Дольше, чем только завтра

Этот город действительно никогда не спит, как поётся в одной песне. В спальных районах, в глубинных дворах всё равно доходит этот непрекращающийся в темное время суток искусственный свет. Говорить о том, что ты тоже несёшь какой-либо свет равносильно проявлению чрезвычайно завышенной самооценки окружающим, да и в принципе, перед не то, чтобы самим собой, а и своими силами – двояко это понятие, или речь просто о собственном духе и его силы. Конечно, кто-то ночью может хотеть – хоть немного этого света, но утро наступит в любом случае… И всегда именно – как правило, так получается – с его наступлением всё заканчивается. Этот искусственный свет сейчас приятно бьёт в глаза посреди ночи. Анзор, стоя у окна, на минуту оборачивается в комнату, к широкому расправленному дивану в своей съемной квартире на, увы, чужбине и сожалеет, что это утро наступит уже так скоро. Семён спит, как раз повернувшись в сторону окна, его силуэт, лицо видно отчётливо ввиду наличия ажурной тюли, которая осторожно позволяет любому свету проникать в комнату. Руки ведьмака не защищены, всё его тело, всё его чутьё отдыхает. Одишария в эту же минуту, которую он смотрит, волнуется, чтобы его личные всполохи этой ночи не заставили Лескова пробудиться от этих ощущений. Впрочем, как и в этой «Битве», думать надо было раньше. Тем более, наверное, что именно говорить. – Анзор… Что-то случилось? – осторожно, не вскакивая на кровати резко, но, так или иначе, эти «нити сомнений» разбудили Семёна. Он приподнялся, не вставая с кровати, и посмотрел на мужчину, пытаясь настроить резкость зрения в полумраке. – Я думаю, что завтра я уйду, – спокойно, негромко, но отчетливо произносит грузин. – Что? – ведьмак, проснувшийся меньше минуты назад, не мог воспринять эту фразу коллеги однозначно. Как вообще на такое можно реагировать спокойно и даже, если речь идёт об их… – Сэмён, родной, тебе надо отдыхат’, – Анзор разворачивается по инерции к уже наскоро подошедшему молодому человеку, и также на автомате обхватывает сначала кисти, потом запястья и останавливается на предплечьях. Пульс ощущается отчётливо, холодная сибирская кровь будто бы пылает в теле ведьмака. Здесь как-то всё стало наоборот. Что-то здесь не так. И в этом ночном горящем взгляде, образ надменного кавказского мужчины был разрушен, но ещё тогда – неделю назад, а сейчас – Анзор действительно сдаётся. Всё же слова иногда нужны, даже если, поместив эту комнату под «энергетический» рентген, двум мужчинам даже не обязательно касаться друг друга: всё как-то пересекается сильно, как выяснилось, так прочно, как ранее не ощущалось. Как быть не могло, но оно есть. – Из «Битвы», конечно, имет' ввиду, – голос Одишарии уже тоже смягчился. – Это будет неправильно, – отводит взгляд Семён, вдруг резко выдыхая. Он знает это, на самом деле и, будто бы повторяет это снова, только теперь уже вслух. – Но будет, – грузин, похоже, окончательно уже смирился. И это «завтра», в принципе, ещё и не наступило. – Все могут ошибаться, и ты прямо сейчас можешь ошибаться, – Лесков действительно не переставал сдаваться – и даже за двоих: буквально в этом смысле. – Могу. Тебя действительно много людей любят, и говорит’, что я люблю тол'ко себя. – Я видел, – не только лично, ну, тогда – что это не так. Что это видел только ведьмак, конечно же – только он, не все остальные. Что Семён сам видел и глубоко ощущал то, что… сколько раз мужчина любил, но никогда его так не любили. Именно это откликнулось у самого Лескова, и, разумеется… Его Анзор на этом – том же самом – и поймал. На самом деле у них много общего, как оказалось, несмотря на их полярность. И, на самом деле, ведьмак видит сейчас совершенно не то (опять же), что словами сейчас воспроизводит грузин. Впереди всего сказанного бежит быстрее только одно. Всё это «наше» вот-вот закончится, да? В связи с – пусть неточным в эту ночь – для Одишарии концом (помягче: условным финалом). – Сэма, мы ведь… неделя назад только ошушали это всё… Так быстро время уходит’. Это – не служебный роман, в конце концов. Однако, оба боятся сейчас, что будто бы это так потому, что… Всё вот это – так не б ы в а е т. Они слишком далеко от дома – каждый от своего, и вдвое дальше – от домов друг друга. Эти места каждого из них – совершенно разные миры. Изначально было это понятно (сегодня, завтра или… Победитель всё равно будет один), зачем тогда вообще нужно было начинать, взрослые ведь люди. Зачем эта связь настолько усиливалась и укреплялась, что… – То случившееся неделю назад нас больше никогда не отпустит. Я… думаю, что всегда буду чувствовать тебя, ощущать, где бы мы не были, – Семён плавно выныривает из своей глубины с этим умозаключением, которое даже не ошарашило. Это ведь тоже было изначально понятно: вот ту самую неделю назад. – Я тоже не хотел бы эту связ' разорват’, – Анзор улыбается, и его руки, всё ещё охватывающие ведьмака за предплечья, начинают вдруг гореть от чего-то ему непривычного. Вместо того, чтобы обращать на это внимания, грузин освобождает легкий хват, переводя ладони за спину Семёна и прижимая молодого человека к себе. И вместо того, чтобы бежать отсюда по причинам