Когда в голове шумно.

***

      Люциус сидел спиной к холодной каменной стене. Колени были поджаты к груди, а голова катострофически кружилась и гудела.       Он всеми силами пытался вжаться в пол или в ноющие ноги. Сегодняшний день не сделал его лучше, а совесть так и грызла изнутри. Было отчего-то страшно стыдно и больно. Люциус не был жестоким и не был монстром. Однако, подсознание так и подкидывало картины того, как он обходился со здешними и не здешними созданиями. Он вспоминал грустные глаза своего друга?..       Да, он однозначно считал Лололошку своим другом. Ему было очень важно слышать поддерживающие слова и очень тягостно осознавать, что он нахальный полубог, который создает близкому другу новые проблемы. А ещё он всеми силами пытался сделать хоть что-то, чтобы выплеснуть сгусток неприятных чувств, но он не смог — магия словно блокировалась изнутри.       Люц ждал чуда, но его не было. В скором времени он настолько загнобил себя и свою натуру, что гадские солёные дорожки потекли по его щекам. Полубог всеми силами стирал слезы, но они продолжали идти, и он просто смиренно всхлипнул. Плечи напряглись ещё больше, в глазах потемнело, а рот приоткрылся в тихом плаче. По крайней мере, Люциус хотел, чтобы он был тихим и не привлекающим внимание.       Воланд ушёл по разбоям и удивился, что его приятель отказался идти с ним. Именно с его ухода он не мог сидеть спокойно. Пока он не думал, всё было хорошо, он чувствовал себя превосходно, ему казалось, что он всё контролирует и никто ему не завяжет руки. Но какого было его удивление, когда на место былой радости и гордости встала тупая грусть и сожаление. Мысли подкидывали всякие прошлые проблемы, ошибки, которые он не исправил и оставил на произвол судьбы. То, как тяжело сжимало грудь при каждом новом вдохе.       Сперва он пытался утихомирить потоп из совести и соплей, но ничего не вышло, стало слишком сильно гореть внутри. И скорее это было буквально, ведь он сын бога огня, полубог, способный разрушить этот мир к чертям. Но в том и суть, что он больше не хотел. Люциус ничего не хотел, было слишком гадко от себя самого.       Он ненавидел всех: этого старика Бастиана, отца, попугая, которого по случайности убил, глупого Воланда, который пытался стравить его душонку, только уже нет смысла — мысли новыми красками заиграли. И самое главное — он ненавидел Лололошку, который невольно заставил его думать и сопереживать.       В его грехах нет вины других существ, но как же сильно он ненавидел и дрожал уже от холода и печали, а не от жара и злости. Люциус не заметил, как скрипнула половица, не заметил и того, что перед ним упала тень, а молчание прорезалось шёпотом. Наверное фантазия разыгралась, уже голос совести пытается с ним поговорить. Но он вздрогнул уже не от всех чувств внутри себя. Горб и лопатки — точка соприкосновения чужих ладоней. Он почувствовал, как кто-то молча сел рядом и накинул свою руку поверх его страдальчески сгорбленной спины.       — Эй, — он как-то мягко похлопал ему по плечу, — дружище, ты чего?       Люциус отпустил свои колени и, с удивлением посмотрев на волнующееся лицо Лололошки, скривил губы в кривой линии.       — Ло, ты... — он запнулся и вдруг из уже красных глаз брызнула новая порция слёз.       Мироходец от неожиданности пискнул, а потом, словно поняв в чем дело, обхватил его двумя руками за плечи и притянул к себе в дружеские объятия.       Спорить Люциус не стал, даже напротив — прижался к нему плотнее, утыкаясь мокрым лицом в шарф, а руками находя опору на полу.       — Голова... так болит... — шепчет полубог заикаясь, — она... — Он шмыгнул носом, — говорит, что это я... — Он переместил руки на плечи Лололошки и продолжил. — Я плохой.       Друг дернулся, но не от действий парня, а от слов.       — Ты — плохой? — голос звучало тихо и непонимающе.       — Ну я же... я, — он отстранился от него и посмотрел в глаза, — я делал другим плохо. — Всхлип. — Я убил твоего попугая, — он попытался вытереть глаза. — А ещё...       В ответ на его тираду ему цыкнули и мягко потрепали по голове, на которой не было привычной шляпы —она лежала где-то неподалёку.       — Ну что ты, Люциус, всё хорошо, — он взял его руки в свои ладони, — посмотри на меня.       Тот его послушал и прикусил губу.       — Ты раскаиваешься, значит всё в порядке. Да и Картеру ты плохого не желал, это вышло случайно, — он погладил большим пальцем одну из его рук.       — Но...       — Чш-ш-ш... — остановил его Ло. — Никто не держит за это на тебя зла.       — Но другие миры... Я хотел разрушить этот, я был в Тюрьме Времени!       — Ничего страшного, просто больше не попадай туда и не вреди другим, — невозмутимо ответил мироходец.       — Но так голова болит...       — Если в голове шумно, делай так.       Лололошка взял его руки и прижал к его груди. Ладонь на ладони и Люциус уже чувствовал, как бьётся его собственное сердце.       — Считай до десяти удары сердца, а потом глубоко дыши. Прям весь воздух в лёгкие бери. — Свои руки он не убрал       Тот его послушал и медленно, но верно стал успокаивать своё сердцебиение. Лололошка просто смотрел на него и со всей искренностью поддерживающе улыбался.       Люциус чувствовал, как руки парня согревали его. Он вспомнил, что вообще-то полубог огня и хмыкнул. Неясно, это смешок или очередная икота от комка в горле       Лололошка убрал руки и тяжело вздохнул. Он нечасто поддерживал кого-либо, но как-то сама пришла к нему мысль, как можно успокоить друга. Как будто он раньше так делал... Но не помнил как и зачем.       — Легче? — Рука легла на плечо Люциуса.       — Легче. — Кивнул тот. — Спасибо, теперь голова меньше болит и гудит...       — Мы друзья, ты можешь обращаться ко мне!       — Лололошка, прости меня, — искренне вдруг выпалил полубог, — за всё, что я сделал плохого тебе.       Мироходец кивнул и, поднявшись вместе с Люциусом, поцеловал его в лоб. Второй не ждал этого, но принял как должное.       — Считай, что я давно это сделал. — Он опять улыбнулся.       Люциус тоже улыбнулся, на сей раз по-доброму и без лишних слов. Что-то теплое разлилось в груди, а в голове совсем перестало шуметь.​