ОШИБКА ЭТАЖОМ

Пхукет в июле был липким, как чужая ладонь, которую ты жмёшь на деловой встрече, и не можешь понять, когда тебе позволят её отпустить. Солнце висело низко, размазанное по небу как желток по сковородке, и тени от пальм падали на асфальт тяжёлыми, неподвижными пятнами. Отель «Аманда-Бич» стоял на отшибе, где туристы бывали редко, потому что до пляжа нужно было идти пятнадцать минут, а до баров и того больше, но Тара выбрала его специально, потому что хотела спать по ночам, а не слушать, как под окнами орут австралийцы, которые не знают меры в пойле и женщинах. Лобби отеля был выдержан в тёмно-золотых тонах, с чёрным глянцевым полом и огромными вентиляторами под потолком, которые вращались так медленно, что, казалось, делали это только для вида, чтобы успокоить гостей, заплативших за «экзотику», а получивших пластик и притворство. Кондиционеры гнали воздух, пахнущий хлоркой и дешёвым ароматизатором, который должен был напоминать о тропических цветах, но на самом деле напоминал о туалете на заправке. У стойки ресепшена стоял высокий мужчина в тёмно-синем костюме, и портье — тайка в синей униформе с вышитым лотосом на груди — протягивала ему ключ-карту с той самой улыбкой, которая могла быть искренней только в Таиланде, и нигде больше в мире. Он взял карту, не глядя на неё, и сунул во внутренний карман пиджака. Его тёмные волосы были зачёсаны назад, а на щеках пробивалась лёгкая щетина, которая делала его похожим на человека, который не спал последние сутки, но всё ещё держался на ногах благодаря кофе и злости. Чемодан — чёрный, блестящий, с золотистыми уголками — стоял у его ног, как верная собака, которая не лает, но кусается. Лифт открылся с тихим звоном, и Тара шагнула в лобби, поправляя на плече ремешок сумки, которая норовила соскользнуть каждый раз, когда она делала резкое движение. Она была босиком — сняла сандалии ещё в лифте, потому что ноги устали от ремешков, и теперь несла их в руке, — и прохладный пол приятно холодил ступни после уличной жары, которая даже в семь вечера не думала спадать. Её светло-каштановые волосы, собранные в высокий хвост, блестели от масла, которым она намазала их перед выходом, чтобы защитить от влажности, и белое льняное платье, лёгкое как паутина, облегало её фигуру, открывая загорелые руки и ключицы. Она направилась к стеклянным дверям, за которыми, в тени пальмы, она увидела Лорен и Эмили. Лорен, высокая блондинка с вечно недовольным лицом, поправляла лямку купальника, а Эмили, маленькая, кругленькая, с вечно розовыми щеками, что-то показывала ей в телефоне, и они смеялись. Тара улыбнулась, глядя на них, и подняла руку, чтобы помахать. Она махала им, не глядя под ноги, и в этот момент её плечо врезалось во что-то твёрдое и тёплое. Она потеряла равновесие, и её сумка слетела с плеча. Она начала заваливаться на бок, но чья-то рука схватила её за локоть, резко, сильно, и её падение остановилось в нескольких сантиметрах от пола. Она подняла голову и увидела его. Того самого, из лобби. Он стоял перед ней, и его серые глаза смотрели на неё с таким выражением, будто она была не женщиной в белом платье, а препятствием, которое возникло на его пути в самый неподходящий момент. Его пальцы всё ещё сжимали её локоть, и она чувствовала, как тепло его рук проникает сквозь тонкую ткань платья, и как её сердце колотится где-то в горле. — Смотри, куда прёшь, — сказал он, и его голос был низким, ровным, без эмоций. Он отпустил её локоть, и она почувствовала, как тепло его пальцев исчезает, а на коже остаётся холод. — Это ты смотри, — ответила она, и её голос прозвучал выше, чем обычно. — Нечего по сторонам глазеть. Он усмехнулся коротко, без улыбки, просто уголки губ дёрнулись вверх, и она не поняла, насмешка