Дону обещало быть жарким. И я чувствовала, что настоящая гроза — не та, что с дождем и молниями, а та, что рвет человеческие судьбы — уже совсем близко. Она пахла порохом, конской мочой и той неизбывной горечью, которая стала моей единственной верной спутницей в этом чужом и ставшем таким родным мире.