Проект «Разгром»

Рома пролежал без сна полночи. Теперь не было ничего случайного. Почему одна сигарета так много решает? Две. Почему одно дурацкое касание невозможно выкинуть из головы? Таких касаний набралось слишком много. Почему сердце стучит, как заведенное, от одной только… возможности повторить это? Рома растекся в глупую, жалкую лужу, чьи желания укладывались в одну простую просьбу: «Еще.» К собственному стыду и ненависти, которая душила параличом, не давая вздохнуть свободно. Ненависти к себе, к тому, какой он. К тому, что он не может удержаться от Антона, который так естественно нарушал все его правила. Границы. Одним своим существованием. Одним ненарочным комплиментом. Лаской. Продуманным проникновением в карманы. Роме казалось, что, если надеть свою куртку, то он вновь почувствует, эфемерно, горячие руки, которые достают из нее сигареты. А сна все ни в одном глазу. Рома не мог унять эту нервнозность. Не мог простить себе эту слабость. Которая, вероятно, повторится. Еще и еще. Единственное, что он знал, — это то, что Антону хотелось доверять.

***

Две недели он сторонился его, лишь кивая ему на расстоянии в приветствие. Не подпуская близко. Не звоня и не отвечая. Шило в жопе так и крутилось, подначивая его бросить страдать по непонятно какому поводу. Забить. Расслабиться. И, как назло, в голове стояла идея следующего приключения, которое он просто не смог бы разделить с Бяшей. Антон перестал звонить, вероятно, обидевшись на такое отношение. И на Рому это ложилось давлением. Ведь он был виноват, правильно? Надумал себе что-то из ничего, а Антон, наверное, ходит и гадает, какой петух клюнул Пятифанова в этот раз. Все это подстегнуло Рому своровать школьные ключи. Потому что новый план был намного более грандиозный, чем предыдущие. И обида Антона, вероятно, была сильнее, чем в прошлые разы, раз уж тот перестал пытаться «достать» Ромку. Рома с волнением нагнал его у выхода из школы. — Тошик, нужно отойти, перетереть, — сказал Рома, перебирая связку ключей в кармане. — Один перетрешь, — грубо отрезал Антон, отталкивая Рому в плечо. — Антон, блять! — Рома погнался за ним по ступенькам. — Нам не о чем говорить, Пятифанов, — холодно и жестко сказал Петров, буквально замораживая Рому на месте своими глазами. Рома был очень удивлен. Он ни разу не подумал, что Антон не даст ему так с ним обращаться. В целом, Рома даже не видел чего-то неправильного в этом. Он же хотел извиниться! — Я хочу сказать, что больше не хочу молчать. Мне тошно, — Рома разыграл первый козырь, искренне, со всей серьезностью. Эта тишина, начатая по его вине, и правда становилась невыносимой. Звенящей. — Я тебе как могу помочь? — Антон не отходил от своих задетых чувств, но, все же остановился и слушал. Рома подключил весь свой дипломатизм. — Мне надо тебя увидеть, — намного мягче, чем следовало. Антон молчал, и Рома продолжил. — Приходи сегодня к школе, один. К десяти вечера. Возьми с собой, что хочешь, — Рома, конечно, имел в виду плеер, но вспоминать о нем было себе дороже. — Остальное на мне. — Поздно, — Антон сразу отказал. — Скажи, что ко мне на ночевку. — А мы не к тебе на ночевку? — Нет. — Ладно, — он с неудовольствием пожал Роме руку и двинул в сторону своего дома. И это касание было другим.

