У них нет тебя, и они могут жить.

Фаза острых страданий и бурных эмоций закончилась быстро, хотя, может, тогда было и лучше. Но что тогда были страдания? В один день пропустить отработку по микробиологии, провалявшись дома в полной тишине в слезах? Не прыгнуть все четверные на тренировке? Посмотреть на лезвия коньков не с теми мыслями? Раньше за это было стыдно- сейчас не вызывает уже никаких чувств, исключительно понимание того, что с таким состоянием надо бороться, но оно бьет первым и сносит наповал, оставляя с разбитой головой. «Тогда без головы вообще лучше остаться навсегда- так проще будет»,- беспристрастно думал Семененко посреди глубокой ночи, когда мозг в очередной раз проецировал что-то хорошее из их прошлого. «Я сплю? Я спал? Во сне ты снова улыбаешься мне, смущаясь, отводишь голову в сторону, говоришь «спасибо большое» и смотришь на меня своими нечеловечно чарующими глазами. Во сне ты снова тот самым, пока еще неизвестный, чарующий, волшебный- ты целая неизвестная галактика, манящая никчемного космонавта. И ничего вокруг не существует. И этот сон был желаннее любого отдыха, чистого проката, золота и закрытой летней сессии третьего курса…»- проснуться для того, чтобы выжить в очередном невыносимом дне, с подобными мыслями стало привычной рутиной в жизни Семененко. От этого тошнило и хотелось заснуть обратно, лишь бы мозг опустел от тоски, лишь бы ни о чем не думать, лишь бы никого не вспоминать. Но урок был усвоен уже давно- от него бежать бесполезно. Этот человек настигал его везде: во снах, в музыке, ставшей саундтреками к его страданиям, среди тысяч слов конспектов и бесконечного числа прохожих. Помогал, быть может, только лед и убийственные тренировки в зале. Глушащий будильник выключен, но даже он не орал так сильно, как крутившиеся в непрерывном цикле мысли: «утро без растрепанных кудрявых волос на подушке сбоку, без картавого «доброе утро», сказанного еще с полузакрытыми глазами, без тех самых особых объятий, в которых нуждается каждый». Женя через силу встает, надевает наушники и включает заслушанную до крови из ушей песню ssshhhiiittt’ов «Тебя нет». Что, кстати, было неправдой. Он был: он катал тур с Камилой, ходил на выставки, ждал завершения сезона. Но больше не существовало того самого, кто только для самого Женя, кто делился с ним душой, кто делил с ним жизнь. Больше не было того, кто делал неприглядного двадцатидвухлетнего парня из Питера Евгением Семененко, каким его знали. В душе Семененко не было тяги к людям: он закрывался каждый раз, когда судьба подкидывала самых чудесных девушек, вероятных приятелей или обычных собеседников, уходил из жизни знакомых, что хотели переходить на более близкий лад общения. Последнего вообще терпеть не мог: «Почему нельзя нормализовать не рассказывать друзьям подробности всей своей жизни?»- где-то вычитал откликающуюся ему фразу, только в контексте затянувшегося периода выгораживания личных границ, хотелось заменить ее на: «Почему нельзя замолкнуть навсегда?». Ему не хотелось рассказывать о своих мыслях- парень не считал их глупыми, бесполезными или надуманными. Женя просто не хотел распространять свои мысли- он считал их чересчур сокровенными. Те чувства, что дарил тот человек были самыми светлыми, яркими, жизнерадостными- тогда он правда жил, а не выживал. Он чувствовал волю к жизни, каждое утро имело причины просыпаться, каждый день имел смысл и наполнение, вечерами он мог запоминать все до мелочей. Когда-то жизнь имела более чем краски- был художник, который творил искусство из всего самого надоедливого. Тогда и не существовало ничего скучного- был волшебный мир в голове творца, центром которого был сам он, Женя, такой обычный по собственному мнению. Он всегда задавался вопросом: «Почему я?»- но никогда не сомневался в том, что избранным быть суждено именно ему. Теперь же Семененко с болью в гуди и обращенным к небу взглядом просил невесть кого о том, чтобы быть снова тем самым, быть снова с тем самым. Ему хотелось снова хотеть, цепляться за жизнь всеми возможными способами, потерять эту слепоту к окружающим вещам, хотелось выключить и больше никогда не слышать ту музыку в плейлисте, которая подходила под состояние- она отвратительна. Их первые встречи были совершенно обыкновенными: пересекались в раздевалках юниорских турниров, ловили взгляды, почти не общались. Однако первое впечатление осталось с замиранием сердца.. Семененко будто бы никогда не видел таких людей. Его особенность чувствовалась еще до выхода на лед- где-то издалека. Словно пролетела какая-то звезда, оставляя за собой огненный хвост. Тогда Женя полностью отрицал любовь с первого взгляда: «Еще и парень? Серьезно?»