Sur un petit bateau

Большое дрейфующее судно как труп зависло в пустоте, как ненужный никому мусор среди космической пыли. – Ну до чего же хорошенькое, – премило хмыкнул Брехий, глядя на чужой поврежденный борт через мутный обзорный экран. – Нравится, когда добыча уже сама прикинулась трупиком – меньше беготни. – В гроксову пасть такую добычу, – буркнул Герберт и угрюмо встал перед экраном так, чтобы Флора оказалась у него за плечом. – Подвинься, ты не стеклянный. Загородил мне весь обзор! – Флора пихнула парня локтем в сторону, впрочем, это ничуть не помогло. Он лишь капельку повернулся, сильнее сжав оружие. – У тебя есть гололит, – парень сделал неопределенный жест рукой, тыкая в гололитический экран, показывающий трёхмерное изображение карты окружающего их пространства. Девушка закатила глаза и, не удостоив его ответом, нагло вклинилась между ним и Брехием. Гололит она демонстративно проигнорировала: её хитрый аугмент уже сканировал, улавливая слабые отблески аварийных огней на побитом местами корпусе. Сигнатура корабля была нестабильной, словно умирающий дух машины то силился прохрипеть мольбу о помощи, то снова проваливался в забытье. – Живых… вроде нет, – тихо пробормотала она, недоумённо качая головой. – Вроде? – с интересом переспросил дядюшка Брехий. – А кто тогда посылает сигнал бедствия? По рубке “Гнилой Кишки” прокатился недовольный гул. Где-то под палубой закашлял старый генератор, и ему в ответ обиженно мигнули люмены. Над обзорным экраном висела старая закоптившаяся аквила, под ней едва заметно колыхались две засаленные печати чистоты, переставшие быть чистыми хоть в каком-либо смысле. В углу горячо и набожно молился один из людей дядюшки: высокий, костлявый, с туго заплетенными волосами и самодельным кадилом на поясе. За привычку поминать Императора к месту и не к месту его прозвали Эклезиархом. – Не нравится мне это, дядюшка, – глухо сказал он, осеняя себя знаком аквилы. – Корабли так не молчат. Либо там ересь, либо неупокоенные духи, либо ещё что похуже. – Либо сундуки, – тут же отозвался другой: коренастый, с вечно бегающими крысиными глазками и тонкими пальцами карманника. – А сундуки, если верить моему скромному опыту, сами себя на борт не перетаскивают. Это был Монета. Погоняло он получил не за щедрость, а за то, что умел услышать денежный звон и сквозь стены, и сквозь драки и, если надо, сквозь чужую предсмертную хрипотцу. – Ну и красота, – Брехий довольно ткнул мундштуком куда-то между ними. – У нас на борту и вера, и здравый смысл. Живы будем, не пропадём. Герберт, Флора и десяток бравых ребят с «Гнилой Кишки» гуськом проходили всё глубже внутрь, надёжно держа связь с дядюшкой Брехием по воксу. Металл скрежетал и рокотал, будто просыпался от их шагов. Воздух внутри оказался затхлым и сладковатым, с примесью старого антисептика, прогорклого прометия и чего-то ещё, едва уловимого и мерзко липнущего к глотке. На переборках местами сохранились выцветшие изображения аквилы и облезлые молитвенные ленты. Под одной из них чернел след ладони, будто кто-то в последний миг пытался уцепиться за милость. Им следовало бы пойти с фильтрами и респираторами, конечно, или вернуться за ними после первой пробы воздуха. Но дальновидность редко селится там, где пахнет наживой. – Что у вас там? – голос дядюшки звучал непривычно серьёзно. Парнишка деловито обыскивал первое тело, пока Флора внимательно сканировала его аугментом. Герберт морщил нос, нахмурившись. Кто-то из команды начал описывать тело, и то, что с ним было не так. – Да погоди ты его так вертеть!.. Ну, короче, он это, лежал просто. Не в луже крови, а просто лежал, да. И ран не видно. Вокс-рация передала задумчивые помехи. – Давайте там без выкрутасов. – Не кощунствуйте над мёртвым, олухи, – буркнул Эклезиарх, присаживаясь возле тела и быстро сотворяя над покойником знак аквилы. – У человека, может, душа ещё дорогу к Трону ищет. – А у него на пальце, может, перстень дорогу ко мне ищет, – отозвался Монета и ловко, с такой бережностью, будто снимал кольцо не с трупа, а с невесты, высвободил предмет с пальца окоченевшей руки. – Флоп, ты идёшь? Флора отмахнулась от Герберта, вперившись в тело испытующим взглядом. Осмотрев его с ног до головы в последний раз, она все же двинулась за парнем, на ходу начиная перечислять отмеченные ею странности. – Мне не нравится, он слишком хорошо сохранился для трупа. Он не переломанный и не растерзанный, он будто… уложенный кем-то. – Не знай, – задумчиво ответил