***

Роме пришлось постараться, чтобы не забыть все, что он планировал взять с собой. Даже сходил в пекарню, понимая, что целая бессонная ночь на одном святом духе — это плохо. Вода, бутылка вина, потому что Рома экстримал, плед, фонарик Антона, журнал про шахматы, который он накопал где-то у отца. И, конечно, ключи. Чем богат. Рома не знал, как они будут уматывать из школы в утро буднего дня, но надеялся, что сможет что-то придумать. Рома даже и не знал, получится ли наверняка попасть в школу тем путем, который он задумал. Антон не звонил ему подтвердить, что все в силе, но Рома знал, что он будет на месте в нужное время. И так и было. Они подошли к школе почти одновременно, Рома — сразу уводя Антона в тень. Стоял сопливый март, а потому он в последний момент спохватился и нашел дома еще две пары бахил, — чтоб не оставлять в школе грязных следов. Школа, всегда ясно горевшая и оживленная, была спокойна, почти как обескровлена, с погасшими окнами и мертвой тишиной вокруг и внутри здания. Но Рома знал: где-то там сидит охранник. Который, впрочем, был слишком безответственнен, чтобы делать полные обходы школы каждую ночь. — И куда мы? — Антон все еще соблюдал обиженную дистанцию, но в глазах таился интерес. Рома отметил, что его рюкзак был такой же пухлый, как и у него самого. Подготовились. — Не поверишь, Тошик. Учиться, — Рома, наконец, как и хотел, позвенел ключами, показывая свой авантюризм. — Это что, ключи от школы? — у Антона глаза на лоб полезли. — А, точнее, от черного входа в спортивный зал. На них никогда не обращают внимания, — беспечно бросил Ромка, тем самым являя гордость за свое безрассудство. — Сначала Черный гараж. Теперь школа и черный ход. Тебе на месте не сидится? — В этом поселке — нет, — знал бы Антон, какие аферы они с Бяшей раньше проворачивали… Они прокрались по стене к запасному входу. Вокруг не было никого. Рома попробовал каждый из ключей в связке, пока в замке двери удовлетворительно не щелкнуло. — Нас отчислят, если поймают... — с опаской прошептал Антон, вступая в тьму спортивного зала. — Ага. За рвение к учебе, — Ромку уже понесло. Он надеялся, что выход из зала будет открыт, а иначе — придется сидеть в раздевалке, ну, или, в самом зале, что не очень-то и интересно. — Ты никогда еще так не делал? — Не ночевал в школе? Нет, — и трепетно было в первый раз так нарушать все правила. Рома сел на свою любимую лошадь, — риск, небольшой криминал. Он дал Антону бахилы и надел свои. — И где ты планируешь обосноваться? — спросил Петров. — Да в любом мало обитаемом кабинете. Куда не явятся с утра пораньше. Да и, в принципе, по школе надо будет погулять. Везде. Дверь спортзала была открыта! Рома опасливо вышел, оглядываясь по сторонам. Убедившись, что коридор был чист, он подозвал Антона. Они уже готовы были начать подъем по лестнице, когда с другой стороны коридора послышались шаркающие шаги. Они переглянулись, — какая-то доля секунды, — и на цыпочках припустили вверх, стараясь издавать минимум шума. Они, не перемолвившись ни словом, как в реальных фильмах про ограбления, решили, что четвертый этаж, последний, от греха подальше, будет идеальным вариантом, и только на нем остановились. — Бля, пронесло… — выдохнул Ромка. — И не говори. В школе было непривычно темно, и пустые коридоры создавали «тюремное» ощущение. — Мы тупанули, — хлопнул себя по лбу Ромка. — Надо ж ключ от кабинета в учительской взять! — Точно! — Кто пойдет? — Давай вместе, — они оставили рюкзаки рядом с выбранным кабинетом и вновь пустились по ступенькам, благополучно добираясь до второго этажа. В учительскую вела старая, хлипенькая дверь, не запиравшая ни на один замок. Рома, как самый смелый, быстро нашел нужный ключ и притворил все на место, как было. Антон засмеялся, тихо-тихо: — Ты как ниндзя себя ведешь. — Может, я Джеки Чан, — ответил Ромка, тоже немного посмеиваясь. Подготовительная часть к ночевке завершилась успехом, и можно было раскладываться. — Я взял нам перекусить. Можем прям щас начать, — сказал Ромка, доставая из рюкзака чебуреки. — Ты же только из дома! — Я с ужина ничего не ел! — Не, я пока не буду. Спасибо, — Антон