это или раздражение. — Я вообще-то стоял на месте, — сказал он, и его голос стал ещё ниже. Она почувствовала в нём какую-то вибрацию, которая заставила мурашки побежать по её позвоночнику. — А ты вылетела из лифта как пробка из шампанского, даже не глядя, куда прёшься. — А ты встал посреди прохода со своим чемоданом, как памятник самому себе, — сказала она, и она почувствовала, как её щёки заалели. Он посмотрел на неё долгим взглядом, вчитываясь в её глаза, в её раскрасневшиеся щёки, в её губы, которые она закусила, чтобы не сказать ещё чего-нибудь, и его лицо ничего не выражало, но она заметила, как его пальцы сжались на ручке чемодана, как его челюсть напряглась, как его ноздри раздулись, когда он сделал глубокий вдох. — Умная, значит, — сказал он, и в его голосе появилась та самая хрипотца, которая могла быть от усталости, а могла быть от чего-то другого. — Дар речи не потеряла после падения. — Мне падать не привыкать, — сказала она, подняла свою сумку с пола и повесила её на плечо. Он кивнул. В его серых глазах мелькнуло что-то, и он развернулся и пошёл к лифту. Дверь лифта открылась, и он зашёл внутрь, а Тара стояла и смотрела на его спину, широкую, обтянутую дорогой тканью, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. — Идиот! — крикнула она ему вслед, когда дверь лифта уже закрывалась. Она не знала, услышал ли он, но ей стало легче.

***

Подруги заметили её растерянность, когда она вышла на улицу, и Лорен спросила: «Ты чего такая красная?», а Тара ответила: «Да ничего, мудак один, в лобби», и они не стали спрашивать дальше, потому что в Таиланде не хотелось думать о плохом, когда вокруг было столько хорошего. Они взяли такси до пляжа. Тара смотрела на проплывающие мимо пальмы, на лавки с фруктами, на людей, которые шли по обочине с зонтиками от солнца, и постепенно забывала о нём, о его серых глазах, о его чемодане, о том, как он поймал её за локоть, и как его пальцы впились в её кожу. Пляж был белым, песок горячим, даже в семь вечера, и вода бирюзовой, тёплой, как парное молоко. Тара плавала, ныряла, смеялась, и её волосы выбились из хвоста и прилипли к лицу, и она чувствовала себя живой, как не чувствовала уже много месяцев. После пляжа они зашли в бар — маленький, с соломенной крышей и деревянными столиками, вкопанными прямо в песок, — и заказали коктейли. Первый был «Пина Колада», сладкий, с кусочками ананаса, второй — «Май Тай», крепкий, с лаймом и вишней, третий — какой-то синий, с ромом и чем-то ещё, что бармен назвал на тайском, и они выпили не спрашивая. Тара пила быстро, потому что хотела забыть, и потому что коктейли были вкусными, и потому что Лорен сказала: «Сегодня мы отдыхаем, завтра будем думать о калориях». Они танцевали под музыку, которая лилась из колонок, врытых в песок, и Лорен познакомилась с каким-то австралийцем с татуировкой кенгуру на плече, а Эмили с его другом, который был ниже и лысее, но умел смешить, и Тара осталась одна за столиком. Она пила, смотрела на океан, который был чёрным и бесконечным, и думала о том, что ей двадцать шесть, что она одна, что подруги найдут себе парней на эту ночь, а она — нет, как всегда. Она не помнила, когда подруги уехали. То есть она помнила, что они стояли у дороги и ловили такси, и Лорен крикнула ей: «Ты едешь?», а она ответила: «Я позже, я ещё посижу», и они уехали, а она осталась одна. Она выпила ещё один коктейль — четвёртый или пятый, она сбилась со счёта, — и её голова закружилась так сильно , что она поняла, что пора возвращаться. Она поймала такси — или такси поймало её, она не была уверена, — назвала отель, и всю дорогу смотрела в окно на огни, которые плыли мимо, жёлтые, синие, красные, и думала о том, как хорошо, что она одна, и как плохо, что она одна.

