Недуг

Твоей груди для моего сердца довольно,

Моих крыльев для твоей свободы довольно.

То, что дремлет в твоей душе,

Взойдёт на небо из моих уст.

Пабло Неруда

Этой ночью его воронята заснули совсем быстро. Или стоило назвать их совушками — из-за пристрастия засыпать после захода солнца и ни секундой раньше?.. Кончики губ сами собой смыкаются в уставшей улыбке, и он позволяет себе полюбоваться пару мгновений. Крохотные пальчики Лито ухватились за краешек одеяла, задрожали светлые реснички Артура — в комнату белой кошкой проскальзывал лунный свет, и Дикону пришлось оторваться от колыбели, запахнуть плотнее шторы, чтобы ничто не потревожило их хрупкого покоя. Не хочется оставлять их — хочется остаться в этой хрустальной тишине, но от накопившейся за день усталости глаза смыкаются сами собой. Тонкий, едва ощутимый, до дрожи родной запах плывет по комнате, заполняет собой каждый уголок. Ухватить бы его, но толком не получается — слабого отголоска мучительно мало, и Дикон без тени промедления следует за ним, оставляет тёплые покои, убедившись, что царит в них сон. Стук шагов расцарапывает тишину заснувшего особняка. Дикон идет почти на ощупь — туда, где так остро пахнет морской солью, сладкими, пряными апельсинами… и домом. Двери беззвучно распахиваются. Для него оставлена плачущая белыми слезами свеча — чуть мерцает комната от ее бликов, расцвечивает приглушенными росчерками света постель. Губы трогает легкая улыбка — самым сложным в их совместной жизни, подумать только, оказалось хоть как-то заставлять Рокэ отдыхать. Вот и сегодня не хотел идти спать раньше него, пока Дикон не прошептал в его губы между быстрыми поцелуями: «mi alegría, ты правда думаешь, что я не в состоянии успокоить двух взбалмошных птенцов?» Дикон лениво складывает подушки и одеяла, так, чтобы получилось вялое подобие гнезда — маленькая его слабость, за которую в Надоре не раз запирали на всю ночь в Арсенальной башне… А ведь вначале он не понимал вовсе, почему у матушки даже глаза от злости покраснели — все силы уходили на попытки не разрыдаться прямо при герцогине. Уже потом, в успокаивающих объятиях Нэн, он шмыгал носом, всхлипывая, и никак не мог успокоиться — перед мысленным взором стояло разворошенное гнездо, а дом резко стал ощущаться как нечто чужое и страшное. Из слов Нэн Дик выхватил, что вовсе ему не обязательно будет слушать матушку всю жизнь — если только он встретит того, кто возьмёт Дика в свою семью, и станет заботиться о нем, как о супруге. — Не хочу никакого супруга, — обижался Дикон, — вдруг он будет злой, и вообще!.. И не понимал тогда, отчего Нэн тихо смеётся. — Ну что ты.. разве можно тебя обидеть? — Ворковала над ним няня, — он будет хорошим. И Дикон примирительно отвечал после раздумий: — Только если он будет самым сильным во всей Талигойе, — и добавлял смущенно, потупив взгляд, — и самым красивым. Дикон прикрывает глаза, утыкается носом в подушку, заглушая тихий смех от воспоминаний. Жмется к спине Рокэ, отводит в сторону мягкие волосы, смыкает руки на ребрах, уткнувшись в шею — там, где родной запах бескрайнего моря чувствуется сильнее всего, и где можно разглядеть края метки в свете свечных всполохов. Дикон осторожно накрывает ее губами, так, чтобы не разбудить; подобную вольность альфы редко позволяли своим омегам даже в столице, а уж в северных землях о таком и помыслить не смели — это ведь омега подчиняется и отдается, разве дозволено ему смыкать зубы на шее того, кто сильнее? Но на эту «estupidez» Рокэ лишь рассмеялся — бархатным, хрипловатым от жара смехом, и отвел тёмные пряди в сторону, чтобы Ричарду было удобнее оставить метку. Минуты, которые они лежат вот так, укрытые одним одеялом на двоих, летят быстрыми птичками — он сонно прислушивается к тишине, нарушаемой только треском свечи, кажущимся таким далеким. Фитиль можно затушить, слегка приподнявшись, но засыпать мягкий свет не мешает, и Дикон остается недвижим. Провалиться бы в зыбкий сон, но что-то другое мешает спать — он с силой кусает нижнюю губу, только бы не облачать это в слова. Даже прикосновение тонкого одеяла, будто из нитей прозрачных сотканного, ощущается слишком остро. Вновь «те самые неприятности», о которых предупреждал его лекарь. Из неприятностей такого рода состояла половина его жизни — сначала «та самая лихорадка», о которой шептались в Надорском замке в пол голоса, опуская глаза. Она все никак не приходила, ведь тело его было истощено бесконечными постами и голоданием, — а потом, уже в столице, свалила его с ног, заставила задыхаться от резкой боли. Он помнил до сих пор изумленный взгляд синих глаз, когда в один