скинул с себя куртку. — Ну раз ты не будешь, тогда и я потом, — из солидарности Ромка положил чебуреки обратно и выудил уже тот самый журнал. — Я тебе тут еще кое-что принес… Тут задачки шахматные, и факты, и история, и все такое, — Рома протянул его Антону. Рома снял и свою куртку, и как-то так они оказались не за партами, а на полу. — Ты позвал меня ночью в школу, чтобы я решал с тобой шахматные задачки? — спросил Антон, все равно польщенный таким подарком. — Сам придумай, чем нам заняться, умник! — Рома дал ему оплеуху, в штыки воспринимая критику такой великолепной затеи, как ночевка в школе. — Мы могли бы поиграть в прятки, если бы все кабинеты были открыты. А так не интересно… — Антон скрестил ноги в позу лотоса. — Тебе че, пять? — Да пошутил я, прятки это и правда скучно. С тобой бы напоминало «Сияние». — Поясни. — Да фильм такой. Про ночевки в закрытом отеле, — со смешком объяснил Антон, представляя, как Рома гонится за ним по школе с топором. — Надо посмотреть, — Ромка впервые слышал про этот фильм. На самом деле, он тянул с главным подарком — полароидом, который тоже взял с собой. Хотел отдать еще раньше. — Так что? — Ой, ну тебя. Не даешь сюрприз сделать, — Ромка снова полез в рюкзак, доставая оттуда увесистый фотоаппарат, оттягивавший ему всю спину. — Это тебе. Глаза Антона смягчились (до этого все еще тая в себе строгость и обиду), но он замотал головой. — Ты что, Ром… Вот это уже слишком… — Бери говорю. Щас заодно и нащелкаемся, — Рома говорил твердо, наступательно, не готовый принять отказ. — Твой теперь. Антон взял полароид и рассмотрел его внимательнее. — Ты же понимаешь, что это дорого? — на лице его было написано все: от восхищения подарком до какого-то тревожного неверия. — Мне он в считанные нули обошелся. А тебе, как творческому человеку, нужнее. Считай, это мои извинения. За то, что снова игнорировал тебя, — Роме дались эти слова с трудом, но в интонацию он не дал проскользнуть ни стеснению, ни вине. Все как есть. — Ром, ты меня уже всего задарил! — А ты вот не расслабляйся! В следующий раз что-нибудь с тебя! — взял с него слово Ромка, стараясь сделать так, чтобы ситуация не выглядела, как ухаживание. Рома пригляделся, разглядывая Антона в темноте. Тот был не в жилетке, не в рубашке, а опять в водолазке. — Давай дождемся утра, когда света будет побольше, и тогда уже сфоткаемся? — предложил Антон, отставляя фотоаппарат на парту. — Если не уснем. Я вот пока не знаю, выдержу ли. Ну, плед взял! — Придется не спать. А то вдруг мы на всю ночь уснем, разбудит нас уже Тихонов, — Антон зашел на опасную дорожку той ситуации, хотя имея в виду всего лишь опасные последствия их проникновения в школу. Рома сразу же затих, возвращаясь мысленно в тот самый момент, когда они держались за руки. И вот они снова одни… И снова по желанию Ромки… — Ах, да. Винище, — Рома торжественно достал из рюкзака бутылку. — Не фонтан, но какое уж есть. Антон приподнял брови. — Ром, ты еще и бухать собрался? — в его голосе слышалось столько сомнения, что Рома уже почти пожалел об этой идее. — Нет, ну, если не хочешь, не надо. Любую затею мою отвергаешь! — Рома начал засовывать вино обратно, когда Антон остановил его, попридержав руки. — Стаканчики взял? — коротко спросил он. — Бля-ять! — посетовал Ромка. — Придется с горла! Ебанные стаканчики! — А штопор? — Бля-ять! — повторился Ромка, жалуясь так на свою больную бошку. — Или где-то был? — он порылся, находя его на самом дне сумки. Рома откупорил вино и посмотрел на Антона. — Точно пьем, Ром? Ты уверен? — Антон, как непьющий, готов был взять ответственность. — Не знаю, как ты, а я погнал, — Рома влил в себя добрый десяток глотков, прежде чем оторваться от бутылки. — И вот я, вообще-то, трезвенник… — протянул Антон, принимая бутылку из рук Ромы. Понюхал, морщась. — На запах кислое. — На вкус такое же. Когда-нибудь выпьем и получше, — ответил Ромка, наблюдая, как Антон аккуратно пробует вино на вкус. — Твою мать! — Антон еле удержался от того, чтобы не сплюнуть. — Лучше уж без вина, чем пить такое! — Ну, а мне нормально, — пожал плечами Ромка, пытаясь забрать бутылку