Герб, укладывая трофейные зубы в мешочек. – Может он отползал от чего-нибудь и так и помер? – Ты видел его руки? – Руки? – парень рефлекторно притянул девушку к себе, уберегая от соприкосновения с висящими мертвыми проводами. – Не обратил внимания, его больно быстро разобрали. – Как-то… странно он скончался. Думаю… это будет не просто вылазка на корабль. – А я думаю, это будет обычная вылазка, только прибыльная, – вставил Монета, пряча кольцо куда-то за пазуху. – Мертвецам уже всё равно. – Не убедил, мне всё равно не нравится, – негромко бросила Флора. – Ребят, тут ещё трупы! – И все приличненько одеты! – Это тебе, Монета, важно, что приличненько одеты, – фыркнул кто-то из наёмников. – А тебе нет? Тогда не трогай сапоги, я их первый увидел! – Погодите нас, демоны! Флоп, идём, разберемся по дороге, – мягко подталкивая девушку, он шел замыкающим. Эклезиарх на ходу шептал под нос какую-то полузабытую литанию о сохранности плоти и чистоте машинного духа. Монета, напротив, оглядывал углы с тем голодным блеском, с каким нищие смотрят на богатых благотворителей. Ну а что, вдруг – где-то хороший тайник, вдруг зашифрованный ящик с выгодными тайнами, вдруг фамильный реликварий, который можно утащить без свидетелей. Увидев трупы, которые так охотно обыскивала их группа, Герберт отборно выругался, а Флора перестала улыбаться, медленно осматривая каждого. Это было похоже на небольшую группу, и оттого делалось только хуже: один сидел, прислонённый к стене, крепко сжавший оружие, но с аккуратно закрытыми глазами; второй был уложен на койку, и кто-то подтянул ему одеяло почти до подбородка; возле третьего лежала аварийная маска, будто кто-то в последний миг всё-таки попытался надеть её как следует. Аугмент не нуждался в дополнительном приглашении. Сетка анализа вспыхнула перед глазом и тут же дрогнула, выдавая ошибки о несовпадении данных. Вот этот труп, например, должен был давно разложиться, судя по примерному времени смерти, но ни запаха, ни внешних признаков гниения не наблюдается. А вот этот труп? У него вообще показатели живого человека, хотя по внешнему виду это явно не так! Каждый биослед был спутан с чем-то, чего ни в базах данных, ни вообще в этом мире не было. Где-то в глубине корпуса лениво тикал аварийный оповещатель, давно сбившийся с ритма как механизм, переживший собственного техножреца. У дальней стены, наполовину заваленный ящиками, застыл санитарный сервитор с выгоревшими оптическими линзами. На его грудной пластине ещё читалась полустёртая надпись Medicae, а одна из металлических конечностей так и осталась вытянута к койке, словно он тоже пытался кого-то удержать здесь. – Ну? Что видишь? – Герберт спросил серьёзно, напрягшись и осматриваясь по-звериному, разыскивая потенциальную угрозу. Девушка молча смотрела на цифры, которые не переставали сбоить и прыгать, не давая точных данных и раздражённо качала головой, пытаясь сопоставить данные. – Либо мой глаз решил сыграть со мной злую шутку, – она ответила очень ровно, – либо здесь творился какой-то варповый кошмар. Аугмент не может определиться, так как половина показаний взаимно исключает друг друга, и в целом люди и живы, и мертвы одновременно! Дурацкая суперпозиция! – Это как вообще? Опять ты сыпешь своими учеными терминами! – Монета звонко расхохотался. Эклезиарх резко вскинул голову. – Не говори так, госпожа. Не здесь. – А где, по-твоему, уместнее обсуждать мертвецов? – сухо отчеканила Флора, не оборачиваясь. Герберт подошел вплотную, свистом отзывая людей обратно. – Держись рядом. Парни, отойдите от трупов! – Как трогательно, – несмотря на язвительность, она не стала с ним спорить и действительно подошла ближе. Кто-то уже успел подойти к ним, кто-то неторопливо подходил, насвистывая какую-то известную песенку, а кто-то только отходил от трупов, лениво распихивая цацки по карманам. Монета, конечно же, оказался одним из последних и с явным сожалением выпустил из рук тяжелую цепь с медным медальоном в виде священной для имперцев двуглавой птицы. – Брось, – процедил Герберт, даже не глядя на него. – Если эта дрянь – проклятая, я тебя сам придушу раньше, чем ты пропищишь «ересь». – Вот уж спасибо за заботу, я как-нибудь сам, – обиженно буркнул Монета. Свет, совершенно недружелюбно освещавший им пространство, решил погаснуть. Люмены не просто умерли, а словно кто-то им перерезал глотки одним махом. А потом, в дальнем коридоре, далеко позади них кто-то очень бережно закрыл дверь. К их чести, никто не заорал. Только