Когда алый стал судьбой: Daha beter

Потерявшая когда-то так тех, кому и имени не успели дать. Иначе их не позволила бы не вписать в тетради главного дворца. Корона на ней была та же, в которой стояла перед ним на коленях, прося не открывать сердце жестокости. Тогда и единственный раз плакала перед львом своим. Падишахом, к которому была близка. Пальцы по водной глади. Перед глазами тот день, проведённый с ним. Настолько глубоко впечатавшийся в боль поздней разлуки, которой не было. - Султан Мурад был лучшим. Как бы не сдавалось тогда. - Сотни убитых так не говорят, если вспоминать. - Тогда не будем вспоминать. Далеко не валиде он был так хорош. Не только ей. - кто перед ней сидел, не поднимая глаз, не видела давно. Мустафу видела, так как после Мурада доверять начала только ему. Кеманкешу пашу, которого и рука не касалась. Когда немного тепла он получал. Тепла, оставшегося от жара тех секунд, когда сдерживалась лишь бы его не поцеловать. Как чужачка или же слегка одичавшая ценность. Ценность того, любовь к которому не стала для него причиной бороться не против, а ради примирения. Последний день всё приближался, ощущала шелест платья той самой пери, что была послана самим ангелом смерти. Только оставались месяцы, омыть которое слезами не оставалось никаких сил. - Когда бы спросила о последнем желании... - Он бы потребовал вновь чью-то смерть. - дерзость лодочника переходила всякие границы, но туман тоскливой задумчивости на глазах Кесем Султан спасал его. Не в первый уже раз, далеко не в первый. Море несло куда-то вправо, будто там можно было увидеть что-то успокаивающее. Что-то из того дня, в котором пряталась вся её жизнь. Как женщины, не валиде. Разговор начался в тех пустых покоях, но нашла конец свой на одном из кораблей, относивших их туда, откуда всё началось. Туда, где было далеко "до" него. Губу до крови терзала зубами, не было кому остановить в последний миг. Воспоминаний не хватало, когда в пелерине боли женщина уже просто задыхалась. Касание. Первой касание того дня никак не давало о себе забыть. Оно горело где-то у горла, не позволяя дышать. - Его пыл можно было угасить. - Уста, из которых лился только яд? - глаза лазурные вспыхнули. Всё это время слуга молчал, ничуть не подняв взора. Молодой человек волновался только, коснулся потому платья чёрного с редкими красными вставками. Опустив глаза на воду, вздохнула с таким трудом, которого давно не прилагала ради чего-нибудь. - У нас не вышло ни любить, ни расстаться. - эти слова были намного громче сказаны. Ответа не последовало, разве что им было секундное просветление над её головой. Вдохновение для жизни на такую же краткую секунду. Чайки не пролетали вокруг двоих людей. То знак, что любовь в ней иссякла, с его уходом, с его холодным прощанием. С тем, за что она отдала свою жизнь. Мигом, в который уста чуть ли не соприкоснулись, а сердца загорелись от боли утраты детей. Не только воспоминаний, но и от его той чувственной и пустой попытки передать ей всю ответственность - "Что Вы сделали, Валиде?". Словно материнское сердце могло тогда коснуться горя, в котором отказалась бороться за существование его Хасеки. Его единственная змея соблазнения и недолгой любви. Как же осознанно смотрели маленькие глазки шехзаде. И как сильно его рука держала небольшой детский меч. Как же невинным был голос в тот день. - Это ещё хуже. - слова, на которых его рука начала подрагивать. - Говорят, сначала должны умирать матери и отцы, а после дети. Но в этом дворце сначала уходят дети. Только у тебя есть ещё один ребёнок. Маленькая как рука, дыши ею, люби её, обнимай. - голос срывался, а тело всё тянулось к нему. Кесем Султан устала не от груза короны или переизбытка алого, но от его отсутствия. Несколько дней в неизведанности о его судьбе стали настоящим испытанием. Слов после не последовало. Они исчерпали себя, как и дыхание в пустых розоватых покоях. Коснулся колена совсем немного, думая о том, что валиде не оставит. Не станет думать о себе вместо заботливых объятий и тихого понимания. Немного навис над ней, смотря пустоватым взглядом то на губы, то на грудь. Совсем редко заглядывал в лазурные глаза, которые так часто выглядывали его. Особенно по утрам. О любви стоило сказать, о глубокой любви, охватившей Стамбул пожаром ярости. Колено прожгла приятная боль. Кровь вышла от того с какой силой упала на колени молиться. Азан застал в море, но султанша не искала повода для очуждения от смерти. Ведь её ангел мог явиться Мурадом.