себе. — Я буду, — Антон увильнул от его рук и сделал еще пару глотков. — Да здравствует садомазохим! — Да здравствует Пятифанов! Ты же тост хуяришь, да? — спросил Ромка, самодовольно улыбаясь. — Ага. Твое здоровьечко, — Антон откашлялся, возвращая бутылку Роме. — Боюсь, до утра мы не доживем… Это слишком рискованная затея. Давай, пока делов не натворили, по домам, может? — Антона явно стукнула тревога, и Рома не знал, что делать. Уговаривать остаться? Уйти вместе с ним прямо сейчас? Просто успокоить, дав время все обдумать? Частично, Антон был прав. Или целиком и полностью. — Давай относиться к этой ночевке попроще? Ну, посидим мы тут тихонько, ну что станется-то? Мы ж не буйные, — постарался разумно ответить Ромка, сдерживаясь от того, чтоб погладить Антона по плечу. — Ладно… Где там твои задачки? Антон порешал несколько, объясняя Роме те или иные стратегии. Рома понял, что за шахматы тот взялся только потому, что это отвлекало его от тревоги. Поэтому Пятифанов внимательно слушал его рассуждения, по несколько раз переспрашивая непонятное: «А конь какого хуя?», «Бля, можно было ладьей добить?»… Через какое-то время Рома достал плед, потому что на голом полу было сидеть твердовато, и постелил им обоим. Теперь они уже сидели намного ближе. Бутылка вина была выпита вполовину, и язык развязывался. Антон все еще увлеченно разглядывал в темноте шахматные схемы, стараясь ловить больше лунного света из окна, когда Ромка начал откровенно баловаться. Со скуки. Все-таки, шахматы не его конек. Пару раз забирал у Антона журнал, который тот терпеливо отвоевывал обратно. Пару раз щелкнул полароидом Тоху в темноте, на что тот неодобрительно цокнул. Мгновенная печать дала Ромке темный кадр с силуэтом Антона, где из всего были видны только его белые волосы, подсвеченные светом из окна. — Ты уймешься, а? — Мне скучно просто пиздец! — пожаловался Рома, присасываясь опять, как пиявка, к вину. — Это школа, тут и не должно быть весело, — парировал Антон самым логичным ответом из всех. Но журнал отложил. Рому ударил румянец, когда Антон вдруг развернулся к нему всем телом. — Ты помнишь, что должен мне желание? — спросил Петров. Рома даже успел забыть про это. Вернее, вообще не помнил, в какой пух и прах тогда разыграл его в дурака Антон. — Ну, допустим, помню, — ответил Ромка. — Благополучно забыл… — знающе протянул Антон, подтягивая к себе колени. — Замолчи. Чего ты хочешь? — Пока еще не придумал. Думаю, — сказал Антон, у которого явно было что-то на уме. Глаза блестели в полумраке. Рома научился различать эти его настроения: когда Антон что-то оставляет про себя и когда открыт, искреннен. — Ты плеер взял? Антон кивнул. — Ща, — и полез в карманы своей куртки, лежавшей на соседней парте. Захватившее Ромку притяжение к Антону было очень сильным, но он, даже под вином, к собственной радости, держался весь вечер. Антон был, как всегда, — собран и ничем не выдавал своего волнения, если оно и было. После того раза. «Может, блять, я все надумал?» — Были Наутилусы? — Были. Еще как. Как раз их щас и включу, — сказал Антон, протягивая Роме наушник. Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание Первая. Скованные одной цепью Связанные одной целью Скованные одной цепью Связанные одной Вторая. Я не буду лгать врачу Это было и раньше Мой приступ не нов Это не значит почти ничего Кроме того, что, возможно, мы будем жить Третья. Рома вслушивался в текст, запоминая слова. Слушать музыку — было поразительным продолжением того неосторожного сна в Черном гараже. Они даже перенесли плед к стене, чтобы спина не болела сидеть. Так легко было положить голову к Антону на плечо, так легко сорваться. Так легко порушить все… Рома сцепил руки в замок, не давая себе и повода взглянуть в сторону друга, пока тот мерно подпевал некоторым строкам. Я ломал стекло, как шоколад, в руке Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе… — Тох, это слишком грустно. Поставь что-то повеселее, — Рома даже не ожидал, что в дискографии Nautilus Pompilius есть такие песни. — Я хочу дослушать. И вот что ты будешь делать..? За окном еще далеко не светало. Рома