Не исчезай

Это случилось в четверг, во время большого перерыва. Феликс сидел в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на теории танца, когда его телефон начал буквально разрываться от уведомлений. Сначала одно, потом десять, потом лавина. Он дрожащими пальцами разблокировал экран и зашел в общий чат университета, где состояло больше пятисот человек. Там, прямо посреди обсуждений расписания и вечеринок, висела фотография. На ней десятилетний Ликс — в нелепой панамке, с набитыми едой щеками и мягким, детским животиком, который выпирал над резинкой шорт. Он там смеялся. Он выглядел счастливым. Под фото уже красовались десятки комментариев: «Ого, это наш Ликс? Нехилый такой кабанчик был». «Смотрите, как он набивает рот. Видимо, гены берут своё, скоро снова разнесёт». «А я-то думал, почему он вечно в оверсайзе ходит. Прячет складки, стопудово». Мир вокруг Феликса начал медленно вращаться. Звуки библиотеки — шелест страниц, шепот — превратились в оглушительный гул. Ему казалось, что каждый человек в этом зале сейчас смотрит на него и видит не девятнадцатилетнего парня, а ту самую «жирную свинью». Его самый страшный кошмар стал достоянием общественности. — Нет… нет, нет, нет, — прошептал он, чувствуя, как горло перехватывает спазм. Он вскочил, опрокинув стул. Люди обернулись, и Феликсу показалось, что в их глазах застыло насмешливое «мы всё знаем». Он выбежал из библиотеки, не разбирая дороги. В голове пульсировала одна мысль: «Они правы. Я всегда был таким. Я просто притворяюсь худым, но внутри я всё ещё то чудовище с фото». Хёнджин узнал об этом через полчаса. Он в этот момент был на тренировке, и когда Минхо показал ему экран телефона, Хван чуть не разбил его об стену. — Кто это выложил? — прорычал он так, что команда притихла. — Да хрен знает, аккаунт фейковый, — ответил Минхо, сочувственно качая головой. — Джин, ты куда? Но Хёнджин уже не слушал. Он бежал по коридорам, расталкивая студентов. Он знал Феликса. Знал, как сильно тот помешан на контроле и как глубоко эта фотография вонзится в его и без того истерзанное сердце. Он прибежал к комнате Феликса, но дверь была заперта изнутри. — Ликс! Открой! — Хван колотил в дверь кулаком. — Феликс, это я! Пожалуйста, не слушай этих идиотов! За дверью была тишина. Такая густая и мертвая, что у Хёнджина волосы на затылке зашевелились от страха. — Ликс, если ты не откроешь, я выломаю эту чертову дверь! Слышишь меня?! Изнутри донесся тихий, захлебывающийся всхлип, а затем звук разбитого стекла. Хёнджин не стал ждать. Он отошел на пару шагов и всем весом врезался плечом в хлипкую дверь общаги. Со второго удара замок не выдержал. Картина, которую он увидел, заставила его сердце упасть куда-то в пятки. Феликс сидел в углу за кроватью. На полу валялись осколки зеркала — он разбил его, видимо, не в силах больше видеть свое отражение. В руках у него был один из острых осколков, а рукав кофты был уже задран. — Уходи… — прохрипел Феликс. Его лицо было красным от слез, глаза опухли. — Уходи, Хёнджин. Ты же видел. Теперь ты знаешь, кто я. Я мерзкий. Я всегда был мерзким. Хёнджин медленно, стараясь не делать резких движений, опустился на колени в