Монета коротко цокнул языком, Эклезиарх задушено выдохнул “Император сохрани”, а один из молодых наёмников выронил утащенный с покойника жетон. Где-то совсем рядом с Флорой Герберт слишком резко втянул воздух. Крепко взяв его за руку, она осмотрелась вокруг: ее глазной аугмент был преимуществом, пусть даже и не сильно надёжным. Девушка смогла примерно увидеть расположение аварийного рубильника и резко повела парня в ту сторону. По стенам тянулись очертания жирных кабелей, похожих на внутренности механического зверя, над одной из переборок на миг белесо мелькнула печать чистоты, и Флоре отчего-то показалось, что та шевельнулась. Минута – и она уже тянула рубильник вниз, чтобы вернуть освещение. Переключатель сработал не сразу. Где-то под обшивкой сердито загудел старый машинный дух, которого разбудили без молитвы и должного почтения, и только потом люмены дёрнулись и вспыхнули снова, заливая коридор болезненно-жёлтым светом. – Все на месте? Группа начала оглядываться, приходя в себя от неожиданного неудобства в виде отсутствия света. Кто-то закивал, кто-то хмыкнул, кто-то показал рукой, мол, здесь, живой. Герберт, ставший в разы угрюмее, кивнул и подошел к следующей двери. – Пошли дальше. Нам нужно добраться до капитанской рубки, понять, что произошло, где у них ценности и валить отсюда. – Сначала рубка, потом ценности, – негромко поправила Флора. – А я бы сказал, одно другому не помешает, – почти шёпотом вставил Монета. – А я бы сказал, не к добру здесь всё, – отозвался Эклезиарх, глядя на ту закрывшуюся дверь так, будто та могла в любой миг открыть глаза и посмотреть в ответ. Брехий в воксе помолчал дольше обычного, а потом хрипло усмехнулся. – Ну так чего встали, рыбы мои? Либо на этом корыте завелось такое чудо, от которого молятся и стреляют сразу, либо кто-то просто не любит незваных гостей. И в обоих случаях я хочу знать, что именно мы сможем отсюда вынести. Какое-то время группа блуждала по кораблю наугад, то и дело натыкаясь на новые трупы и их все более неприятные разновидности. Одного нашли с молитвеником в руках перед алтарем, а его лоб, был прижатым к грязной аквиле. Парень будто до последнего надеялся вымолить себе отсрочку на пожить. Второго обнаружили в оружейной, и тот сидел у стены так ровно, словно его бережно усадили отдохнуть перед долгой дорогой. У третьего, прилёгшего отдохнуть на диванчик, глаза были перевязаны полосой чистой ткани. Это напрягло не только Флору, но и остальных. Уж лучше бы здесь были бы следы неведанной раньше резни. На одной из сильно поцарапанных настенных пластин они нашли потёртую карту отсеков, наспех присверленную к стене ржавым болтом. Половина обозначений выцвела, другая была замазана грязными пальцами, но мостик и медикае всё ещё угадывались. Флора внимательно рассмотрела схему как аугментом, так и обычным взглядом, сверяясь с коридорами, и решительно кивнула на ближайший поворот. – Сначала заглянем в медотсек, сюда, – сказала она, показывая пальцем в квадрат на схеме. – Он рядом, я только хотела глянуть журналы. – Ага, «только глянуть», – передразнил Монета, фыркнув. – Конечно. А потом мы найдём тебя через три часа в обнимку с каким-нибудь артефактом, и ты будешь громко кричать, чтоб «никто не трогал важную улику». – Будешь много говорить, и я оставлю тебя там же, – слова Флоры безобидно срикошетили в наёмника. Чем ближе они подходили к медикае, тем очевиднее становились признаки карантина. На переборках тянулись когда-то яркие полосы, оставшиеся еле видными, а поверх – были налеплены свежие, на первый взляд, печати чистоты, слишком свежие для остального гниющего корабля. Красный воск был почти без подтёков и на каждой печати чернела шестерня Омниссии. Между ними белели разного размера таблички, тоже с черепом в шестерне и тремя вертикальными штрихами Медикае. На входной двери кто-то вывел слова, ровно и крупно, кажется углём и почти вдавив буквы в металл: НЕ ВХОДИТЬ. БОЛЬНЫХ НЕ ВЫПУСКАТЬ. Где-то ниже, поверх сорванной печати, куда более нервно и криво, видимо в поспешке, было нацарапано: НЕ ДАЙТЕ ЕМУ ТРОНУТЬ РАНЕНЫХ. Эклезиарх, шедший ближе всех к стене, побледнел ещё сильнее. – Не нравится мне это место, – пробормотал он. – Почему так много молитв? Да ещё и Омниссии? Должны быть просто обычные двери. – А мне так это всё нравится, – отозвался Монета с ухмылкой. – Там, где много закрытых сложных замков и имперских печатей, – он довольно перечислял, отмечая голосом каждое слово. – почти всегда лежит что-нибудь, за