Пластмасовая жизнь

В кабинете у Миши было неспокойно. За последнюю неделю их бесконечных скандалов и споров они пересеклись на лестнице в Главном Комитете случайно, явно не желая видеть друг друга, так как каждый, после таких скандалов, постоянно оставался при своем мнении. Юра и спорил, чтобы в следственную группу ему прикрепили другого оперативника, но Каверин настоял на своем — "не будьте детьми малыми!". И тут же столкновение в коридоре, когда в порыве гнева Юра вылетел из кабинета начальника, задевая Мишу плечом. Малая стычка, где каждый будто не обратил на другого внимания, но напряжение и странная искра, проскочившая во взгляде обоих друг на друга при ударе, не давала покоя ни Мише, ни Юре весь оставшийся день. А спорили вроде на одни и те же рабочие темы, нестоившие этих холодных взглядов, грубых друг другу слов и длительных периодов тягостного молчания. А отражалось это не только в их отношениях, но и всюду: криками на работе, когда Игорю и Жене оставалось лишь не появляться в кабинете Шибанова и скандалами дома, пока под жутким напряжением и невыносимым для нее Юриным взглядом, Вера, запираясь, снова уходила в спальню одна. Неделя будто тянулась вечностью, переплетаясь с красными нитями постоянной злости и затаённой друг на друга обидой. Стало тяжело, когда на выездах в одной следственной группе приходилось лишь пройти мимо, не обратив на другого внимания, а хотелось уже и поговорить нормально, и как раньше, притянув за руку, обнять, похлопав по лопатке, а может и задержать эту же ладонь на спине дольше положенного, ощущая тепло родного человека. Еще сидя в своем кабинете, Юра зацепился взглядом за фотографию, стоявшую в рамочке у него на столе: они вдвоём с Мишей на майских праздниках сидят в беседке на даче Брагиных — Вера сфотографировала тогда их как-то спонтанно, подловив момент идилли, пока Юра уложился на плече Миши, когда тот курил в перерыве между жаркой шашлыков на мангале, прячась от палящего солнца в той самой беседке. Он отчетливо помнил тогда свои чувства и ощущения: такое спокойствие рядом с ним, что сразу клонило в сон, отчего он придвинулся на диване ближе, склоняя свою голову ему на плечо. И эти лёгкие улыбки, проявившиеся от замеченной в руках Веры камеры. Искренно. И мысли такие крутились не только в голове Брагина, но и изматывали Мишу, склонившегося над стопкой ориентировок, от бессилия уронив голову на собственные руки. Тогда в дверь его кабинета постучали, а в проеме появился он, человек которого он знал как себя, — Юра. Разговор у них снова не клеился, и воздух в кабинете становился густым и плотным, не давая вдохнуть полной грудью. Темнота помещения и лишь настольная лампа, тускло освещающая силуэты друг друга, дабы окончательно не сойти с ума от невозможности быть рядом. Мише в моменте становится еще хуже: почему человек, с которым они знакомы столько лет, перестал быть настолько ему близок в одну чертову неделю? Почему Миша сам стал отдаляться от него, от его вечно обеспокоенного взгляда голубых глаз, от слов трепетных и таких нужных ему минут совместного времяпровождения? — Миш, скажи честно, — и после этих слов, Шибанову хотелось соврать ему впервые сильнее, — почему ты стал таким? И внутри даже обрушилось что-то, громко ударясь звоном стекла в уши. Миша перестал бояться смерти. А это было хуже любой затяжной тоски среди бумаг, заваленных работой. Он осознал это сам быстрее, чем Юра, посмотрев на его отрешённое состояние, задал совсем другой вопрос. — Ты со своими подвигами смерти не боишься? — и звучало это даже не как упрёк, а прямое переживание, которое Юра перестал прятать за цепочкой других вопросов. — Перестань, Юр. — Миша сжимает кулаки на столешнице сильнее, пока по ту сторону стола, на него продолжал смотреть обеспокоенный взгляд родного (черт возьми родного, не забывай Миш!) человека. — Только мертвый не боится смерти, Юр, только мёртвый! — и движения выходят слишком резкими, выражая всю скопившуюся агрессию, — Ты, Пуаро, разве не замечаешь как жизнь вокруг становится пластмассовой? А Юра ближе наклоняется, через стол тянется к Мише, а тот лишь сильнее сопротивляется. — Выбей эту дурь с головы, переставай, Миша. И Миша с места подрывается, в пару резких движений обходя стол, а потом теснит Брагина к стене, прижимая сильнее. Тот шипит от резкого удара спиной о стену, чувствует сразу как начинают от этого саднить лопатки. А дальше не различимо было все вовсе, только когда в свете тусклой настольной лампы опасно в руках Миши блеснул ствол пистолета Макарова. Юра отчётливо чувствовал снимающиеся на его запястье Мишины пальцы, и холод метала оружия, оказавшегося уже в его ладони. Он и сопротивлялся бы, да осознает, что пистолет в его руке Миша направляет себе в грудь, пока взгляд судорожно пытается разглядеть готовность предохранителя. И руки начинают у обоих дрожать сильнее, и Юра в любой момент готов отслабить Мишину хватку, выхватив полностью пистолет, лишь бы не задеть его дурной пулей по глупости. — Миша, прекрати! — нервно выкрикивает Юра, пытаясь опустить дуло пистолета в пол. И он принимает попытки успокоиться, удерживая ствол в одном положении, дабы не совершить выстрел по неаккуратности. А Миша смотрит ему в глаза, пока Юрины метаются от их рук, сжимающих пистолет, до Мишиного взгляда. И слова эти разрезают тишину кабинета, на фоне звуков бешено колотившихся сердец друг друга: — Убей меня, за то, что я давно к тебе остыл. Если бы Юра после этих слов смог бы трезво удерживать в руках пистолет, как сейчас, направленный в сторону Шибанова, он бы смог лишь упасть перед ним от бессилия. Он бы никогда этого не сделал, кем бы на самом деле не оказался бы Миша. Но сейчас его горячие ладони обхватывают руки Юры, пытаясь удержать пистолет у своей груди, а сам Миша жмуриться сильно, опуская голову. Пистолет с оглушающим грохотом падает на пол, и Юра даже выдыхает с облегчением, носком ботинка отметая его по дальше. А потом что есть сил, прижимает Мишу к себе, как позволяют еще дрожащие руки, обнимает как может. — Никогда, слышишь? — шепчет у самого уха, обжигая кожу дыханием, — Никогда я не пойду на такие меры, даже если ты будешь нести всему миру опасность, а единственным способом будет тебя пристрелить. Никогда. И тяжесть его тела в руках Юры больше не ощущалась: оба осели на пол, продолжая удерживать друг друга, как Миша сжимал пальцы на ткане рубашки на груди Брагина. Теснее было некуда. Мише хотелось кричать от ощущений, но боль уходила, оставляя за собой пустоту, которой ему так не хватало всю эту неделю, такую пустоту, чтобы заполнить ее лишь тёплыми для Миши эмоциями — Юрой.