паре метров от него. — Положи стекло, Ликс. Пожалуйста. Посмотри на меня. — Зачем? Чтобы ты посмотрел на жирную свинью? — Феликс вскрикнул, и острая кромка зеркала впилась в его ладонь, потекла кровь. — Они все смеются! Весь универ! Я должен всё вырезать… всё, что лишнее… — Феликс, послушай меня внимательно, — голос Хёнджина дрожал, но он старался говорить твердо. — Та фотография… на ней ребенок. Прекрасный, счастливый ребенок, который еще не знал, что мир может быть таким жестоким. Ты ненавидишь его, а я хочу его защитить. Я хочу защитить того мальчика и того парня, который сидит передо мной. Хван сделал еще шаг вперед, игнорируя то, что осколки впиваются ему в колени сквозь джинсы. — Мне плевать, каким ты был в десять лет. Мне плевать, сколько ты весишь сейчас. Я люблю твою душу, Ликс. Я люблю то, как ты морщишь нос, когда смеешься, и то, как ты до боли искренен в своих танцах. То, что сделал этот урод в чате — это трусость. А то, что делаешь ты с собой — это медленное самоубийство. Не давай им победить. Не убивай себя ради кучки подонков. Феликс посмотрел на него. В его взгляде была такая безнадежность, что Хёнджину захотелось выть. — Я не могу больше, Джинни. Я так устал бороться с едой, с зеркалами, с собой… Я просто хочу исчезнуть. — Я не дам тебе исчезнуть, — Хёнджин резко подался вперед и перехватил руку Феликса со стеклом, аккуратно разжимая его пальцы. Осколок со звоном упал на пол. Хван притянул его к себе, не обращая внимания на кровь, которая пачкала его футболку. Феликс уткнулся ему в грудь и затих, его тело сотрясала мелкая дрожь. Он полностью закрылся. Он перестал отвечать, перестал плакать, просто превратился в холодную, пустую оболочку. Весь следующий вечер Феликс не выходил из комнаты. Он не ел, не пил и не разговаривал. Хёнджин сидел рядом на полу, прислонившись спиной к кровати. Он приносил воду, пытался шутить, читал вслух какие-то посты из соцсетей, но Феликс смотрел в одну точку на стене. Это был самый глубокий срыв. Ликс будто решил, что если он не будет реагировать на мир, мир перестанет причинять ему боль. — Малыш, посмотри на меня, — в сотый раз просил Хёнджин, касаясь его холодной руки. Феликс медленно повернул голову. Его голос звучал так, будто он доносился из могилы: — Завтра я заберу документы из универа. Я не смогу туда вернуться. Никогда. Хёнджин сжал челюсти. Он понял, что мягкие уговоры больше не работают. Пора было вытаскивать своего парня из этой ямы любыми способами, даже если придется пойти на конфликт со всем миром. — Ты никуда не уйдешь, Ли Феликс, — чеканя каждое слово, сказал Хван. — Завтра ты пойдешь на занятия. Со мной. За руку. И каждый, кто хоть слово вякнет в твою сторону, будет иметь дело лично со мной. Я не позволю тебе сдаться из-за какой-то старой фотки. Ты сильнее этого. И я докажу тебе это, даже если мне придется таскать тебя на руках по всему кампусу. Феликс лишь закрыл глаза, снова уходя в свою тишину. Но глубоко внутри, где-то под слоями боли и стыда, маленькая искорка надежды всё ещё тлела. Потому что Хёнджин не ушел. Хёнджин остался в этой разрушенной комнате, среди осколков зеркала, охранять то, что осталось от его «солнышка».

