Не замочи ноги

Предупреждения: алкоголь, случайный секс (минет), неловкость, утро с похмелья. Сессию они закрыли в четыре часа дня. Лёха сдал последний экзамен – «Историю философии» – на твёрдую четвёрку, хотя всю ночь перед этим играл в доту и пришёл в аудиторию с красными глазами и мыслью «Кант – это который про звёзды?». Но повезло: билет попался про Сартра, а Сартра Лёха помнил по прошлогодней пьянке, где какой-то старшекурсник цитировал «Тошноту» прямо в лужу у общежития. Понятно, что в ответе до Сартра пришлось идти извилистым путём, через обороты: «Чтобы понять истоки» и «Давайте сначала разберёмся», затрагивая предшественников, последователей и смежные области. Сыпать именами, рандомными фактами и выстраивать смелые, хоть и сомнительные параллели. Закончил Лёха своё выступление словами: «Свобода – это одиночество». Преподавательница иронично посмотрела на него, но поставила четвёрку. В общаге отстрелявшихся ждали три бутылки дешёвого портвейна, килька в томате и батон. Пили прямо из горла, закусывали рыбой, которая пахла не то рекой, не то кошачьим лотком. К восьми вечера портвейн кончился, Лёха с одногруппниками выполз на лавочку у дома. И прямо там стихийно они решили пойти в парк имени Ольшанского – посмотреть на турникменов, которые устраивали там совершенно бесплатный цирк в любое время суток. Ольшанка была шумным местом, где сновали мамочки с карапузами, бегали фитоняшки и зожники всех мастей. А поскольку парк располагался около реки, там были организованы просторная набережная и деревянный настил, где частенько зависали очаровательные девчата. По причине отсутствия презренного металла Лёхе приходилось грустно вдыхать соблазнительные ароматы шашлыка и сладкой ваты. Купленные на прошлой неделе белые кроссовки, которые он теперь лелеял как зеницу ока, посадили его на финансовую мель.  Однако душа просила праздника. – Может, ещё? – спросил Колян, мелко тряся пустой кошелёк. – Всё, брат, – сказал Лёха. – Мы студенты, а не олигархи. Колян ушёл к девушке, которая как милый тюлень нежилась неподалёку. Остальные тоже разбрелись кто куда. Лёха остался один на лавочке. Выгулять новые кросы оказалось не самым удачным решением. Куда ни шагни – грязь. Пришлось смотреть на фонари, которые мигали в такт пульсу, и думать о том, что свобода – это одиночество. А одиночество – это когда даже не с кем допить портвейн. Справедливости ради, в парке они взяли ещё и пива, а в совокупности с уже выпитым в организме образовался такой дьявольский вуш-пунш, что мозг буквально разрывало от гениальных прозрений. Лёха погрузился в абстракции. И прямо как в «Вечернем размышлении» Ломоносова, углублённый в бездну вечернего небосвода, он терялся, мыслью утомлён. Ближе к одиннадцати Лёхе приспичило. Туалетов в парке не обнаружилось. Что странно для такого культурного места. Только кусты, река и звёзды, которые в данный момент не выглядели романтично. Спортсмены давно разошлись пить свой вечерний протеиновый коктейль, а мамочки отволокли своих чад по домам. В принципе, не такая большая проблема найти укромный уголок в этом святилище физкультуры. Чувствуя себя осквернителем, Лёха побрёл в заросли ивы, расстегнул ширинку и облегчился. Замер, прислушиваясь к журчанию и плеску ночной реки. Любовь как река, всё течёт и течёт, уносит от нас любовь… Увлекшись поэзией Аполлинера, Лёха засмотрелся на реку. И вдруг осознал, что у него член всё ещё «на улице», что рука, которая всё ещё держала этот самый член, похоже, тоже вдруг кое-что осознала: член-то ещё здесь. И ему, члену, явно чего-то хотелось. Помимо процесса, который только что завершился. «Ну нет, – подумал Лёха. – Только не это. Не здесь. Не в кустах. Не после Аполлинера». Но организм, как известно, плевал на условности. Плевал он и на философию Сартра, и на Ломоносова с его безднами. Организм хотел простого человеческого счастья. Или, точнее, рукотворного. Лёха вздохнул. Огляделся. Ни души. Только река, звёзды и чувство неизбежного падения в бездну, но на этот раз не мыслью, а тем, что отчётливо выпирало из широких штанин. – Ладно, – сказал он себе. – Быстро. Технично. По-спортивному. Он уже приступил к процессу, стараясь думать о чём-нибудь нейтральном – о Канте, например, или о том, что килька в томате, если