***

В отеле она вошла в лифт, нажала кнопку и прислонилась к стене, закрыв глаза. Лифт поехал, и она не смотрела, какие цифры загораются на табло, потому что её тошнило, и всё, о чём она могла думать, — это как быстрее добраться до кровати и провалиться в сон. Лифт остановился, двери открылись, и она вышла в коридор, который был таким же, как все коридоры в этом отеле — длинным, с бежевыми стенами, тёмно-коричневыми дверями и мягким ковролином, который заглушал шаги. Она пошла по коридору, считая двери. Она дошла до номера 414, и дверь была приоткрыта — не заперта, не закрыта, а просто прикрыта, как будто кто-то вышел на минуту и забыл захлопнуть. Тара толкнула дверь и вошла, не включая свет, и её голос прозвучал в темноте пьяно и громко: — Как я могла забыть закрыть дверь? Вдруг кто-нибудь зашёл бы... Она прислонилась к стене, скинула сандалии, и они упали на пол с глухим стуком. Она пошла в комнату, ориентируясь на память, которая подсказывала ей, что кровать должна быть слева, а ванная — справа. Где-то за стеной шумела вода — кто-то принимал душ, — и Тара подумала, что Эмили, наверное, вернулась раньше и решила смыть соль, и это было странно, потому что Эмили всегда принимала душ утром, но Тара была слишком пьяна, чтобы удивляться. Она села на край кровати — кровать была большой, с белым покрывалом и множеством подушек, — и закрыла глаза. Вода перестала шуметь. Дверь ванной открылась. Свет из ванной ударил в глаза, и Тара зажмурилась, а когда открыла их, увидела его. Он стоял на пороге, абсолютно голый, с полотенцем, которое держал в руке, но не спешил накидывать на бёдра, потому что не ожидал увидеть в своём номере пьяную незнакомку, сидящую на его кровати. Вода ещё стекала с его тела, капли срывались с подбородка, с кончиков пальцев, с татуировки на плече. Он был мокрым, расслабленным после душа, и в этом была своя правота: человек, который только что вышел из-под горячей воды, не ожидает гостей. Тара смотрела на него и не могла отвести взгляд. Не потому, что она была пьяна — хотя алкоголь всё ещё гулял в её крови, а потому, что он был красивым. Красотой живой, грубой, с выступающими ключицами, с тёмными сосками, которые сократились от перепада температур. Татуировка на плече — компас, на левом боку — строчка на латыни, которую она не успела прочитать, потому что её взгляд скользнул ниже, туда, где его член висел между ног, не твёрдый, но и не совсем мягкий. — Ты кто, бля? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло, с паузами между словами, потому что язык ворочался с трудом. Он не ответил. Он стоял и смотрел на неё, и его серые глаза — она узнала их сразу, эти глаза, которые смотрели на неё без интереса в лобби, — теперь изучали её с каким-то новым выражением. — А, это ты, — сказала она, и её голос стал насмешливым, потому что алкоголь снял внутренний фильтр, и все слова вылетали наружу без очереди. — Тот из холла. Который врезался в меня чемоданом. Чего ты тут забыл? Он шагнул к ней, его бёдра качнулись, и член качнулся вместе с ними — уже заметно твёрже, чем секунду назад, — и Тара сглотнула, потому что не ожидала, что он будет таким большим, даже не вставшим до конца. — Я здесь живу, — сказал он. — Это мой номер. Тара посмотрела на дверь — на номер 414, выбитый на деревянной табличке, — потом на него, потом на кровать, на которой сидела, потом снова на него. Её мозг, отяжелевший от коктейлей, пытался собрать кусочки пазла в одну картинку, но они не складывались. — Бля. Она попыталась встать, но ноги не слушались — левая подогнулась, правая запуталась в покрывале, и она пошатнулась. Он подхватил её за плечи, и его пальцы впились в её кожу с той же силой, с какой он сжимал ручку чемодана в лобби. Его тело было горячим, и она почувствовала, как тепло проникает сквозь ткань её платья, как его член касается