***

Утро понедельника ощущалось как приговор. Феликс сидел на кровати, бездумно глядя на свои колени. После того случая с фото он почти не разговаривал. Внутри него как будто что-то выгорело: не было ни паники, ни слез — только серая, липкая апатия. — Ликс, пора вставать, — Хёнджин стоял у окна, застегивая свою волейбольную куртку. Он спал вместе с Феликсом все эти дни, охраняя его сон. — Я не пойду, — безэмоционально ответил Феликс. — Там все будут смотреть. Я чувствую их взгляды кожей, Джин. Они видят ту фотку, а не меня. Хёнджин подошел и присел перед ним на корточки. Он взял тонкие, ледяные ладони Феликса в свои. — Пусть смотрят. Смотреть на тебя — это привилегия, которой они не достойны. Ты пойдешь со мной. Я не оставлю тебя ни на минуту. Феликс поднял на него глаза. В них была такая пустота, что Хёнджину на секунду стало по-настоящему страшно. Но Ликс медленно кивнул. У него просто не было сил сопротивляться воле старшего. В коридорах университета было непривычно тихо, когда они вошли. Хёнджин демонстративно переплел свои пальцы с пальцами Феликса, буквально ведя его за собой. Он шел с высоко поднятой головой, прожигая тяжелым взглядом любого, кто задерживал на них взгляд дольше секунды. Пара человек из волейбольной команды попытались что-то выкрикнуть, но Хёнджин лишь коротко бросил: — Рот закройте, если не хотите до конца сезона на скамейке со сломанными носами сидеть. Желание шутить у всех резко отпало. Но самая тяжелая битва ждала их в зале. На тренировке по хореографии Феликс двигался как сломанная кукла. Он забывал связки, спотыкался на ровном месте. Его тело, окончательно изможденное голодовкой и стрессом, отказывалось подчиняться. — Ликс, ты снова не ел утром? — прошептал Хёнджин, когда они встали в пару. — Я выпил воду, — глухо ответил тот. — Мне тошно, Хёнджин. От одного запаха еды в столовой меня выворачивает. Пожалуйста, не заставляй. После занятия Хёнджин не повел его в столовую. Он отвез его к себе домой — в небольшую квартиру, которую снимал недалеко от универа. Там было тихо, пахло деревом и чистым бельем. — Мы не пойдем в столовую, — сказал Хёнджин, усаживая Феликса на диван и укрывая пледом. — Мы будем учиться заново здесь. Без свидетелей. Без осуждения. Он ушел на кухню и вернулся через десять минут с маленькой пиалой. В ней был обычный куриный бульон. Ничего лишнего. — Ликс, послушай. Я не прошу тебя съесть стейк. Просто три глотка. Ради того, чтобы у тебя сердце не остановилось ночью. Феликс отвернулся, сжимая плед так, что побелели костяшки. — Джинни, ты не понимаешь… В моей голове голос. Он орет, что если я это выпью, я стану тем мальчиком с фото. Он говорит, что ты возненавидишь меня, когда я «расплывусь». — Этот голос — лжец, — Хёнджин сел на пол у его ног. — Он убивает тебя, чтобы властвовать. Но я сильнее этого голоса. Давай, один глоток. Я буду держать тебя за руку. Это была долгая пытка. Феликса трясло, он плакал, закрывал рот руками, но Хёнджин был терпелив. Он не злился, не кричал. Он просто был рядом, как скала. Когда Феликс всё же сделал этот первый глоток, он тут же зажмурился, ожидая, что сейчас случится что-то ужасное. Но ничего не произошло. Только тепло медленно начало растекаться по онемевшему телу. — Вот видишь? — улыбнулся Хёнджин, вытирая слезы с лица Феликса. — Мир не рухнул. Ты всё еще прекрасен. Вечером, когда Феликс задремал под действием слабости и тепла, Хёнджин зашел в ванную и увидел на полке косметичку Феликса. Он открыл её и нашел там еще одно лезвие, спрятанное в футляре от зубной щетки. Хван зажмурился, сглатывая комок в горле. Он выбросил металл в мусорное ведро и тяжело оперся на раковину. Ему было больно видеть, как его любимый человек превращает свою жизнь в концлагерь. Он вернулся в комнату и лег рядом с Феликсом, осторожно прижимая его к себе со спины. Феликс во сне вздрогнул и инстинктивно прижался к нему крепче. — Хёнджин-и… — прошептал он, не открывая глаз. — Не уходи. Даже когда я стану некрасивым… не уходи. — Ты никогда не будешь некрасивым для меня, Ликс. Никогда, — ответил Хван, целуя его в макушку.

***

Через неделю Феликс впервые сам попросил яблоко. Это была крошечная победа, но для них она значила больше, чем любой кубок. Хёнджин начал замечать, что к Феликсу возвращается цвет лица. Веснушки уже не выглядели как пятна на сером пергаменте — они снова начали «сиять», когда в комнату заглядывало солнце. Но стоило кому-то в коридоре обсудить чью-то фигуру, как Феликс тут же закрывался и отказывался от ужина. Самым сложным было научить Феликса снова смотреть в зеркало. — Посмотри, — Хёнджин поставил его перед зеркалом в полный рост, обнимая сзади. — Что ты видишь? — Я вижу… — Феликс запнулся, его взгляд метался по бедрам. — Я вижу лишнее. — А я вижу человека, который борется, — перебил его Джин. — Я вижу танцора с невероятными линиями. Я вижу парня, которого я хочу целовать каждое утро до конца жизни. Ликс, твоё тело — это не твой враг. Это твой дом. Не сжигай свой дом только потому, что тебе не нравятся обои. Феликс прижался спиной к широкой груди Хёнджина. Он всё ещё видел «лишнее», но теперь рядом с этим «лишним» всегда стоял Хван. И это делало картинку в зеркале чуть менее пугающей. Однако впереди был отчетный концерт. Тот самый, на который нужно было надеть облегающий костюм. И Феликс знал, что это будет его финальный экзамен — сможет ли он выйти на свет, не боясь собственной тени?