подумать, не самый худший вариант закуски, – как вдруг услышал плеск. Не громкий. Тихое, ленивое «бульк». Будто кто-то большой перевернулся в воде на другой бок. Лёха замер. Член в состоянии полу-эрекции застыл в руке дубликатом бесценного груза. – Эй, – позвал он. – Там кто? Тишина. Только комары пищат. Лёха хотел уже списать на ондатру или пьяные глюки, как из воды показалась рука. Бледная. Длинная. С перепонками между пальцев. – Ты... – начал Лёха, но не успел. Рука ухватила его за ширинку и потянула вниз. В голове пронеслось отчаянное: «Кросы...» Лёха охнул, потерял равновесие и рухнул на колени прямо в прибрежную грязь. Вода хлюпнула, обдав холодом. Штаны промокли. Член, который только что дерзко торчал наружу, начал стремительно опадать. Что неудивительно, ведь романтика момента была полностью разрушена. – Ты охренел? – сказал Лёха в темноту. Из воды поднялось лицо. Оно было красивым. Не так, как красивы люди – с правильными чертами и улыбкой для инстаграма. А так, как красивы старые иконы или разбитые фрески: с острыми скулами, бледной кожей, глазами, которые светились бледно-зелёным в темноте. Мокрые волосы прилипли к щекам. По обеим сторонам шеи по три вертикальных разреза, которые медленно приоткрывались и закрывались, будто существо через них дышало. – Ты... кто такое? – спросил Лёха. Существо моргнуло и ответило: – Русал. Хомо сапиенс навикус. Из речных, короче. «Я до галюнов напился что ли?» – лихорадочно соображал Лёха. – «Если это и есть белочка, то чего так страшно-то сразу? Не такой уж я алкаш… Ну пиво, ну после портвейна, может, и не лучшая идея, но чтобы такое… Где справедливость, спрашивается?» – Слышь, похмельный студент, – сказало вдруг существо. – За такое тут штраф полагается. Не видел разве табличку у входа: «На газонах не ссать». Голос был низким, чуть хриплым, с лёгким искажением звуков – будто язык не привык к человеческой речи. Но говорил он чисто, без акцента, как местный. «Попробую уболтать!» – подумал Лёха. – Мужчина, не знаю, как вас правильно…– начал он, – но вы не похожи на должностное лицо, которое уполномочено взимать штрафы. Разве что на сотрудника рыбхоза. – Дешёвый портвейн и пустой трёп, – усмехнулся русал. – Классический набор нарушителя. Он подплыл ближе. Теперь Лёха видел его тело – бледное, узкое, с мышцами, которые перекатывались под кожей, как у пловца. Ниже пояса – хвост. Тёмно-зелёный, почти чёрный, с серебристыми крапинками, как у щуки. – Факты – вещь упрямая, студент. Ты нарушил, я зафиксировал. Штраф. Считай, что за неправильную парковку. Члена. – А ты всех за ширинку ловишь? – спросил Лёха, всё ещё стоя на коленях в грязи, стараясь не думать о том, во что превратились его белые, как мечта, кроссовки. Кем бы ни был этот щучий хвост, налицо вопиющее превышение полномочий! – А чего нет-то? – русал пожал плечами, и в неверном свете дальних фонарей блеснули зеленоватые чешуйки. – Твоё счастье, что ты не в реку нассал, а то штрафом бы не отделался! – А за реку чё будет? – не сдержал любопытства студент. – За газон платят наликом, а за реку – аналиком. Услышав эту похабень, Лёха в очередной раз удостоверился, что перед ним ни разу не должностное лицо и его просто разводят. Мысленно отметил, что юмор у русала, как у семиклассника, но говорить про это не стал. Собственно, другого и не ожидалось от существа с зелёными блёстками на плечах. – Бабок нет, – заявил Лёха. – Может, просто разойдёмся по-тихому. Ты, я вижу, парень серьёзный. За мной косяк, не спорю. Но обстоятельства сложились таким образом, что я сейчас неплатёжеспособен от слова совсем. Впредь буду внимательнее. «И не мешать портвейн с пивом» – добавил он мысленно. Русал пристально рассматривал Лёху, задумчиво шевеля плавниками в тёмной воде. – Я в этой реке живу уже триста лет, – внезапно признался русал. – Скучно! Раньше хоть купцы тонули, было развлечение. А теперь одни наркоманы и утки. От уток толку мало. Лёха хотел сказать что-то умное, но ничего умного и в тему в голову не приходило. Портвейн давал о себе знать. А ещё его член всё ещё торчал наружу, замёрзший и несчастный, и Лёха вдруг почувствовал себя очень глупо. – Я это... – начал он, – может, пойду. – Не торопись, – сказал русал. Он положил холодную ладонь на колено Лёхи. Рука была