что потом можно купить себе новую печень. – Тебе бы старую поберечь, – буркнул Герберт. Флора первой шагнула в медотсек. Дверь открылась туго и даже нехотя, хотя и без единого скрипа. Девушка шмыгнула внутрь, аугментным взглядом скользя по всему: углам, стойкам, шкафам, полу и потолку. Её пухлые губы раскрылись в удивленной букве “О”. Цифры показывали более чем благоприятную среду для человеческого организма. Скорее всего воздух здесь был чище, чем в любом другом месте на корабле. Фильтры, судя по всему, всё ещё работали исправно. На полках рядами стояли лекарства, аккуратно рассортированные, с прилично хорошими сроками годности. На тележке поблёскивали стерильные медицинские инструменты. На одной из коек лежали новые, ещё не потерявшие форму ремни для фиксации. И запах…Антисептиком воняло так сильно, что от этого запаха хотелось кашлять. – Ну и ну, – тихо сказала Флора. – Да тут у них прямо-таки образцовый уголок санитарии. – Или место, где людей перед смертью стараются… очистить, – негромко отметил Эклезиарх и тут же осенил ближайший шкаф знаком аквилы. Монета уже не слушал. Он шнырял вдоль ящиков и шкафчиков с тем деловитым видом, который у него бывал всякий раз, когда вокруг пахло чужим имуществом. – Лекарства, бинты, о-па, стимуляторы... тьфу. Всё нужное, но всё не то, – он бормотал себе под нос, один за другим инспектируя ящики. – Где у вас здесь коробочка для благодарности за помощь? Герберт ничего руками не трогал. Он осторожно поддевал створки лазвинтовкой, проверяя углы и перегородки, словно ствол был продолжением руки. Флора что-то печатала на терминале у стены, пытаясь разбудить машинный дух и договориться с ним с помощью аугмента. Эклезиарх тихо шептал что-то и крепко жмурился, надеясь переждать все проверки с закрытыми глазами. Спустя минуту он резко вскинул голову. – Я что-то слышу... – Ты вечно что-то слышишь, святоша, – огрызнулся один из наёмников, и в тот же миг свет под потолком угрожающе мигнул. Раз. Другой. Третий. В смежном коридоре что-то прошло мимо. Звук был такой, словно по металлическому полу медленно волокли тяжёлую тележку. Потом раздался тонкий, мерзкий скрежет, не похожий ни на шаги, ни на работу механизма. Что-то между этим, слишком тяжелое для человека, но больно нелогичное для машины. Флора мгновенно обернулась на звук, Герберт поднял винтовку, остальные наёмники тоже приготовились к неизвестному. Только Монета, вцепившийся в очередной ящик, стоящий прямо рядом с дверью, ведущей в смежный коридор, ничего не заметил. – А вот и здрасьте, – пробормотал он с неподдельной нежностью, вытаскивая из дальнего ящика тяжёлый небольшой футляр из тёмного дерева, обрамленный дорогим неизвестным металлом. На крышке тускло блеснул полуистёртый герб какой-то корабельной династии. – Скажите спасибо Монете, дети. Папа нашёл нам премию. Он даже не успел разогнуться. Из той самой двери, которая была приоткрытой, вылезло две конечности. Это были руки, не клешни или когтистые лапы. Металлические, с длинными фалангами, сделанные по человеческому образцу, только на кончиках пальцев поблёскивали тонкие зажимы и шприцевые иглы. Одна рука вцепилась Монете в плечо, пока вторая схватила его за предплечье. Он дёрнулся в сторону, не сразу понимая, что происходит. – Эй... ЭЙ! УБЕРИ ОТ МЕНЯ ЭТУ... Он не успел договорить – руки рванули его в сторону коридора так быстро, что футляр выскочил у него из пальцев и с глухим стуком ударился о пол. Монету протащило грудью по крышке ящика, и он заорал уже дико, во весь голос, и обеими ногами попытался затормозить, уперевшись ступнями в дверной короб. – ТАЩИТ! ТАЩИТ МЕНЯ, СУКА!.. Команда метнулась движением. Герберт был первым. Он бросился к Монете, схватив его за ремень и рванул на себя с такой силой, что тот аж захрипел. Флора прибежала следом, и также упершись в косяк потянула Монету за здоровую руку. Кто-то из наёмников тоже вцепился в него за ноги, стараясь оттащить от двери. Эклезиарх подскочил и вцепился в его воротник, также оттягивая что есть силы. С той стороны тянули без единого звука. Никакого рыка или визга, никакой дикой ярости. Только размеренное, чётко прилагаемое усилие, будто там по ту сторону кто-то просто выполнял работу и не собирался спорить с сопротивляющимся. Сервисная перегородка на потолке вдруг дрогнула. Изнутри с лязгом начали сходиться створки аварийной отсечки, служившие изоляционными дверьми между служебным коридором и медикаэ. – Закрывай основной отсек! Живо! – заорал кто-то из