- а потом понял, что без этого самого парня он не сможет прожить более ни дня. Их первые неловкие разговоры.. хотя, наверное, они были неловкими только со стороны петербуржца- он всегда был скромным человеком, особенно в разговорах. А собеседник достался будто атомный или бешеный- если говорить словами, хорошо знакомыми Семененко. «Его можно было сравнить с яркой кляксой»,- то, что пришло в его жизнь вместе с этим чудом его личного мира. При том каким же он был милым в глазах Жени. Когда общение набирало свои обороты, он чувствовал себя по-особенному с ним, особенным для него. Все становилось очевидно - между ними витал больше чем просто интерес, влюбленность, влечение или что-либо еще, существующее на планете. Каждый разрешал заглянуть глубже обычного, раздеть до большего неприличия, большего откровения, это была не та близость, о которой говорили старшие… Хотя и такие «раздевания», «глубже», «близости» тоже были. Обычно мозг стирает самые худшие воспоминания, но не в этом случае. Все свои страдания, хоть они и слились в неразличимый деготь на душе, Семененко помнил прекрасно, каждую мысль о всей своей прошлой жизни. Однако в памяти, напрямую связанными с тем самым прошлым, были только вечера в одном номере после соревнований, улыбки, душевные откровения и чувство безопасности- такие воспоминания остались с первых совместных историй с этим молодым человеком: понимающим, близким, родным. Его. Потом начались поездки в Москву, прогулки по галереям, вопросы от родителей и незнание что сказать в ответ. Но не ему- ему ответы находились всегда, их и не надо было выдумывать, ведь все, что было между ними лежало на поверхности души: «Забирай мое сердце- хочу, чтобы оно было только твоим». Он хотел смотреть вместе какое-то артхаусное кино, слушать после идеи и интерпретации, хотел слушать пластинки, коллекцию которых в своей Москве имел он, слушать и неохотно включаться в нелепый танец после протянутой руки и слов: «Ну ты чего, давай возрадуемся!». Это имело смысл. Тогда все имело смысл, ведь там были чувства. Сейчас же ни один день не имеет никаких цветов, запахов, звуков- никаких воспоминаний от смены локаций не остается. Это лишь очередные прожитые на автомате сутки: лед, вуз, дом. «Его жизнь совершенно другая. Жизнь с ним совершенно другая»,- снова вспоминал Женя без понятия в каком именно месте: то ли на паре по анестезиологии, то ли в раздевалке «Юбилейного», то ли за рулем по пути до дома. Мысли выжигали все, они въелись настолько глубоко, что стало неясно: где был Женя, а где начинался он. Воспоминания, сожаления о прошлом, фантазии о том, как могло бы все сложиться- вот, чем был Женя уже на протяжении какого-то времени, счет которого не имел ни малейшего значения, ведь казался бесконечным. За хорошее и не хотелось бороться, и не было сил- экзистенциальные мысли о том, что ничего не имеет значения, пока рядом нет его, стали уже убеждением. Раньше это был страх перед будущим, который вырывался мыслями: «а вдруг я больше никогда не буду счастлив как был с ним?». Женя осознал все быстро, и «а вдруг» пропало навсегда. Так и есть- его убеждения проросли мощнейшими корнями в самые чертоги души, и искоренить эти мысли было невозможно. Хотя сейчас, чтобы задышать снова, Жене было бы достаточно простой надежды на то, что когда-то он сможет быть рядом. Любой намек или фраза с двойным смыслом, которые он просил меньше использовать, ведь копаться в воображении артиста у Семененко выходило через раз,- любое слово, лишь бы не ничего. Лишь бы не пустота, которая пробралась во все сферы его жизни. Лишь бы не муки, ни мысли о собственной бесполезности, вызванные утратой. Как же хотелось найти выход из этого бесконечно лабиринта своих терзаний, пустот, бессмысленности. Но понимание глубины собственного отчаяния никогда не давало надежд. А это отчаяние выжгло непоправимую рану, которая ощущалась даже физически- каждый раз, вспоминая о нем, ломило ребра, скулило сердце. Попытки найти надежду на то, что тучи над его личным Питером разгонятся каким-то магическим способом- вот, что было максимумом его работы над своей головой. А ведь он знал одного