Венера в мехах

Потом мы, разумеется, помирились. Вернее сказать, помирился со мной Феликс, а я лишь сделал вид, будто принимаю это как нечто само собой разумеющееся. По правде говоря, уже на следующее утро мне было мучительно стыдно за собственный длинный язык. Я действительно его обидел и чувствовал это с той безошибочной ясностью, с какой человек ощущает боль от удара, нанесённого не другому, а самому себе. Он явился ко мне через два дня, ровно в шесть утра, с двумя хот-догами и двумя бумажными стаканами с кофе. Я спросонья даже не сразу понял, кто стоит за дверью. Машинально впустил его в квартиру и ещё несколько секунд смотрел на него с совершенно бессмысленным выражением лица. Сам я был в одних трусах и почему-то вдруг ужасно смутился. Рядом с Феликсом, облачённым в кремовую шёлковую блузку с пышным жабо, я чувствовал себя человеком, которого по ошибке выпустили к публике ещё до начала представления. — Надеюсь, ты уже перестал на меня дуться, Джинни, — сказал он, устраиваясь на двух креслах, которые я когда-то сдвинул вместе и с тех пор именовал диваном. — Потому что я пришёл мириться. Я всё ещё молча смотрел на него, не вполне понимая, что происходит. За всё время нашего знакомства Феликс никогда прежде не приходил ко мне первым после ссоры. Более того, сама мысль о том, что он способен извиниться, пусть даже в своей особенной, исключительно феликсовской манере, казалась почти невероятной. — Ты специально так рано встал, чтобы приехать? — наконец спросил я, торопливо натягивая первую попавшуюся рубашку. Феликс посмотрел на меня с выражением искреннего недоумения. — Джинни, — произнёс он укоризненно, — я ещё не ложился. О событиях у «Канзас-Сити» и об особенных отношениях Феликса с мужчинами мы больше не заговаривали. Мне было неловко вновь возвращаться к той ссоре, а Феликс, по всей видимости, просто смирился с тем, что в глубине души я всё равно буду его осуждать. И, вероятно, он был прав, я действительно его осуждал. Впрочем, вовсе не за то, за что могло бы показаться. Меня мало занимило, с кем он спит и на каких условиях устраивает собственную жизнь. Скорее мне казалось оскорбительным, что человеку его красоты, его таланта и, если угодно, его породы приходится выпрашивать деньги на пудру у заскучавших состоятельных мужчин средних лет. В молодости я был убеждён, что подобные вещи унижают достоинство. Теперь, дожив почти до шестидесяти, я уже не решился бы говорить об этом столь уверенно. Как бы то ни было, права воспитывать Феликса у меня не имелось никогда. Впрочем, он и не относился к числу людей, которых вообще можно воспитать, поэтому я предпочёл смириться и больше не вмешиваться в его жизнь без приглашения. Хотя внешне между нами всё как будто наладилось, с тех пор мы начали заметно отдаляться друг от друга, еще больше, чем прежде. Теперь, оглядываясь назад, я почти уверен, что слова Кристофера произвели на меня куда более сильное впечатление, чем мне тогда хотелось признать. Вероятно, именно тогда я впервые всерьёз решил устроить собственную жизнь отдельно от Феликса — насколько это вообще было возможно. Нельзя сказать, будто прежде у меня вовсе не случалось романов. Случались, разумеется. Монахом я никогда не жил, однако ни одна из тех связей не заходила достаточно далеко, чтобы её можно было назвать серьёзной. К тому времени я уже окончательно примирился с мыслью, что, к величайшему разочарованию моих родителей, никогда не женюсь. Женщины интересовали меня исключительно как друзья, собеседницы или, если угодно, музы. Иногда я уходил с какой-нибудь вечеринки не один. Иногда приглашал кого-нибудь к себе. Всё это происходило без особых чувств и, как правило, заканчивалось ещё до того, как успевало во что-либо превратиться. Тогда мне казалось, что подобные встречи нужны лишь затем, чтобы избавиться от накопившегося телесного напряжения и хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей, которым я слишком долго не позволял звучать вслух. Первым моим, если можно это так назвать, экспериментом стал Майкл. Он работал в галерее, где несколько раз выставлялись мои фотографии. Как-то после открытия мы разговорились, затем разговорились ещё раз, а потом это вошло в привычку. Его мать была то ли словачкой, то ли чешкой, отчего Майкл носил забавную для американского уха фамилию Дубчек. Вообще, если уж быть до конца честным, кое в чём он подозрительно напоминал Феликса. У него тоже были светлые, почти белые волосы, и он тоже носил узкие кожаные брюки, которые я почему-то отметил ещё при первой