наёмников. – Запечатать их там надо, пока оно не пролезло к нам! Один из пиратов, белый как воск, кинулся к большому маховику на стене медотсека и повис на нём всем телом. Переборка застонала и медленно пошла вниз. – Не смей! –Герберт рявкнул так, что у Флоры на секунду звеняще заложило ухо. Парнишка не услышал или сделал вид, что не услышал. Тогда Герберт бросил тянуть Монету и с размаху врезал плечом в наёмника у маховика. Того впечатало в стену так, что он сполз по ней, выпучив глаза. Герберт вцепился в колесо затвора одной рукой, а другой вогнал приклад винтовки между перегородкой и рамой, не давая двери закрыться. – Руки от штурвала убрал, падаль! – прорычал он. – Пока он орёт, мы его вытаскиваем! Ещё раз тронешь дверь, я тебе сам руки вырежу! Без помощи Гебрерта группе немного не хватило сил – в этот самый миг дверь сервисного проёма вошла в предплечье Монеты. Мир на секунду стал монохромным от его крика. Что-то влажно хрустнуло, лязгнуло, и Флору с Эклезиархом окатило горячими брызгами. Монету дёрнуло всем телом назад, в руки своих, а из щели, уже закрывшейся почти до конца, что-то тёмное и тяжёлое упало им в ноги. Отсечённое предплечье шлёпнулось на пол рядом с злополучным футляром. На миг в зазоре мелькнула ещё одна металлическая кисть, что совершенно спокойно, почти бережно потянула отрубленную руку за рукав и утянула обратно в темноту. Дверь закрылась. Монета рухнул на пол и забился так, будто пытался выползти из собственной кожи. – Император... Император... да сожри оно себя... МОЮ РУКУ!.. – Заткнись и дыши! – рявкнула Флора, падая рядом на колени. Кровь хлестала из культи толчками, слишком быстро, слишком много. Герберт сорвал с ближайшей стойки ремень фиксации, в одно движение затянул его выше локтя и так зафиксировал, что Монета взвыл еще сильнее. Эклезиарх, белый как известь, рухнул рядом, прижимая к ране свернутую пачку стерильных салфеток, пока шептал молитву так быстро, словно надеялся остановить кровотечение литаниями. – Держи его! – бросила Флора. – Да держу я! – огрызнулся Герберт, наваливаясь Монете на плечи, когда того снова скрутило. Один из наёмников, уже не споря, подкатил тележку. Они вдвоём с Гербертом втащили Монету на неё. Тот орал, матерился, пытался вырваться, а потом резко побледнел и задышал часто-часто, захлёбываясь воздухом. Будто в замедленном режиме Флора отметила, что выше раны её аугмент упорно ловил тонкий след чуть выше вены, как от иглы. Будто тварь не попыталась тупо утащить его в неизвестном направлении. – Герб... – очень тихо сказала она. – Потом, – отрезал он. – Иначе сейчас он сдохнет. Девушка кивнула и пробежалась взглядом по подписям ампул на ближайшей полке. Подхватив подходящую ампулу, она набрала большим шприцом препарат и ловко постучала по нему. Монета резко схватил её за запястье здоровой рукой. – Не дам... не дам себя колоть... оно тоже было с иглами... – Я тебе сейчас так дам, что вторую руку тоже потеряешь, – ледяным голосом пообещала Флора. – Держите его крепче, – процедила она, резко и грубо воткнув шприц в руку чтобы ввести лекарство. Герберт прижал Монету плечом к тележке. Эклезиарх не мигая смотрел на остаток его руки и почти нараспев начал читать литанию сохранения плоти. Флора, закончив с уколами, подхватила со стойки и швырнула Герберту маленький ручной каутеризатор. – Прижигай, родной. – Как скажешь, милая, – мрачно отозвался он. Монета заорал так, что, кажется, услышал даже Брехий на своём проклятом мостике. Когда худшее миновало, а стоны потерпевшего перешли в сиплое, бессильное мычание, Флора наконец поднялась и, вытирая руки о какую-то уже не слишком чистую простыню, повернулась к ближайшему терминалу. Старенький экран наконец отозвался и мигнул, покрывшись полосами, и с явной неохотой выдал список журналов. Часть файлов была испорчена, часть не открывалась вообще. Но кое-что ещё держалось. Открыв последний по числам, она принялась быстро читать, фиксируя информацию аугментом. Журнал старшего хирургеона. День 14. Пациенты II фазы продолжают демонстрировать агрессию и сопротивляются медицинскому вмешательству. Стандартные меры сдерживания недостаточны. Медицинский сервитор переведён на режим автономного диагостического протокола. Флора нахмурилась и перелистнула страницу. День 15. Сервитор больше не ждёт команды. Он сам выбирает тех, кому требуется медицинская, по его мнению, помощь. Он тянется к раненым первым. У неё по спине пошёл холодок. Следующая запись была оборвана на середине строки. Не сопротивляйтесь ему в момент фиксации. При насильственном изъятии пациента медицинский сервитор наносит чрезмерный ущерб, пытаясь сохранить жизненно важные... – Флоп? – Герберт поднял голову. – Погоди. Она листнула дальше. Если вы читаете это, не приводите раненых в медикае. Если вы ранены, не подходите к медикае сами. Оно не понимает разницы между лечением, карантином и... Строка снова обрывалась. В этот миг вокс у кого-то на поясе захлебнулся криками и помехами. – ...