её бедра. — Вали отсюда, — сказал он, и его голос стал жёстче. Он развернул её к двери, и его рука легла на её затылок, толкая вперёд, не грубо, но настойчиво, как будто он выпроваживал нашкодившего кота, который забрался на кухонный стол. Они дошли до двери за три шага, и он потянулся к ручке, чтобы открыть её и вышвырнуть Тару в коридор. Его пальцы уже коснулись холодного металла, когда она развернулась под его рукой. Это движение было неловким, пьяным, почти нелепым — она потеряла равновесие, её плечо ударилось о дверь, и она оказалась зажатой между его телом и деревянной поверхностью. Её грудь прижалась к его груди, и она почувствовала, как его сердце бьётся, быстро, сильно, как его член упирается ей в живот, и как его дыхание сбивается, когда она поднимает руку и проводит пальцами по его ключице. Его кожа была гладкой, влажной, и её пальцы скользили по ней от ключицы к груди, от груди к татуировке на плече, от плеча к шее, где бился пульс. Он не двигался. Он стоял, прижав её к двери, смотрел на неё сверху вниз, и его серые глаза потемнели, стали почти чёрными. Она видела, как его челюсть сжимается, как желваки ходят под кожей. — А ты ничё такой... Она потянулась к его губам. Он не отстранился. Он смотрел на неё, на её губы, на её глаза, на её пальцы, которые всё ещё касались его шеи, и она видела, как он сдерживается — как его рука на дверной ручке сжимается, как его ноздри раздуваются, как его член твердеет, упираясь ей в живот. Она почти коснулась его губ, когда он перехватил инициативу. Его рука отпустила дверную ручку и схватила её за затылок, пальцы запутались в её волосах, и он прижал её к себе, а его губы впились в её губы. Его язык ворвался в её рот, грубо, жадно, как будто он хотел проглотить её. Его щетина царапала её кожу, и она чувствовала эту лёгкую боль как доказательство того, что это происходит на самом деле, что это не сон, не галлюцинация. Она застонала в его рот, её руки обвили его шею, и она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его член упирается ей в живот, как его руки скользят по её спине, сжимают её ягодицы, притягивают её ближе. В тот же момент его правая рука потянулась к двери и закрыла её на замок. Щелчок был тихим, но она услышала его даже сквозь шум крови в ушах. Его язык был везде — на её губах, на её языке, на её нёбе, — и его зубы прикусывали её нижнюю губу, а она отвечала тем же, кусая его, может быть, слишком сильно, потому что он дёрнулся, но не отстранился, а наоборот прижал её к двери ещё сильнее, так что её лопатки упёрлись в дерево. Он оторвался от её губ и посмотрел на неё. Его серые глаза были почти чёрными, зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. — Ты пьяна. — Не настолько, — ответила она, и это было правдой. Алкоголь размягчил её мышцы, притупил тревогу, снял запреты, но сознание было ясным — она знала, где, с кем и что делает. — Если ты пожалеешь утром, — сказал он, и его рука всё ещё лежала на её затылке, а его пальцы гладили её волосы, — я не хочу, чтобы это было на моей совести. — Не пожалею, — сказала она и потянулась к его губам снова, но он остановил её, взяв за подбородок и заставив смотреть ему в глаза. — Ты уверена? — Более чем, — сказала она, произнесла эти слова медленно, чеканя каждый слог, чтобы он не мог усомниться. Он кивнул. Его рука отпустила её подбородок, и он сделал шаг назад. Его глаза скользнули по её телу — по её платью, по её ногам, по её груди, — и она почувствовала, как её соски затвердели под его взглядом, как низ живота стал влажным. — Раздевайся. Она не стала медлить, подняла руки и стянула платье через голову — белое, лёгкое, оно упало на пол с тихим шорохом, и она осталась в одном белье: чёрном кружевном лифчике и таких же трусиках. Она надела их утром, не зная, что их будет снимать незнакомец в номере 414 отеля «Аманда-Бич», и сейчас ей показалось это забавным. — Иди сюда, — сказал он, и она подошла. Его руки легли на её талию, и он развернул её, прижимая спиной к своей груди, а его губы коснулись её шеи — не сразу, сначала просто дыхание, горячее, влажное, которое заставило мурашки пробежать по её позвоночнику. — Ты пахнешь океаном, — сказал он, и его голос вибрировал у её уха. Он укусил её за мочку уха, а его руки скользнули выше, к её груди, и он расстегнул лифчик одним движением. Она не видела, как он это сделал — его пальцы двигались слишком быстро, — но кружево упало на пол, и её грудь оказалась открытой. Она почувствовала, как воздух комнаты, прохладный, пахнущий кондиционером и его парфюмом, касается её сосков. Его руки легли на её грудь. Его ладони были большими, горячими, и они накрывали её грудь почти полностью. Его пальцы сжимали её, гладили, играли с сосками, и она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза и застонала, потому что его прикосновения были уверенными, они знали, что делают, и её тело отвечало на каждое из них. — Ложись на кровать, — сказал он, и она легла. Он навис над ней, и его руки скользнули по её бёдрам, стягивая трусики. Они сползли медленно, и она чувствовала, как кружево касается её кожи, как он тянет их вниз, как воздух касается её промежности, влажной, готовой. Она сжала бёдра, потому что ей стало стыдно на секунду, но он развёл их руками, не спрашивая. — Ты красивая. Он отошёл от кровати и взял с кресла свой ремень, чёрный, кожаный, с блестящей пряжкой. Тара смотрела на него, и её сердце забилось быстрее, потому что она не знала, что он собирается делать, и это незнание было одновременно страшным и возбуждающим. — Руки дай, — сказал он, и она протянула ему руки, ладонями вверх, как просят подаяние. Он обмотал ремень вокруг её запястий — один оборот, второй, — и затянул не туго, а так, чтобы она могла двигать руками, поднимать их над головой, прижимать к груди, но не могла разъединить их. Кожа ремня была прохладной и гладкой, и она чувствовала её на своей коже, и это ощущение — быть связанной — заставило её низ живота сжаться. — Ты связал меня, — сказала она, и её голос был удивлённым, но не испуганным. — Ты сказала, что не пожалеешь, — ответил он и улыбнулся в первый раз за весь вечер. Эта улыбка не была тёплой, она была какой-то опасной, голодной, как у хищника, который наконец-то догнал добычу и теперь решает, с какого места начать трапезу. — Я проверю. Он помог ей встать на колени на краю кровати. Его руки были сильными, но осторожными, он поддерживал её, потому что она всё ещё была пьяна и её координация оставляла желать лучшего. Её руки, связанные ремнём, лежали на подушках. Она опустила тело вниз, и её голова упала на руки, а ноги были разведены в стороны широко, потому что он раздвинул их коленом, не спрашивая. Она смотрела в изголовье кровати, в стену, в зеркало, которое висело напротив, и видела себя — на коленях, с разведёнными ногами, с руками, связанными ремнём, с грудью, которая свисала вниз, и его — стоящего сзади, большого, тёмного, с мокрыми волосами, с татуировками, которые блестели в тусклом свете ночника. Он пристроился между её ног, его колени упирались в кровать, а руки легли на её ягодицы. Они были горячими, и его пальцы сжимали её плоть, раздвигали её, гладили. Она чувствовала, как его большие пальцы касаются её влажной плоти, раздвигают её, открывают его взгляду то, что скрыто. — Ты такая мокрая. Он не вошёл сразу. Вместо этого он наклонился и провёл языком по её позвоночнику от копчика до лопаток, медленно, влажно, и она вздрогнула, потому что не ожидала этого, потому что её спина была чувствительной, его язык горячим, и его щетина царапала её кожу. Он целовал её позвонки, один за другим, как будто считал их, и она вцепилась пальцами в подушки. — Пожалуйста, — прошептала