трактир и три года

— ты постарел, маэстро. — вы тоже, вольфганг. антонио смотрит на трость в руках амаде. раньше он использовал ее красоты ради, носил ее в руках, изредка едва касаясь земли. теперь он опирается на нее почти старчески, и его плечи опущены виновато, согнуты временем и печалью. — присядем? любимый трактир захудал со времен их последней встречи. прошло всего-то три года, и вольфгангу едва исполнилось тридцать восемь, а антонио все думает о том, что дать ему можно и все сорок восемь. он вглядывается под его растрепанный парик, пытаясь разглядеть, прибавилось ли в волосах вольфганга, выбивающихся из-под непричесанной конструкции, больше седины. в темном, пыльном помещении тяжело сказать. — кофе, пожалуйста, — заказывает вольфганг. голос у него поблек, стал менее пронзительным, как старая струна, шипящая под смычком, но не поющая, — один со сливками, один без. антонио ставит локти на стол, подпирает подбородок ладонью. — вы больше не пьете? — нет. много лет как перестал. — много? разве три года – много? — ужасно много. вольфганг отводит взгляд. — а разве для тебя это мало, маэстро? антонио тоже отводит взгляд, встречаясь с глазами вольфганга в треснувшем зеркале. оно всегда здесь было, и почему-то сальери кажется, что и трактир, и вся вена строилась вокруг него, а оно стояло вечно, испокон веков, с самого начала. — я как-то не думал об этом. наверное, все-таки много. — уж точно больше, чем мало. в любом случае, много, когда ты совсем один. — разве вы были одни все это время? а как же друзья… семья? — антонио проговаривает это слово тихо. от этого слова вольфганг всегда взрывался, как порох от искры. но теперь вольфганг только моргает, и вместо ответа среди пыли на мгновение зависает пауза. — а ты? ты был один? — разве у меня когда-нибудь были настоящие друзья? приносят кофе, и антонио кривится — кислый. раньше здесь подавали отличный кофе. а может быть, он всегда был таким, но в кругу веселья и шумных приятелей казался лучше, чем на самом деле. а может быть, после кофе в италии любой другой будет на вкус как горячая грязь. грязь, грязь, грязь, грязь, грязь… — я думал, я твой настоящий друг. — но вас не было рядом. — я ведь не об этом тебя спросил. — знаю. но ведь и я всегда был вашим настоящим другом. вольфганг все смотрит в зеркало. на антонио в зеркале. глубокая трещина проходит сквозь его черты, прорезает глаз, отделяет на кривые куски. — ты был больше, чем другом. антонио закрывает глаза. вольфганг мог бы сказать об этом и раньше. но это только оправдание — ведь антонио и сам это прекрасно знает, всегда знал. — помнишь, мы хотели сбежать в англию? — вдруг вспоминает вольфганг. его пальцы подрагивают на столе, он отстукивает какой-то ритм, и антонио мимолетно пытается угадать, знаком ли он ему. — вслед за гайдном и остальными. я даже брал уроки английского. бестолковый язык, никак мне не давался. впрочем, я и проучился всего ничего. — почему вы бросили? — так ведь ты уехал. пропал. исчез. не сказал ни слова. я даже не знал, жив ли ты, или новый кесарь тебя пришил. упреки без упреков. вольфганг называет факты, перечисляет по пальцам, повторяя синонимы. но это только сухие слова, без тени обвинений прокурора. вольфганг говорит мягко, аккуратно, будто балансируя на носках. — я думал, так будет лучше. — и как? было лучше? — не знаю. — у тебя не было выбора. — да, у меня не было выбора. я не… я не хотел ставить под удар и вас. — но теперь ты здесь, маэстро. — да. и вы здесь, вольфганг. моцарт трет глаза. они пекут то ли от душного воздуха, то ли от чего другого. — подлое время. это все так несправедливо, — в его тоне звякает злость, но тут же затихает. — где же ты был все это время? — много где. в генуе, в парме. в болонье. во флоренции. — я ничего о тебе не слышал, — голос вольфганга подрагивает. — о твоей музыке. — я работал в капеллах. вспоминал юность. учил мальчиков пению. много слышал о вас. — но ты писал? — конечно писал. тонну всякого сочинил. — что-нибудь для меня? — как вам будет угодно. — я написал кое-что для тебя. одну часть мессы. писал ужасно долго. никогда в жизни так долго не писал. — я не знал, что вы продолжаете писать для церкви. после реквиема… мне казалось, на этом вы покончили с ними. — это не для церкви. я же сказал, для тебя. — я нигде не слышал. а ваши произведения теперь намного популярнее. — ее и не играли нигде. впрочем, я соврал. я написал ее не только для тебя, для бога. — для бога? — я думал, так он услышит. услышит мои молитвы о тебе. так что поделитесь с ним как-нибудь. антонио молчит, только сжимает зубы. на дне чашки остается горькая заварка. раньше ему нравилось ее жевать. вольфганг тоже умолкает. подпирает голову кистью, стягивает парик, и на его бордовый жилет осыпаются потускневшие с годами русые пряди, примятые и спутанные. седины в них и правда прибавилось. — это я виноват. надо было вытащить тебя отсюда раньше, — по его щекам катятся редкие слезинки. антонио старается смотреть в покрасневшие глаза, а не на них. — вы больше не любите вену? — ее сложно не любить. даже теперь. — а как же… — антонио сглатывает. вольфганг глядит, не мигая, улыбается слегка, почти вымученно. — ну да, как же… эта кляуза. не знаю, о чем я думал. я надеялся, мы будем работать вместе. чаще. эта неполноценность, моя извечная неполноценность меня разъела. мне казалось, она совсем безобидна, эта глупая бумажка. я думал, что поступаю правильно. я всегда так думаю. и каждый раз обжигаюсь. — совсем как мотылек. — ну да, вроде того, — вольфганг вытирает лицо платком. — и в конечном счете все было бессмысленным. — не было, вольфганг. ведь мы все еще тут. антонио тянет руку к руке амаде. почему-то теперь на ней нет привычных перстней, нет больше и ее мраморной белизны, осталась только прежняя мягкость. антонио улыбается. хорошо, что в мире остается то, что он больше всего любит. музыка, сладости, и эти мягкие руки. — у меня есть с собой копия этой глупости, — вольфганг вздыхает, сжимает ладонь в слабый кулак, но оставляет ее под смуглыми пальцами сальери, — прочти сам. — это совершенно ни к чему. я не держу на вас зла. — ты совсем не пьешь этот кофе. — он ужасно кислый. — хочешь мой? пыль забивает ноздри, не позволяя вздохнуть. антонио чихает. вольфганг пододвигает к нему свой скомканный платок. — вы правда так любите меня? — конечно, мой маэстро. — теперь я всегда буду рядом. в вене или где захотите. пойдемте домой, вольфганг, и сыграете мне свою мессу.