рубка... Трон, да открывайся же!.. – Назад! НАЗАД! – Оно тут!.. СКОЛЬКО РУК???... – Рябого отпустили? Да не так, идиот, не за шею!.. Потом что-то тяжёлое ударилось о металл, и связь захлебнулась хрипами. Все в медотсеке замерли. Первым отмер Герберт. – Кто ходил к рубке? – Кисть, Щербинка, Рябой и Костыль, - выдохнул один из наёмников. - Ещё когда мы Монету обрабатывали. Сказали мол, мостик рядом, быстро глянут и назад. Соблюдая законы имперского тайминга, дверь медотсека с той стороны содрогнулась. Кто-то врезался в неё плечом. И ещё раз, с намёком. Герберт вскинул винтовку. Эклезиарх осенил воздух аквилой так яростно, будто хотел рассечь им саму вуаль мироздания. Флора шагнула в сторону, и присела, открывая обзор на прострел. Дверь распахнулась и внутрь, практически падая, ввалились двое. Костыль был весь в крови, от сапог до подбородка, и только когда он захрипел, стало ясно, что половина крови не его. Щербинка тащил под мышкой тяжёлый ларец, окованный позолоченной латунью и украшенный драгоценными камнями, теперь весь заляпанный багровыми мазками. У обоих лица были такого цвета, будто из них вынули всё, кроме ужаса. Без Рябого. И без Кисти. – Закрыть! - прохрипел Костыль. – Закрыть, сука, дверь! Никто и не думал спорить. Герберт решил закрыться надёжно – крутанул маховик сам, опуская дополнительную переборку с глухим ударом. Щербинка уронил ларец прямо на пол и прислонился к стене, дрожа всем телом. – Где остальные? – жёстко спросила Флора. Костыль судорожно сглотнул. – Рябого... Рябого оно схватило у капитанского. И схватило-то как-то больно спокойно... как врач, только чокнутый. Сервитор это, психозный. На голограф его кинуло. На стол, понимаешь? Как тряпку грузную. Прибил его скобами, а он орёт... орёт... Он прерывисто втянул воздух, будто опять услышал этот крик и передернулся. – А потом эти руки... Одна ему плечо вжала, другая грудь вскрыла… не до кишок, нет... будто искала место. Третья штырь какой-то вогнала, прямо в мясо. И металл... Император милостивый, в него металл пихали. Пластины какие-то, жилы, проволоку. Будто сломанную куклу чинили, только он живой был, живой ещё! Он дёргается, а они в него всё суют и суют, словно хотят… а хрен знает чего хотят! Щербинка нервно засмеялся. Смех вышел высокий, с оттенками неадекватности. – Оно не хреначит бездумно, –сказал он, глядя мимо всех в одну точку. – Оно переделывает. Режет, крутит, сшивает... приклёпывает. Будто плоть ему не нравится. Будто видит в тебе поломку и думает: сейчас добавим железа, и будет как новый. Кисти оно… насквозь просверлил какой-то иглой черепушку… Костыль ткнул дрожащим пальцем в ларец. – Мы это из рубки взяли. Думали, хоть не зря... хоть не зря, пока они там… – мужчина не договорил и согнулся пополам. Его вырвало прямо на пол. Флора медленно перевела взгляд на терминал. Потом на Монету, непривычно бледного и молчаливого, мокрого от пота, с обрубком, вместо здоровой руки. Потом на слова в журнале. Он тянется к раненым первым. Герберт подошёл ближе, заглянув ей через плечо. – Что там? Она собиралась ему ответить, но из сервисного проёма в дальнем конце медотсека донёсся едва различимый, но уже знакомый металлический скрежет. Вокс у Флоры на поясе ожил с резким треском. – Ну? – рявкнул Брехий, и по одному только голосу было слышно: он уже на грани того состояния, когда перестаёт шутить. – Докладывайте, пока я не решил, что вы там все подохли некрасиво и зазря. Флора машинально нажала на кнопку, поднеся вокс ко рту. – Психозный сервитор. С включенным автономным режимом диагностического протокола. Монета жив, но без руки. На том конце тяжело вздохнули. – Без какой именно? – деловито уточнил Брехий. – Это сейчас так важно?! – не выдержал кто-то из пиратов. – Для протокола и последующих насмешек важно всё, – отрезал Брехий. Потом голос его стал жёстче. – Значит так. Если эта дрянь уже гробит людей по частям и целиком, хватайте всё, что шевелится, бросайте всё, что не шевелится, и валите обратно. Я не собираюсь вытаскивать