она, не зная, о чём просит — чтобы он вошёл, чтобы он продолжал, чтобы он остановился. — Пожалуйста, что? — Пожалуйста, войди... И он вошёл одним движением, резко, глубоко, и она вскрикнула, потому что не ожидала такой силы. Он был большим, не настолько, чтобы причинять боль, но настолько, чтобы она чувствовала каждый миллиметр. Её пальцы вцепились в подушки, и она услышала, как кровать скрипит под их весом — мерный, ритмичный скрип, который смешивался с её стонами и его дыханием. Он начал двигаться в каком-то своём ритме, который она не могла предугадать. Иногда он входил глубоко и замирал, и она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё, и ждала следующего толчка, который мог прийти через секунду, а мог через три. Иногда он ускорялся, и его толчки становились частыми, мелкими, и она теряла счёт, и мир сужался до одной точки — там, где их тела соединялись. Его руки гладили её ягодицы, сжимали их, раздвигали, и он двигал ими, помогая себе проникать ещё глубже. Она чувствовала, как его член касается её шейки матки, и это было почти больно, но боль смешивалась с удовольствием. Она смотрела в зеркало и видела их отражение — себя на коленях, с разведёнными ногами, с руками, связанными ремнём, и его сзади, большого, тёмного, и эта картина была такой грязной, такой запретной, что она кончила быстрее, чем ожидала. Оргазм накатил неожиданно, как удар, как выстрел. Её тело сжалось вокруг его члена, и она закричала. Её крик был приглушён подушкой, в которую она уткнулась лицом, и он замер на секунду, а потом продолжил двигаться, не давая ей опомниться, продлевая её удовольствие, заставляя её тело вздрагивать от каждого нового толчка. — Чёрт. Он не кончил, замедлился, потом остановился, и она почувствовала, как он выходит из неё медленно, осторожно, и пустота, которая осталась после него, была почти болезненной. — Повернись, — сказал он, и она повернулась, лёжа на спине, и её руки, всё ещё связанные ремнём, лежали на животе. Он взял её правую ногу и положил себе на плечо. Его пальцы сжали её бедро так сильно, что останутся следы, и он вошёл в неё снова, медленно, глубоко. Она чувствовала, как его член скользит внутри неё, как он заполняет её до краёв. Её левая нога обвила его талию, и ее пятка упёрлась в его ягодицу. Она притянула его ближе, глубже, и он застонал. Он двигался размеренно, как будто у них была вся ночь впереди, и он не торопился. Его лицо было над её лицом, и она видела его глаза — тёмные, почти чёрные, — и его губы, которые он закусил. — Ты чувствуешь меня? — Да, — прошептала она, и это было правдой — она чувствовала его так, как не чувствовала никого никогда, может быть, потому что её руки были связаны, и она не могла касаться его, не могла контролировать процесс, и оставалось только чувствовать. Она кончила во второй раз тише, чем в первый, но глубже, как будто оргазм шёл из самого центра её тела. Её мышцы сжались вокруг него, и он замер, а потом кончил следом за ней, и она почувствовала, как его сперма заполняет её, тёплая, густая. Он не вышел из неё. Вместо этого он опустился на неё, и его тело — тёплое, тяжёлое, мокрое от пота — прижалось к её телу, и его руки скользнули от её бёдер вверх, к талии, к груди, к шее. Его пальцы легли на её горло, не сжимая, просто касаясь, просто обозначая присутствие, и она почувствовала, как его пульс бьётся под её кожей, или это был её собственный пульс, она не могла различить. Он был всё ещё внутри неё, и его член, который уже начал было мягчать, снова затвердел, почувствовав её тепло, её влажность. Тара непроизвольно сжалась вокруг него, и он выдохнул ей в губы, коротко, шумно, как будто она ударила его в солнечное сплетение. Он поцеловал её не так, как у двери, не грубо и требовательно, а медленно, лениво, как будто они лежали в этой постели уже несколько