встрече. Впрочем, на этом сходство заканчивалось. Майкл был спокойнее, рассудительнее и куда меньше стремился превратить собственную жизнь в произведение современного искусства. Он прекрасно разбирался в живописи, умел поддержать разговор почти на любую тему и обладал редким даром не утомлять своим обществом. Через несколько недель он пригласил меня к себе на ужин. Мы выпили вина, легли в постель, и вскоре выяснилось, что Майкл одинаково хорошо готовит и делает минет. По молодости лет подобный набор достоинств показался мне исчерпывающим списком качеств, необходимых для счастливых отношений. Я решил, что Майкл мне вполне подходит. К счастью, он, по всей видимости, пришёл к аналогичному выводу. Некоторое время всё действительно складывалось на редкость удачно. Мы вместе ходили на открытия выставок, появлялись на вечеринках, пробовали вещи, которые в приличном обществе предпочитают не обсуждать, и даже однажды провели выходные в Хэмптоне, в доме его тётки. Со стороны, вероятно, могло показаться, что именно так и выглядит счастливая жизнь молодого нью-йоркского фотографа. Так продолжалось до той ночи, когда мне позвонил Феликс. По самой злой иронии судьбы он позвонил именно тогда, когда я лежал в постели с Майклом. Должен признаться в одной вещи, которая и теперь вызывает у меня чувство стыда. В ту ночь (впрочем, как и все ночи до этого) я почти не думал о человеке, с которым был рядом. Пока Майкл целовал меня, пока шептал мне что-то на ухо, водил руками по поим ягодицам и отсасывал мне, я с поразительным упорством представлял совсем другое лицо. Выжженые волосы. Веснушки на плечах. Бархатный голос с хрипотцой. Кажется, именно тогда мне впервые следовало честно признаться самому себе, что никакие новые отношения не способны исправить старую любовь. Вместо этого я продолжал делать вид, будто всё идёт именно так, как должно. Именно в эту минуту зазвонил телефон. Ещё большей насмешкой оказалось то, что происходило всё это у меня дома. Впоследствии я бесчисленное количество раз задавался одним и тем же вопросом. Что было бы, окажись мы тогда у Майкла? Что было бы, не услышь я того проклятого звонка? Теперь всё иначе — существуют автоответчики, определители номера, мобильные телефоны. Тогда же, если тебя не оказывалось дома, звонок попросту исчезал в пустоте, словно его никогда и не было. Иногда мне хотелось верить, что, не возьми я тогда трубку, мы с Майклом прожили бы долгую и вполне счастливую жизнь. Впрочем, нет. Даже спустя столько лет я не могу заставить себя в это поверить. Подобные истории редко заканчиваются одним-единственным телефонным звонком. Выбираться из объятий любовника мне совершенно не хотелось, однако телефон звонил с такой настойчивостью, будто кто-то решил во что бы то ни стало поднять на ноги весь Манхэттен. Каждый новый трезвон болезненно отдавался в висках, и на третьем звонке Майкл наконец не выдержал. — Кто бы это ни был, — пробормотал он, уткнувшись лицом в подушку, — похоже, они готовы достать тебя даже из-под земли. Тяжело вздохнув, я выбрался из постели и, не утруждая себя поисками одежды, босиком направился к телефону. — Алло? Ответом мне стал знакомый низкий голос. Я узнал его прежде, чем успел разобрать слова. — Джинни… — невнятно пробормотал Феликс. Язык у него заплетался так сильно, что отдельные фразы почти растворялись в помехах. — Господи… я никак не мог до тебя дозвониться… В ту же секунду у меня неприятно сжалось сердце. В голову полезли самые нелепые мысли. Что его избили. Что он попал в аварию. Что его арестовали. Или — что казалось ещё менее вероятным, — что посреди ночи он вдруг решил признаться мне в любви. Забавно, какие только глупости способен выдумать человек за несколько секунд, пока на другом конце провода кто-то тяжело дышит в трубку. — Феликс? — спросил я уже совершенно серьёзно. — Что случилось? Ты в порядке? Несколько секунд слышались только шорохи и какая-то далёкая музыка. Потом он тихо сказал: — Джинни… Кажется, я перебрал с Барби. Он коротко засмеялся, но смех вышел каким-то жалким и тут же оборвался. — Забери меня, пожалуйста… А то я уже почти не стою на ногах. Я у Ларри, на Мерсер.  