ваши души из механической задницы по одной. – Я тут прочитала журнал, – быстро сказала Флора. – И что-то из рубки принесли. – Расскажешь потом. Что из рубки притащили забирайте, раз уж за это заплатили жизнью. И уводи всех. Это приказ, Флоп. Связь щёлкнула и стихла. Эклезиарх, до этого державший Монету за плечи, поднял на Флору совершенно красные и больные глаза. – Надо выбираться. Император выведет. – Ещё раз упомянешь Императора и будешь зубами тащить его к выходу. Один, – огрызнулся Герберт. Монета слабо замычал, не открывая глаз. Ещё раз пробежавшись глазами по обрывкам строк, девушка силилась удержать в голове главное. Не сопротивляйтесь в момент фиксации. При насильственном изъятии пациента ущерб чрезмерен. Он тянется к раненым первым. Флора быстро сдёрнула с терминала узкую датапластину и сунула её за пояс. За сервисным проёмом снова кто-то шевельнулся. Тонкая щель между створками чуть разошлась, и оттуда очень медленно и осторожно высунулась сначала одна металлическая кисть, затем вторая. Одна просто удерживала дверь пальцами, то сжимаясь, то разжимаясь, пока вторая кисть пыталась нащупать пациентов. Эклезиарх всхлипнул и крепче прижал к груди аквилу на цепочке. Герберт вскинул лазвинтовку, беря руки на прицел. – Не стрелять, – резко отчеканила Флора. Все уставились на неё как на человека, что только что предложил упасть в объятия механической смерти. – Ты рехнулась? – хрипло переспросил Костыль. Металлическая рука чуть повернулась. На внутренней стороне запястья под слоем потемневшей смазки и чужой крови ещё угадывалось клеймо Медикае и полустёртый знак Омниссии. Пальцы снова дёрнулись, повторно щупая воздух на наличие пациентов. Не найдя никого, обе металлические кисти исчезли за дверью, закрыв её за собой. Герберт сплюнул в сторону проёма. – Всё. Валим. Собирались быстро, молча и слаженно. Эклезиарх подхватил Монету под здоровое плечо и, шепча на ходу какую-то сбивчивую литанию о сохранности плоти, помог ему сесть. Ещё двое достали кресло и усадили его в него, закрепив на случай нападения. Монета застонал, но уже без прежней силы. Флора заметила, что губы у него посинели, а под глазами легли серые тени. – Не сдохни по дороге, – сухо сказала она, угрожающе сверкнув аугментом. – Мне всё ещё надо понять, за что тебя так невзлюбила вселенная. – Больно талантливый, – сипло выдохнул Монета. – Она завистливая сука. Это было так по-идиотски похоже на прежнего него, что Флора неожиданно почувствовала укол облегчения, слабо улыбнувшись. – Пойдёте первыми, - сказала она Эклезиарху. - Ты и Монета. За вами Щербинка с ларцом. Потом остальные. Мы с Гербом замыкаем. – А чё это вы с Гербом? – немедленно ощетинился один из наёмников. – Если эта дрянь опять полезет, нас почикают как скот. – Потому что только у неё есть аугмент, – отрезал Герберт, кивнув на Флору. – А я все ещё неплохо стреляю. Тебе этого мало? Они быстро двинулись, миновав примыкающий коридор к медотсеку. Их приняли обратно с тем же безразличием с каким до этого впускали. Люмены моргали будто нехотя указывая путь. Пару раз в смежных коридорах слышался знакомый металлический скрежет, и всякий раз группа сжималась плотнее. Эклезиарх почти бежал с Монетой в кресле, хотя тот был тяжёлый, мокрый от пота и скверно дышал. Щербинка, прижимавший к груди ларец, выглядел так, будто с радостью поменял бы его на живого товарища, но поздно было делать вид благородной девицы. Флора шла предпоследней, время от времени сверяясь по стенам и подсвечивая путь аугментом. Герберт двигался сзади, чуть в стороне, постоянно оглядываясь. В желтоватом свете люменов его лицо казалось ещё жёстче обычного, лоб был драматично нахмурен, а у рта залегла напряжённая складка. Флора заметила, что кожа на руке была содрана почти до мяса там, где он вбил винтовку, не давая створке закрыться. – Покажи руку, – негромко попросила Флора, не сбавляя шага. – Потом. – Герберт. – Потом, Флоп. Он даже не повернул головы, и он знал, как она это ненавидит. Парень уже решил, что его собственная боль сейчас не идёт в зачёт, и пусть отчасти он был прав, но она не могла не переживать за него. В конце концов, они не все тумбочки ещё сломали на их родном корабле. – Шевелитесь, – приказал Герберт. – Быстро, демоны! До шлюза оставалось совсем немного, когда свет снова мигнул. Раз. Два. На три половина люменов погасла, оставив им узкий коридор света только впереди. Позади же легла густая, вязкая тьма. – Нет, – очень тихо сказал Герберт. Флора услышала, без