часов и никуда не спешили. Его язык скользнул между её губ, и она впустила его. Его руки на её шее сжались чуть сильнее — не больно, но ощутимо, — и она почувствовала, как воздух стал чуть плотнее, чуть труднее для вдоха, и это лёгкое удушье заставило её тело напрячься, а потом расслабиться с такой глубиной, какой она не знала раньше. Он начал двигаться, медленно, очень медленно, как будто пробовал каждый сантиметр её тела на вкус. Его член скользил внутри неё с таким же ритмом, с каким его пальцы гладили её шею, и она чувствовала, как эти два движения соединяются где-то глубоко в её мозгу, создавая петлю удовольствия, которая затягивалась с каждым его толчком. — Смотри на меня, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом, и она открыла глаза, хотя не помнила, когда закрыла их. Он был прямо перед ней — его лицо в нескольких сантиметрах от её лица, его серые глаза смотрели на неё в упор, и она видела в них своё отражение, маленькое, бледное, с раскрытыми от удивления губами. Его руки на её шее сжались ещё немного — уже ощутимо, уже почти сильно, — и она почувствовала, как её дыхание перехватывает, как голова начинает кружиться, как все ощущения обостряются, как каждое прикосновение его пальцев к её коже становится ярче, громче, невыносимее. Он двигался в ней в том же медленном ритме, и она чувствовала, как его член входит и выходит, входит и выходит, и этот ритм был таким же, как её пульс, который стучал в висках, в запястьях, в том месте, где его пальцы лежали на её горле. — Не останавливайся, — прошептала она. Он улыбнулся, и его пальцы на её шее сжались ещё сильнее. Она почувствовала, как мир сужается до одной точки, до одного ощущения, до одного толчка. Он ускорился, его член начал двигаться быстрее, и она чувствовала, как её тело отвечает на каждое его движение, как её бёдра поднимаются ему навстречу. Она чувствовала, как его сперма вытекает из неё, смешиваясь с её влажностью, делая каждое движение скользким, влажным, почти неприличным. Этот звук — влажный, хлюпающий, — который она обычно ненавидела, сейчас казался ей самым эротичным звуком в мире, потому что он был доказательством того, как сильно они хотели друг друга. Он сжимал её шею, и она чувствовала, как её пульс бьётся под его пальцами, как её сердце пытается прокачать кровь через сужающиеся сосуды, как её лёгкие борются за каждый глоток воздуха. Это было страшно — всего на секунду, — а потом страх превратился в нечто другое, в какое-то животное спокойствие, в принятие того, что она не контролирует своё тело, что он контролирует его, и это освобождало. Она кончила, и её тело сжалось вокруг его члена с такой силой, что он не мог двигаться, замер внутри неё, и она чувствовала, как его пульс бьётся в унисон с её пульсом, как его сердце колотится где-то рядом с её сердцем. Она кончала долго, и он не отпускал её шею, а она не могла дышать, и это смешение удовольствия и удушья было таким интенсивным, что она потеряла сознание на секунду — просто провалилась в чёрную пустоту, где не было ничего, кроме ощущения его члена внутри неё и его пальцев на её горле. Она очнулась от того, что он кончал — она почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как горячая струя ударяет в её стенки, как он выгибается над ней, и его стон — низкий, гортанный, почти крик — смешивается с её дыханием, которое наконец-то вернулось к ней, когда его руки отпустили её шею. Он упал на неё — не всем весом, а осторожно, опираясь на локти, — и его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица, и она видела, как его глаза постепенно светлеют, возвращаясь из чёрной бездны к нормальному серому цвету. Он поцеловал её и скатился с неё на спину, и его рука легла на её живот. Он притянул её к себе, и она уткнулась носом в его плечо. — Спи, — сказал он, и она закрыла глаза.