***

Подготовка к концерту стала для них обоих временем хождения по тонкому льду. Каждая примерка костюма превращалась в битву. Феликс замирал перед зеркалом в гардеробной, глядя на то, как плотная белая ткань облегает его бедра и талию. Для него это была не одежда — это была обнаженная правда, которую он боялся показать миру. — Джинни, я не смогу, — выдохнул он, когда за кулисами за день до выступления ему принесли итоговый вариант костюма. — Он слишком… тесный. Все увидят, что я… что я изменился. Хёнджин, который в это время натягивал свои волейбольные кроссовки (он пришел поддержать Феликса прямо с тренировки), подошел к нему со спины. Он положил руки на плечи Ликса, заставляя его смотреть в отражение. — Они увидят танцора, Феликс. Настоящего, живого танцора, у которого есть силы завершить прыжок. Знаешь, как ты выглядел месяц назад? Ты был похож на надломленную спичку. А сейчас… сейчас в тебе есть грация. Посмотри на свои руки. Они больше не трясутся. Хёнджин осторожно провел пальцами по предплечью Феликса. Шрамы под тканью уже начали затягиваться, превращаясь в тонкие белые нити. Феликс закрыл глаза, впитывая уверенность, которую Джин буквально вливал в него своим присутствием.

***

День выступления. Закулисье гудело, как растревоженный улей. Запах лака для волос, грима и нервного пота забивал легкие. Феликс сидел в углу, обхватив колени руками. Желудок ныл — не от голода, а от страха. Утром он съел целую тарелку каши под строгим взглядом Хёнджина, и теперь ему казалось, что эта тяжесть не даст ему взлететь. — Ли Феликс, твой выход через пять минут! — крикнул помощник режиссера. Ликс поднялся. Ноги были ватными. В голове снова зазвучал тот самый чат, смех однокурсников и мерзкое слово свинья. Он почувствовал, как рука сама собой тянется к запястью, чтобы сжать его до боли, чтобы «проснуться». — Даже не думай. Хёнджин возник рядом будто из ниоткуда. Он выглядел непривычно серьезным. Без лишних слов он подошел вплотную, взял лицо Феликса в свои ладони и прижался своими губами к его лбу. — Ты — Ли Феликс. Ты — солнце этого университета. А те, кто смеялся… они просто массовка в твоей истории. Иди и покажи им, как танцует человек, который вернулся с того света. Я буду стоять прямо там, в первом ряду. Если станет страшно — смотри только на меня. Понял? Феликс судорожно выдохнул и кивнул. — Понял. Когда он вышел на сцену, свет софитов на мгновение ослепил его. В зале была сотня людей. Тишина стала почти осязаемой. Музыка началась плавно — тихие звуки фортепиано. Феликс начал двигаться. Сначала осторожно, пробуя сцену. Но потом, поймав взгляд Хёнджина в темноте первого ряда, он будто сорвался с цепи. Он танцевал так, как никогда в жизни. Это был не просто танец — это была исповедь. Каждое движение кричало о боли и о той невероятной любви, которая вытащила его из петли. Он больше не боялся, что костюм что-то подчеркивает. Наоборот, он чувствовал силу в своих мышцах. Он чувствовал, что его тело — это инструмент, а не враг. Когда он сделал финальный прыжок и приземлился в идеальном полушпагате, зал взорвался аплодисментами. Это был триумф. Но не над залом, а над самим собой.

***

После концерта они сидели на крыше университета. Была теплая весенняя ночь. Феликс всё еще был в гриме, но уже в своем огромном, уютном худи, которое теперь пахло духами Хёнджина. На коленях у них стояла коробка с пиццей. Настоящей, жирной, пахнущей сыром и базиликом пиццей. Феликс взял один кусочек. Он долго смотрел на него, и Хёнджин не торопил его. Он просто сидел рядом, перебирая пальцами светлые волосы Ликса. — Знаешь, — тихо сказал Феликс. — Я всё еще слышу этот голос. Иногда. Он говорит, что завтра я пожалею об этом куске. Хёнджин остановил руку и повернул Феликса к себе. — А что ты говоришь ему в ответ? Феликс слабо улыбнулся. Это была первая настоящая, теплая улыбка за долгие месяцы. — Я говорю ему, что у меня есть ты. И что я хочу прожить долгую жизнь, чтобы целовать тебя каждый день. А для этого мне нужно сердце, которое бьется. Он откусил кусочек. И мир не рухнул. Небо не упало на землю. Было просто… вкусно. Хёнджин притянул его к себе, целуя в висок. — Мы справимся, Ликс. Шаг за шагом. Один день за другим. Они сидели на крыше, глядя на огни города. Впереди было долгое восстановление, сессии с психологом, борьба с привычками и, возможно, новые срывы. Но теперь Феликс знал: он больше не один. Его внутренняя тьма встретила свет, который оказался сильнее. Ли Феликс больше не хотел исчезать. Он хотел быть. И этого было достаточно.