Он отключился прежде, чем я успел сказать что-либо ещё, а я, не помня себя, бросился одеваться. — Что случилось? — обеспокоенно спросил Майкл, приподнимаясь на локте. — Одному моему знакомому нужна помощь. Кажется, он немного перебрал. Я съезжу за ним в Сохо, отвезу домой и сразу вернусь. Я машинально коснулся губами его губ. — Не жди меня. Ложись спать. — Хорошо. То, что я назвал Феликса просто знакомым, было, разумеется, неправдой. Но оправдываться мне не хотелось, да и времени на это не было. В ту минуту для меня существовал лишь Феликс — обдолбанный, едва стоящий на ногах где-то в Сохо. Через двадцать минут я уже поднимался по лестнице старого лофта. Ларри был приятелем Феликса и занимался перепродажей театральных билетов. Мы были едва знакомы, однако пару раз я уже бывал у него на вечеринках. Таких вечеринках, где двери никогда не запираются, хозяин давно перестаёт понимать, кого именно пригласил, а в ванной или спальне непременно обнаруживается кто-нибудь, чьего имени никто не знает. Поэтому войти в квартиру не составило никакого труда. Феликса я нашёл в дальней спальне. Он полулежал в кресле, запрокинув голову на высокую спинку. Рядом устроился какой-то тип в потёртой кожаной куртке, насквозь пропахший вонючими сигаретами. Одной рукой он придерживал Феликса за плечи, другой настойчиво вкладывал ему в пальцы бокал с вином. Феликс не сопротивлялся. На нём была только его нелепая яркая шуба, наброшенная прямо на голое тело, и неизменные кожаные брюки. Волосы рассыпались по плечам, глаза были мутными и почти ничего не выражали. — Феликс, — тихо позвал я. Он медленно повернул голову. Несколько секунд просто смотрел на меня, словно пытался вспомнить, кто я такой, а потом едва заметно улыбнулся. — Джинни… Он попытался подняться, но лишь неловко дёрнулся вперёд. Мужчина удержал его за локоть. — Вообще-то мы тут сидим, — недовольно сказал он, наконец взглянув на меня. — А ты ему, собственно, кто? От этого спокойного, ленивого тона меня вдруг охватила такая злость, что на мгновение я действительно растерялся. Кто я ему? Друг? Любовник, которым я никогда не был? — Я тот, кто отвезёт его домой, — сказал я наконец. Не дожидаясь ответа, я осторожно поднял Феликса на ноги и обнял за талию. — Пойдём. Уже в машине я спросил, есть ли у него ключи от квартиры. Феликс медленно похлопал себя по карманам.  — Есть, — наконец пробормотал он, вытащив связку, тут же уронив её на колени. Я повернул ключ в замке зажигания, но едва двигатель ожил, как Феликс неожиданно накрыл мою руку своей. — Джинни… — Что? Он покачал головой. — Я не хочу домой. — Тебе нужно домой, Феликс. — Пожалуйста. Он произнёс это почти шёпотом. — Я не хочу туда. Умоляю. Давай домой к нам.  «К нам».  Не знаю, заметил ли сам Феликс, что сказал. Не думаю. Но это случайное местоимение ударило меня сильнее любой исповеди. За несколько секунд он успел напомнить мне о жизни, которой давно уже не существовало. Я замер, не снимая руки с рычага коробки передач. — Ко мне нельзя. — Почему? Я промолчал, надеясь, что через минуту он забудет и этот вопрос, и вообще весь разговор. Но он продолжал смотреть на меня. — Джинни… Почему к тебе нельзя? Я тяжело вздохнул. — Потому что у меня дома не пусто. Несколько секунд он молчал. Потом выражение его лица вдруг изменилось. Он посмотрел на меня так, словно услышал нечто совершенно невозможное. В следующее мгновение губы его дрогнули в ленивой, пьяной улыбке. — Ах во-от оно что… Он тихо хихикнул. — Значит… кто-то всё-таки появился. Я отвернулся к лобовому стеклу. — Да. — Он красивый? — Феликс… — Нет, правда. Красивый? Я устало прикрыл глаза. — Да. Он ещё немного подумал, словно этот ответ требовал серьёзного осмысления. Потом очень серьёзно спросил: — Ты его любишь? Я крепче сжал руль. — Феликс… —  Любишь или нет? Некоторое время я молчал. — Не знаю, — сказал я наконец и, пожалуй, впервые за долгое время не солгал. Феликс тихо рассмеялся. Смех быстро перешёл в короткий кашель. Он откинулся на спинку сиденья, подтянул ноги и, уставившись в потолок машины, протянул: — Поня-я-ятно… Помолчал. — Тогда извини. Он повернул голову ко мне. — Отвези меня домой, пожалуйста. Не хочу мешать твоей личной жизни. В ту секунду мне вдруг показалось, что он ревнует. Или  мне просто очень хотелось, чтобы это оказалось ревностью. Спустя столько лет я уже не возьмусь утверждать наверняка. Когда мы подъехали к его дому, я заглушил двигатель и уже собирался выйти, чтобы проводить его до квартиры. Однако Феликс неожиданно оказался куда проворнее, чем можно было ожидать в его состоянии. Он распахнул дверцу прежде, чем я успел его остановить. — Я дойду сам, — тихо сказал он. Потом, уже стоя одной ногой на тротуаре, обернулся. — Прости… Не хотел мешать. Он улыбнулся — устало, почти виновато. — Спокойной ночи, Джинни. И, прежде чем я успел ответить, неловко шатаясь, вбежал по ступенькам и скрылся за дверью подъезда.