вытер запотевшие руки об олимпийку. — Почему с тобой все так? — язык ромин — враг ромин. Вопрос прорезал воздух, скопившийся между ними. Антон вынул наушник. — Потому что со мной все так, — скаламбурил он и, все же, вопросительно взглянул на Ромку. Мол, объяснись. И это был такой правильный ответ… Ромка задумался. — Ты еще обижаешься на меня? — спросил он, анализируя их немногословность сегодня. Словно каждый был перегружен своим. — Да. Но не за молчанку, — честно ответил Антон, чем вызвал у Ромки только больше вопросов. — Я тебя еще чем-то обидел? — И да, и нет. Сложно это… — ну вот, Антон закрывался. — Это просто положение вещей такое, но я не могу не обижаться. — Слишком сложно, Тошик. Давай другими словами, — Рома слушал его внимательно, пытаясь понять, как всегда понимал его Антон. Может, он где-то был неосторожен в словах? И Антона это задело? Или, хуже: Антон имеет в виду их… Что бы это ни было. Может, ему это тоже все неприятно? — Я отойду в уборную, — не став отвечать на заданный вопрос, Антон поднялся, оставляя плеер в руках Ромы. — Валяй… Рома и сам встал, разминая затекшую спину, и шею, и ноги. Присел на краешек парты, что стояла без стульев, и принялся ждать. Примерно три минуты Рома торговался сам с собой: может, спросить у Антона все, что его волнует? Они же могли быть честными друг с другом? Это же ничего не испортит? Всего лишь разговор? Потому что Рома уже извел сам себя, надумывая, как будто, больше, чем нужно. Рома запрыгнул на парту, поняв, что ноги уже и стоять не могут. Все-таки, без диванов неудобно. Было еще учительское кресло, но оно стояло в самом начале кабинета, куда Рома не хотел идти: все-таки, они тут с Антоном, на задворках, оборудовали себе все, как нужно. Рома продолжил рассуждать. Антон был понимающим, тактичным, он бы точно не подумал лишнего, если бы Рома решился… Раздался хлопок двери. — Все нормально? Без паничек? — уточнил Ромка, разглядывая Антона, который явно еще и умылся: часть челки была влажной. — Да, порядок, — Антон поднял плеер с пледа и подошел к Роме. — Я могу что-то другое поставить, если Наутилусы надоели. — Давай лучше еще вина выпьем. Бутылка была почти прикончена, к смеху обоих. Роме остро захотелось закурить, но он держался, не желая разрывать какую-то тихую паузу между ними. Словно они одни остались в этом поселке сейчас. Дурость, конечно. Внизу охранник, утром нагрянут учителя… Антон облокотился на все ту же парту. — Ром… — Что? — а внутри все сжалось от простого обращения. — Я освобождаю тебя от исполнения желания. — В смысле? — Рома удивленно повернул к нему голову, напоминая сейчас сову. — В смысле, что не могу я загадать, — Антон заломил руки, как делал всегда, когда волновался. — Нет, ну так не пойдет. Неужели совсем пусто в голове? — Идеи-то есть, но, мне кажется, неразумно такое загадывать, — расплывчато ответил Антон, не проясняя ситуацию ни на толику. — Так желания и должны быть неразумные! В этом же смысл! — Никто тебя за язык не тянул! Тогда мое желание: посиди минуту без движения. Что бы я ни делал, — Антон резко отклонился от парты и встал напротив. — Сможешь? — Тох, ты дебил? Ты на это решил просрать свое желание? — Сиди. Рома замолчал (хотя его попросили только посидеть без движения) и, не дергаясь, принялся наблюдать за Антоном. Рома как в замедленной съемке видел, как руки Антона потянулись к его лицу. Но, как оказалось, не к лицу, а к собачке молнии на олимпийке, которая была застегнута у Ромы под горло. Антон медленно потянул ее вниз. Молния, в тишине, разъезжалась с характерным звуком, отчего Рома словил свою уже привычную нервозность. Ладони сами потянулись остановить Антона, но тот только отмахнул их, прижав резко к парте. — Ты проиграл. Без движения, — строго сказал он, все еще придерживая руки Ромы на столе. Убеждаясь, что Рома слушается. — Тох… Антон поднял на него глаза, все еще медленно опуская собачку вниз, до самого конца, пока куртка не расстегнулась. — Минута, — намекая, что она еще не истекла. Как только прошла, по ощущениям, ровно половина, Антон сделал шаг вперед, замирая между коленей Ромы. — Ром? Рома не любил, когда