влажной, скользкой, с мелкой чешуёй на пальцах. – Ты пришёл в моё время, в моё место, – продолжил русал. – По обычаю, я имею право взять плату. – Какую плату? – Лёха напрягся. – Говорю же: голяк у меня! – Не парься. Я же не инспектор ГАИ, – усмехнулся русал. – У нас проще. Отсоси – и дело закрыто. Лёха подумал, что ослышался. – Чего? – Отсоси, – повторил русал спокойно, как будто просил передать соль. – Ты же студент. Должен уметь. – Я не... – Лёха запнулся. – Я вообще-то девушек люблю. – А я вообще-то рыбу, – сказал русал. – Но иногда хочется разнообразия. Тем более ты сам пришёл. Сам расстегнул ширинку. – Я писать хотел! – Ну, извини. После ты другим занялся. – Русал пожал плечами. – И раз уж я это заметил... Он посмотрел на член Лёхи. Потом на лицо. Потом снова на член. – Ты долго будешь думать? – спросил русал. – У меня смена через час. – Какая смена? – Течение. Мне нужно плыть к устью. Дела. Лёха хотел встать. Хотел убежать. Хотел сказать, что он не такой, что это всё ошибка, что он вообще-то не гей, просто сессию закрыл и запил портвейн пивом. Но русал не отступал: ловким пружинистым движением он выпрыгнул из воды и схватил Лёхины бёдра своими перепончатыми лапами. Ошарашенный парень плюхнулся задницей прямо в грязь и даже забыл про свои белые кросы. – Ты чего замер? – спокойно спросил русал, и его холодные пальцы скользнули выше – с колена на бедро, с бедра на расстёгнутую ширинку. – Стесняешься, что ли? – Я не… – начал Лёха, но русал перебил. – У тебя хоть раз был секс с мифическим существом? – спросил он, лениво обводя чёрным ногтем край джинсовой ширинки. – Нет? Ну вот, будет что вспомнить. Русалки в этом хороши: если потом ещё с какой нечистью сойдёшься – вспомнишь мои слова и меня добрым словом. – Каким ещё добрым словом? – просипел Лёха. – Каким захочешь, – усмехнулся русал. – Может, ещё и скучать будешь. – Я это… – попробовал объяснить Лёха, – не умею я короче. – Обучение у меня по отдельному тарифу, – просто сказал русал и схватил опавший, как осенний лист, член парня. – Но, если будешь старательным учеником, так и быть, пробное занятие бесплатно. Предложение не казалось заманчивым. Более того, Лёха был уверен, что затея полностью провалится. Но член, который всю жизнь слушался только когда надо, сейчас вдруг начал твердеть. В русалочьей ладони. В холодной, мокрой, чешуйчатой ладони, которая уже легонько надрачивала его как так и надо. – Это... это реакция на холод, – сказал Лёха. – Ага, – кивнул русал. – А ещё на близость древнего мифического существа, которое может тебя утопить одним движением хвоста. Классическая реакция. Не стыдись. Он наклонился. Мокрые волосы упали на лицо. Запахло рекой и тиной. – Я не буду, – сказал Лёха. – Не будешь – не надо, – легко согласился русал, потирая головку Лёхиного члена большим пальцем своей перепончатой руки. – Тогда просто посидим. Ты на берегу, я в воде. Как два старых друга. – Мы не друзья. – А могли бы стать. Они замолчали. Вода плескалась о берег. Где-то вдалеке сигналила машина. Лёха посмотрел на лицо русала: острые скулы, светящиеся глаза, жабры, которые мерно пульсировали в такт дыханию. И вдруг подумал: «А почему бы и нет?» Русал, видимо, почувствовал его настрой или просто устал ждать. Он скользнул вперёд и потянул Лёху вниз, ловко разворачивая. – А ну-ка, – сказал он хрипло. – Раз ты не умеешь договариваться, будем учить на практике. Лёха не успел сообразить, как оказался на боку, а потом – в какой-то немыслимой скрутке – лицом к паху русала. Гибкий рыбий хвост обвил его поперёк тела, прижимая и не давая дёрнуться. Холодная чешуя скользнула по голому животу, и Лёха охнул по совокупности причин: от неожиданности, от холода и от того, что член русала оказался прямо перед его носом. А у русала, надо сказать, было на что посмотреть. Хотя, справедливости ради, члена Лёха не видел – только силуэт. Но этого силуэта хватило, чтобы изрядно прифигеть. Непроизвольно свело челюсть – то ли от страха, то ли от предвкушения. Пахло водорослями, совсем не кстати вспомнилась давешняя банка кильки в томате… – Ты… ты охренел? – прохрипел Лёха, уткнувшись носом в основание чужого органа. – Рот открыл – значит, согласился, – раздался смешок прямо над его членом, по головке пробежала прохлада от чужого