***

Свет был первым, что она почувствовала. Он пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и падал ей на лицо золотисто-розовой полосой, лежал на её веках, проникал сквозь них, заставляя мозг просыпаться. Тара открыла глаза. Потолок был чужим — не белым, как в её номере, а кремовым, с лепниной по углам и маленькой трещиной, которая шла от люстры к стене, как извилистая река на карте. Она не помнила, чтобы в её номере была трещина. Она не помнила, чтобы в её номере была лепнина. Она не помнила многого, но её тело помнило всё — каждое прикосновение, каждое движение, каждый звук, который она издала, и каждый звук, который издал он. Она лежала на боку, прижатая к его груди, и её голова покоилась на его плече, и её рука — свободная, потому что ремень исчез, — лежала на его животе. Она чувствовала, как его мышцы поднимаются и опускаются с каждым вдохом, как его кожа нагрелась от её тепла, как его дыхание касается её волос. Простыня сбилась где-то на уровне их талий, её нога была перекинута через его бедро, и она чувствовала, как его член касается её внутренней стороны бедра, влажный от того, что осталось между ними. Она вспомнила его руки на своей шее. Не больно, но ощутимо. Не страшно, но захватывающе. Она вспомнила, как её дыхание перехватывало, и как мир сужался до одной точки, и как она кончала, теряя сознание на секунду. Она вспомнила его стон — низкий, гортанный, почти крик, — и то, как он упал на неё, тяжелый и мокрый, и как его сердце колотилось рядом с её сердцем. Она должна была уйти. Она знала, что должна уйти — пока он не проснулся, пока не начались неловкие объяснения, пока он не сказал что-нибудь вроде «было приятно» или «давай останемся друзьями». Она должна была тихо встать, найти своё платье на полу, надеть его и выскользнуть в коридор, оставив его спать, оставив эту ночь в его памяти как приятное воспоминание, которое он, может быть, достанет когда-нибудь, когда будет скучать. Но она не могла пошевелиться. Её тело было тяжёлым, как будто кто-то налил в него свинец, и её глаза слипались, и ей было так хорошо лежать здесь, в его объятиях, чувствовать его тепло, его дыхание, его кожу. Она закрыла глаза и провалилась обратно в сон.

***

Когда она проснулась во второй раз, его не было. Сначала она подумала, что он в ванной — прислушалась, ожидая услышать шум воды или звук открываемой двери, но в номере было тихо. Тишина стояла такая плотная, что она слышала, как за окном кричат чайки, где-то вдалеке хлопает дверь машины, а в коридоре проезжает тележка горничной. Ванная была пуста, дверь открыта, и оттуда не доносилось ни звука. Она села на кровати, и простыня соскользнула, открывая её грудь. На коже остались следы — красные полосы на бёдрах, маленькие синяки на шее. Её тело ныло приятно, тяжело, как после долгой тренировки. Она огляделась. Номер был таким же, как вчера, — большая кровать с белым бельём, кресло у окна, тумбочка с лампой. На тумбочке лежал листок бумаги, вырванный из блокнота, который стоял на столе, и на нём было что-то написано. Рядом с листком лежал ключ-карта — белый прямоугольник с логотипом отеля и номером 414. Тара взяла листок. Почерк был мужским — крупные буквы, немного неровные. «У меня дела по работе, не смог ждать. Если захочешь повторить — знаешь, где меня найти. Ключ оставляю. Просто приходи. Крис.» Она перечитала записку два раза. Три. Всё ещё не веря, что это не сон, что он действительно оставил ей ключ от своего номера, что она может вернуться, если захочет. Она положила записку обратно на тумбочку и взяла ключ. Он был холодным, гладким, с едва заметными царапинами на поверхности. Она сжала его в кулаке и почувствовала, как его край впивается в ладонь. Встала, подняла с пола платье и натянула его через голову. Трусики и лифчик нашла под кроватью, рядом с его ремнём, который остался лежать на полу. Она подошла к зеркалу, которое висело напротив кровати. На её шее темнели маленькие синяки, похожие на отпечатки пальцев. Она провела по ним рукой и улыбнулась. Ключ всё ещё был в её руке. Она сунула его в карман платья и вышла из номера, не оглядываясь, но зная, что ещё вернётся.