раздумий шагнув ближе к парню и в этот момент из боковой переборки с резким шипением отъехала сервисная панель, выпуская сразу три руки. Первая схватила Герберта за окровавленное запястье, деловито держа, не сжимая до хруста. Вторая попыталась скользнуть ему под рубашку, но странно зависла, словно в раздумьях. Герберт дёрнулся так, будто его ударили током. – Убери от меня это, тварь! Он рванул руку назад, вскидывая винтовку, но сервисные металлические конечности были быстрее. Одна зацепила оружие, а пока вторая попытался развернуть его боком к стене, третий уже вытаскивал из темноты гибкий инъектор на тонком шланге. И тут у Флоры в голове наконец щёлкнуло всё сразу. Рана на ладони, с кровью и сорванной кожей, дрожь от темноты и бешеный пульс, сопротивление в конце концов. Он был следующим раненым, следующим пациентом, что по её безумной логике, нуждается в медицинском лечении как никто другой. – Герб, стой! – крикнула Флора так резко, что он сам на секунду замер. – Не стреляй! – Флоп, в сторону! – прорычал он. – Я этой дряни сейчас- Инъектор опасно качнулся в его сторону. – Твою мать! – она почти сорвала голос криком. – Оно принимает тебя за пациента! Это прозвучало так нелепо и страшно одновременно, что он на миг ошарашенно покосился на неё. За этот миг Флора сорвала с пояса вокс-передатчик и ловко метнула в шланг, с треском сбивая «прицел» у инъектора. Металлические руки недоуменно зависли, обескураженные таким наглым действием. Во вторую руку полетело что-то еще с её пояса, окончательно путая сервитора. Герберт рванулся в сторону уже осознанно, выдрав руку из металлических пальцев так резко, что содранная кожа на ладони лопнула снова. Он не удержался и всё-таки выстрелил, но промахнувшись попал вверх, по панели люмена. Та взорвалась искрами. Свет вокруг окончательно умер. В темноте что-то лязгнуло, сложилось и ушло обратно в коридоры. – БЕЖИМ! – заорал Герберт и каждый резво повиновался инстинкту самосохранения. Шлюз “Гнилой Кишки” встретил их воем сирены и руганью Брехия, который уже собственноручно стоял у входа с пистолетом и с выражением лица человека, вроде бы готового пристрелить их всех, но не решающегося, потому что любит этих идиотов больше, чем признается даже себе. – Я вас на десять минут за добычей послал, а не в паломничество по всем кругам машинного ада! – гаркнул он, помогая втянуть кресло с Монетой на борт. – Кто ещё недоукомплектован? – Рябой и Кисть, – выдохнул Костыль. Брехий коротко прикрыл глаза и кивнул. – Записал, – сказал он сухо. – В должниках будут. За спиной у Флоры чужой корабль висел в темноте всё так же неподвижно. Флора обернулась, и попыталась рассмотреть тёмные иллюминаторы. Где-то в глубинах этого корабля продолжает существовать медицинский сервитор с психозом, к которому его привели сами люди. Какая ирония: думая, что дают необходимые права для своего спасения, люди сами подписали себе смертную казнь. Рядом тяжело дышал Герберт. Его ладонь всё ещё кровила, одежда была сбита набекрень, но выглядел он расслабленным. Он поймал её взгляд и раздражённо закатил глаза, цокнув. – Только не начинай. – Что именно? – Твоё лицо, – буркнул он. – Бывает у тебя перед тем, как ты скажешь что-нибудь умное и мерзкое. Флора посмотрела на его руку, внимательно осмотрев её и проанализировав с помощью аугмента. – Она ведь и тебя вылечить хотела, понравился ты ей. – Чего? – Не в этом смысле, придурок. Он мрачно уставился на неё. Флора медленно, очень осторожно подняла его окровавленную ладонь, мягко рисуя круги вокруг его раны. – Она выбрала тебя не потому, что ты стрелял или мешался, – сказала она прикрыв глаза. – Тебя выбрали, потому что решила, что ты – следующий, кого надо спасать. Сначала он завис, анализируя её слова, а потом зло усмехнулся. – Ну и дура. Флора улыбнулась, сжав родные пальцы крепче, чем следовало. – Да, – сказала она, не отводя глаз. Из глубин “Гнилой Кишки” донёсся сиплый, болезненный вой Монеты. Эклезиарх тут же заорал кому-то, чтобы несли ещё бинты, святую мазь и хоть что-нибудь покрепче, пока раненый не начал кусаться. Брехий матерился на всех сразу, уже одновременно распоряжаясь запуском двигателей и подсчитывая, во сколько ему обойдётся сегодняшний героизм. А за обзорным стеклом мёртвый корабль медленно отдалялся, снова становясь просто тёмной тушей среди равнодушных звёзд. Только теперь Флора знала, что это было не совсем правдой. Корабль просто продолжал ждать тех, кого, по его разумению, ещё можно было спасти.