его брали на слабо, но и ничего не делать в такой ситуации тоже не мог. Мозг трезвонил, бился, как пойманная бабочка, о черепную коробку, — или это просто так пульсировало в голове? — предупреждая о безвозвратном. Рома сглотнул. Он уверен: все его лицо покрылось красными пятнами и, даже в темноте, горело от ожидаемого. Антон приблизился к его лицу, так, что их дыхания столкнулись. Какие-то долгие мгновения он вглядывался в ромкино лицо, изучая каждую его черту. Но Антон не поцеловал его. Он просто тихо шепнул: — Ты мне нравишься, — тут же отстраняясь. Будто снимая с себя всю ответственность. Словно говорил: «Делай с этой информацией, что хочешь.» Будто и сам… боялся. А куртку расстегнул потому, что испытывал Ромку. Проверяя его реакцию. Испытывая терпение. Такой отчаянный шаг перед капитуляцией. Рома почувствовал, как защипало в носу. От злости или разочарования. Ты либо целуй нормально, либо ничего не делай! Не играй. С огнем. Но притянуть сам Антона в поцелуй не решился. Не знал, что ответить. Это было больно. Потому что Рома не мог себе позволить… — Я понял, — сказал он, переставая теперь находить оправдания тем ситуациям, которые складывались между ними. Переставая отрицать. — Я знаю, — ответил на это Антон, чем вызвал в Роме бурю. Самый наблюдательный, значит!? Теперь, казалось, все карты были вскрыты. И кто проигрывал в этот раз? Антон, который нашел в себе смелость признаться, сдаться Роме, чью реакцию на это нельзя было предсказать наверняка? Или Рома, которого это все, по-честному, добивает, потому что нет внутреннего разрешения, запрет-запрет-запрет. Но к Антону нет отвращения. Нет… Сопротивления. Есть только слабость в руках, которые не могут ответить. Есть только наглое желание дарить подарки и оказывать внимание. Без обязательств. Без подтверждений. Неосознанно. Невдумчиво. Антон не отходил, смотрел вниз, не поднимая глаз. Лицо его было нечитаемо. Но в одном этом склонении головы читалась такая блядская покорность, такое смирение с любым из исходов, что сейчас был на Роме, что Рома потерял все слова. На одних только горячих чувствах он спрыгнул с парты, заставляя Антона отойти в сторону. Без всякого понимания, что делать. Что теперь делать? Уходить Рома не хотел, просто не мог. — Антон, ты хоть понимаешь, что ты сделал? — неозвученное, это еще можно было как-то унять. Решить. Обдумать. Про-иг-но-ри-ро-вать. Оставалась только безвыходность. Оголенное чувство. Бьющий провод. — Я еще ничего не делал, — жестко подчеркнул Антон, заставляя пространство решений Ромы сузиться до одного-двух вариантов. — Вот именно сегодня, да? — Рома обвинял в порыве, не всерьез. Просто ища возможность. Вернуть слова Антона обратно. — Нет лучшего времени. — Завали с этой философской хренью. Антон на долю секунды так и сделал — замолчал. Не молчи. Не молчи. Не молчи. Так стучало ромино сердце, забирая из кабинета всю тишину. Каждый из них понимал сложность. Но Антон — бойкот, Антон — сломал ту хрупкую конструкцию, которую еще можно было списать на дружбу. Отвратительнее всего было то, что, — Рома видел, — Антон понимал взаимность. Иначе бы он не стал говорить таких слов. Никогда. — Я эгоист, — горько сказал Антон. — Ты мне нравишься. — Бери свой плеер. Рома сел на плед обратно, выбирая просто продолжить их ночевку. Как будто ничего не было. Как будто… все снова так, как есть. Антон сел рядом. Не стал давать наушники Роме, сам забирая себе оба. Он знал, что Наутилусов слышно и так. Они сидели, плечом к плечу, пока Антон наполнялся музыкой. Один. Пока Антон не заплакал. Пока Рома не уложил его к себе на колени. Пока не погладил по голове. Не раз. Не два. Не минуту. Песни уже начали повторяться. Пока ромина рука не застыла, перебирая лунного цвета волосы. Пока, извиняясь, он не сказал: — Я не такой. Разбивая и это равновесие, обманывая, — пусть Антон и плакал, и жалел, и сам разрывался от ожиданий и реальности, в которой Рома не мог сказать «да». «Ты мне тоже». «Давай». В которой для Ромы все еще много значил собственный страх. В которой Антон упрямо, сдерживая катившиеся слезы, ответил: — Ты не такой, и это все, что мне нужно.