дыхания. – Давай, студент. Покажи, чему тебя в универе учили. Лёха хотел возмутиться: «Да не учили меня такому», но в этот момент русал глубоко, без предупреждения насадился ртом на его член. Лёха не успел даже ахнуть – только выдохнул весь воздух разом. Сначала — ничего, только холод и вакуум, который жадно засасывал его, будто живой пылесос. А потом появился язык. Вынырнул откуда-то из глубины, обвил ствол, прошёлся по венам, и Лёха понял, что всё, пиши пропало. Рот у русала был холодным, а язык – обжигающе горячим. Парадокс, который Лёха не мог объяснить даже на четвёртом курсе. – Ах ты… – выдохнул он, непроизвольно сжимая пальцами то, что оказалось перед ним. Длинный и блестящий, в мелких бархатистых шипах. Лёха провёл по ним ладонью, и русал застонал – низко, протяжно, так что вибрация прошла сквозь член Лёхи, и тот едва не кончил. – Приступай с делу, – прошипел русал, отрываясь на секунду. – Почему я тут один стараюсь?! Лёха неуверенно лизнул. Потом смелее. Потом, когда русал снова взял его в рот и задвигался в ритме дунайских волн, Лёха понял, что бояться нечего. Или бояться есть чего, но ему уже всё равно. Они двигались в такт – медленно, потом быстрее. Язык русала обвивал его член, щекотал уздечку, проникал в крошечную щель на головке, отчего Лёха мычал и сжимал пальцами чужую плоть. Шипы на члене царапали язык, но не больно, а приятно, как массажная щётка, только внутри рта. Лёха пробовал взять глубже, но не получалось. Давился, кашлял, выпускал слюни. Зеленохвостый терпеливо ждал, продолжая свою работу, и это терпение одновременно смущало и дико возбуждало. – Дыши носом, – скомандовал русал, оторвавшись на секунду. – И не думай. Просто делай. И Лёха сделал. Взял глубже, расслабил горло, почувствовал, как головка чужого члена упирается в нёбо, и замер, боясь пошевелиться. Русал зашипел от удовольствия и задвигался быстрее – в рот парню, и одновременно ртом по его члену. Ритм сбился, они оба застонали – в унисон, развратно и отчаянно. Лёха кончил первым, с рычанием, которое застряло в горле, потому что рот был полностью заполнен. Русал проглотил, не поморщился, задвигался ещё быстрее, и через несколько секунд Лёха почувствовал, как горячая, солёная жидкость заливает его рот, горло, выплёскивается наружу и стекает по подбородку. Он закашлялся, выплюнул, но большую часть проглотил – чисто инстинктивно, потому что деваться было некуда. – На троечку, – сказал русал, откидываясь на спину и довольно щурясь. – Но для первого раза сойдёт. – Да пошёл ты… – беззлобно просипел Лёха, вытирая лицо рукавом. – На четвёрку будет, когда научишься глотать, не давясь, – добавил русал. Лёха хотел ответить что-то едкое, но язык не слушался, а в голове было пусто. Казалось, что теперь действительно открылась бездна, звезд полна. Звездам числа нет, бездне – дна! – А ты... ты этому... специально... учился? – хрипло спросил Лёха. – Триста лет практики, – усмехнулся русал.– Чем ещё заниматься в реке, где никто не тонет? Его губы блестели, а глаза светились в темноте – бледно-зелёные, как светлячки. – Иди, – сказал он. – Скоро рассвет. Мне пора. И тебе тоже. – А как тебя зовут? – спросил Лёха. – К чему тебе знать? Мы же больше не увидимся. – А вдруг увидимся? Русал посмотрел на него долго, странно. Потом сказал: – Наум. – Наум? – переспросил Лёха. – Имя как у столетнего деда! – Трёхсотлетнего, – поправил русал, развернулся и скользнул в воду. Тёмно-зелёный, с серебристыми крапинками хвост мелькнул на поверхности и исчез. Лёха остался сидеть. Грязные, мокрые джинсы, член на выгуле, а в голове пусто, как в кошельке после сессии. Он хотел бы процитировать что-то из классиков, но почему-то из его рта вырвалось только задумчивое: – Ебаааать… Эпилог. Лёха вернулся в общагу под утро. Штаны высохли, но на них остались грязные разводы, похожие на карту неизвестной страны. Соседи по комнате спали. Лёха лёг на кровать, уставился в потолок и понял, что никому никогда не расскажет о том, что случилось. Не потому что стыдно. А потому что не поверят. Через неделю он снова пошёл в парк. С портвейном. И сел на лавочку у реки. Потому что свобода – это не одиночество. Свобода – это когда можешь прийти к кому-то, кто не задаёт лишних вопросов. Даже если этот кто-то – русал по имени Наум. Конец.