волшебника, который не допускал плохой погоды. Ночь пробуждала глубинные чувства. От бесконечной пустоты утраты чувства скатывались в мерзкое ощущение собственной жалости, вырывающееся со стоном оргазма в унисон с одним единственным именем. Тот человек был особенным: «Я никогда не думал, что буду на это способен, я не мог предвидеть, что захочу такого, но, ****, растли меня здесь. Прямо сейчас. Полностью. Я хочу быть только твоим. Молю, сделай так, чтобы нам было хорошо. Навсегда»,- воспоминания крутились, на ум приходило разное и многое. Разные места, чувства, касания, вздохи, стоны, взгляды- все это дарило малость серотонина, а потом награждало безудержным чувством вины и стыда. Но как же этого хотелось вновь. Наяву. Не в пошлых мыслях, а здесь, рядом, близко. «Стоит ли менять что-либо? Каков шанс того, что все получится? Или хотя бы что-то? Не закончится ли это очередной эмоционально-психической бомбежкой?»- с трясущимися руками и слезами на глазах смотрит Семененко в экран телефона. Время на часах 03:47, контроль терялся, а страх быть сожженным собственными тревогами навсегда брал верх над здравыми мыслями. Впервые за долгое время голова остановилась, мысли перестали метаться из стороны в сторону, но трясущиеся руки, вводящие имя в поиске мессенджера, не давали забывать о затянувшемся изматывающем периоде. «Я не могу»,- три слова, отправленных по мнению Семененко в никуда. Телефон быстро выключается, быстро отлетая в сторону, и вместе с ним отключается тело. На утро сообщение остается непрочитанным. «Я не знаю, на что я надеюсь. Уже не на что. Слишком долго. Слишком давно. Надо было раньше, если надо было вообще»,- новая тревога оставалась на протяжении дня, следующего, недели, другой, так как ответ не был получен. Вера, что расцвела в самом потайном уголке сердца, в дребезги разбивалась и ранила своими осколками сильнее прежнего. Хотя на фоне без эмоционального затишья тревога ощущалась как намеки на то, что он еще жив. До одного такого же уродливо-невыносимого дня, который в край поменял все. Суббота. Ночь. Апрельский прохладный Питер. Неприметная, такая же, как сотни остальных квартир, что снимал Женя, в эту ночь стала особенной. Измученный крайней на неделе тренировкой парень лежал под открытым на распашку окном в своей кровати, провалившись в непозволительную роскошь- сон. Парень выглядел жалко: синяки под глазами, синяки на всем теле, разбитое сердце и запутанный разум. Тело, что держалось на последнем издыхании тревожно спало, дергаясь от любой мелочи. Однако то, что заставило окончательно проснуться и встать с кровати, было грешно называть мелочью. Растрепанный, еде открывший тяжелые веки, Женя не смог не отреагировать на звонок в дверь. Тогда он и не смыслил, что вообще происходит и будет происходить ближайшие дни. Даже не одеваясь во что-то более приличное, чем растянутая футболка и нижнее белье, не глядя в дверной глазок, он открывает дверь чуть ли не на распашку, ведь собственные руки не поддавались разуму. - Я скучал,- с щенячьим взглядом наперегонки, врезается прямиком в сердце окончательно пробуждающая фраза Марка. Он стоит в дверях, не заходя за порог квартиры, пару секунд. В глазах Жени он все такой же: милый, невероятный, даже в собственной обыденности, такой же как и он сам- растрепанный, определенно уставший, но по прежнему сияющий, быть может только для него. Кондратюк, не дожидаясь реакции на свое негаданное появление и резкие слова, на деле сказанные от всего сердца, валится на ошарашенного парня, впиваясь ему в плечо, руки, шею. И эти объятия были всем: извинениями, пониманием, пережитой болью, прощением, воспоминаниями, клятвами, нежностью, любовью, которая никогда не покидала их обоих- это были объятия с его Маркушей, такими же, как и в первые, и крайние разы, такими же, как и будут тысячами днями после. Их ждал определенно непростой диалог о произошедшем между ними, о произошедшем внутри из самих, но сейчас, посреди ночи, два тела падают на кровать, и Женя понимает, что становится обратно человеком- таким, каким был до, а не только красивой оберткой с бездной на душе. Приживая к себе того, кого считал навечно потерянным, Женя засыпает с мыслью: «Погасшую спичку не зажечь второй раз, но она может загореться от палящей рядом с ней»,- наверное, такую аллегорию может сказать завтра его самый драгоценный Маркуша, узнав, что было с ним за время их разлуки.