одинаково полярным (побыстрее к разлуке или же всё равно эта связь будет с ними где угодно), такие же полярные друг к другу люди, противоположности – ещё сильнее притягиваются. Сильнее будто бы некуда. Сильнее, чем «всё равно рано или поздно это закончится». Одишария кончиками пальцев своей крепкой руки пропускает через грудную клетку Лескова, это, будто бы успокаивающее тепло, и оно, ожидаемо, отражается на самого себя. – Но если хочешь, если тебе это нужно, – ведьмак говорит куда-то в грудь мужчине, опершись лбом в ключицу, вызывая не только физические вибрации. – Разорвём… Силой. Ты ведь хотел... тут жену себе найти. Это слышится и произносится не впервые, но Анзор непонимающе отстраняется и отстраняет от себя Семёна, кладя тому ладонь на затылок и запуская руку в темные волосы. – Не верь всему, что мы говорим в камера, – грузин снова улыбается с каким-то сожалением, что оно, почему-то уже всю ночь опоясывает мужчин и в то же время не конкретизирует никак. – Это правда… тяжело. – Я понимаю, о чём ты, – спустя мгновение заключает Семён. И в ответ этому тоже, уже свое имеет ввиду, так же мысленно по отношению к Анзору. Тяжело иметь такую связь – не именно с мужчиной, а когда твои чувства обострены и никогда не отключаются друг для друга. Молодые люди ведь даже не… сближались физически, физиологически настолько и в этом пока не было необходимости по причине же этой связи. Её слишком много. И так мало времени – вот так, вблизи. Тяжело признавать это всё. Тяжело отпускать. Тяжело наконец, всё-таки, наконец, полюбить и получить такой же – без слов – ответ. Но когда было легко? Именно утром, почему-то всегда чувствуется легкость, но это всё – понятие из рода, почему-то, аксиомы, образ, почти как экранный, камерный, в общем, не понятный. Именно утром неизвестно, что будет дальше. Именно утром тяжело иной раз открывать глаза, зная, что вчера ты не получил желаемое, хотя столько старался. – Пойдём, нужно ложит’са, – грузин, всё же оставляет попытки думать о чём-то, кроме… руки, даже двух в его двоих, но отпускает, ложится, наконец, дожидаясь, когда ляжет Семён и… Не согласно его же образу, в том числе кавказского мужчины, Анзор ложится и сбоку прижимается к Лескову, обхватывает того сильной рукой, кладя голову на плечо ведьмаку. И никогда больше, ни сейчас тем более не думает о том, а что же подумают о нём люди. Как выяснилось, невозможно предугадать, о чём они вообще думают. И всегда ты, вообще всё для них будет «не таким». Семён молча это разделяет, это ему хорошо знакомо. И у них действительно, оказывается много общего. – Я вижу, что… мы всегда будем поддерживат’, по работе, знать друг друга, но не идти в сторону… отношений, как надо у… людей. Как это должно быт’, как принято. Но мы всегда будем – это, наверное, главное. Кто бы что ни говорил. – Да, я... знаю. Всё равно как-нибудь ты приезжай в гости… И для работы тоже. Когда всё закончится – здесь, для нас, – без глубоких раздумий, больше слушая будто бы себя внимательно, говорит Семён. – Лето скоро, самое то, зелень кругом, пусть не так иной раз тепло, как ты привык. – Хороший мысл’, но мой упушение! Я должен быт’ сразу тебя позват’ к себе в гости. И… Вдруг Анзор снова задумался, и перемена его приподнятого только что настроения ощутилась, естественно, не просто ясно, но и как «лучше не бывало». Ведьмак осторожно поднимает руку и кладёт сверху на сильную, обычно невероятно горячую руку грузина. Продолжай… Я всё ещё с тобой. – Это первое, что я хотел бы сказат’, не хотел будит’ и особенно расстраиват’ тебя сейчас… Я хотел сказат’, что я хочу домой, но… Это не первое, что я чувствоват’. С тобой я забываю, что хочу домой. Всю эта неделя. Семён осторожно делает глубокий вдох и выдох, явно ощущая (чрезмерно) легкую дрожь от волнения, от сдерживаемых накатываемых эмоций Анзора. Ведьмак не понимает, перенял ли он это на себя, или же это явные эмоции грузина, который с трудом будто бы пытается сдержать слёзы. У него не получается, да, но где кровь слишком горячая, а значит, быстрая, то там и до аритмии, инсульта, сердечного приступа – и так далее – недалеко. Дыши. Я снова прекрасно тебя понимаю. И сделаю это за тебя. Лесков вдыхает и неожиданно, неосторожно всхлипывает. Глаза намокли, но они будто бы стали лучше видеть и чувствовать себя в этой практически полной темноте. Одишария приподнимается, легко касается губами по незаметной влажной дорожке на виске мужчины, и тут же прижимается лбом, заводит кисть за шею, прижимая к себе. – Если мы правда оба останемся, значит… Это один из твоих знаков, да? – погасшим голосом от только что более-менее исчезнувшего кома в горле, предполагает Семён. – Это… один из чьих-то мнений. Мы и так с тобой останем’ся. Я это видел, я уверен. Семён улыбается больше по инерции, но... стало очень легко и тепло, снова. Он прижимает мужчину всё ближе к себе. Хотелось, чтобы ближе, но… это – редкая связь. Куда ещё ближе? Предел есть у всего? Точно, что у этой ночи есть конец, но не так буквально: Земля крутится и не останавливается. Никто и ничто не останавливаются на достигнутом, ведь ещё есть, куда дальше. Утром или вечером – смотря, у кого какое время.