из таких дней свалился Рокэ прямо в руки, и отчаянно просил не останавливать тренировку, только бы не показаться слабым и ни на что не годным: «так часто бывает, мне только минуточка нужна, и мы продолжим, только не уходите, эр Рокэ, ну пожалуйста..» Рокэ «минуточки» не хватило. Он спросил тогда, что, «Леворукого ради», все это значит, и от каждого нового откровения Дикона его бровь поднималась все выше. Признаваться было мучительно страшно — ведь Рокэ был первым, кто отнесся к нему, как к равному, назвал его имя, когда Люди Чести в Фабианов день увлечённо разглядывали ногти, не желая связывать себя с «сосудом демонического греха» на три года. Но все страхи его оказалось напрасными. Сосуд греха… он столько раз слышал о том самом греховном желании, что окутывает тело, но сам поначалу чувствал лишь едкую тошноту — его выворачивало, пока он не начинал задыхаться, — и боль в животе, словно раскаленный клинок в него засадили. Все, что Дикон мог, лишь клубком сворачиваться в такие дни, и тихо подвывать в подушку, не в силах даже одеяла собрать в небрежное гнездо. Оказалось, что если зарыться в волосы Рокэ, ткнуться в шею, улечься ему на грудь — станет легче. Рокэ стал носить ему фрукты и шоколад, когда после целебных отваров нёбо переставало жечь горечью, — дни, до того полные боли незаметно для него самого стали проходить в разы легче, — и шептал после, какие у Дикона сладкие губы, и что целовать теперь его ещё восхитительнее. С Рокэ всегда было легче. Вся та боль и страшная дурнота прошли лишь благодаря нему. Правда, однажды дурнота все таки вернулась, но уже совсем по иной причине — такой сладкой и такой долгожданной, — и вызвала лишь слёзы радости в уголках глаз и заполошные поцелуи. Нынешняя маленькая «неприятность» — такая незначительная ерунда по сравнению с обретенным счастьем, и все же… Руки медленно ведут по животу, но выше скользнуть бояться. От слабой пульсации в груди почти больно — пальцы сами тянутся к завязкам, путаются в тугих узлах. Алый румянец смущения окрашивает щеки, тихое ругательство все таки вырывается сквозь плотно сжатые зубы, и Ричард жалеет об этом тут же; он разбудил Рокэ, конечно, с его то чутьем закатной кошки — и чувствует теперь, как притягивают его к себе, сомкнув руки на ребрах, щекочут шею волосами, и зовут бархатным, тихим голосом. — Ну что ты, маленький мой… Все замирает вокруг, стоит Рокэ открыть полусонные глаза — острая полоска зрачка прорезает лазурную синеву, ту, что ярче Надорских горечавок, сапфиров на прохладном металле колец — и даже морю не сравниться с ними. Дикон жмется к его лбу своим, трется о бархат кожи щекой, судорожно подбирая слова и пытаясь справиться с голосом, который отказывался ему подчиняться. — Спи, родной мой, — шепчет Дикон в полураскрытые для него губы, — со мной все хорошо, спи. Не заснет — с легкой горечью понимает Дикон, — пока не поймёт, что его тревожит; на секунду становится страшно — вдруг от бессонного переутомления вновь вернется головная боль, что так часто мучает Рокэ? Незаметно для себя он продолжает лихорадочно перебирать складки одежд — пока прижатые к тонкой ткани руки не накрывают мягкие ладони; теперь к завязкам тянется Рокэ — длинные, изящные пальцы расправляются с ними ловко, помогают распахнуть ворот, не обращая внимания на слабый, протестующий треск ткани; Рокэ не жаль льняной батист и струящийся шелк, если те норовят стать преградой между ними. Дышать чуть легче, но ему мало — облегчение все равно не приходит, и Дикон умоляюще смотрит в синие, подернутые ещё сонной дымкой глаза. Просить о таком — немыслимо, греховно, и совсем-совсем непристойно! Ведь есть вещи, которые даже с супругом не стоит обсуждать, настолько они тайные, постыдные и… С губ Рокэ срывается тихий вздох — Дикон следит за его взглядом; щеки горят от смущения, и на миг ему хочется исчезнуть из этого мира. Конечно, Рокэ все понимает, когда опускает глаза — грудь у Дика потяжелевшая, ареолы припухшие, затвердевшие, цвета земляники после дождя, расцветшие, как вишневое дерево в самый разгар весны… и налитые молоком, которого вдруг оказалось мучительно много. Неловко и стыдно до дрожи; Дик едва сдерживает слёзы, бросает умоляющий, чуть повлажневший от смущения взгляд, не понимая толком, чего хочет — ускользнуть и сбежать, или же остаться, прося неведомой для самого себя помощи? Но Рокэ, кажется, знает сам — и целует мягко, успокаивающе, везде, куда дотянется — в лоб, в щеки, в самый кончик губ. Изящно устраивается позади него, перехватывает Ричарда, притянув спиной к своему животу, обнимает, дожидаясь, пока не пройдёт окончательно легкая дрожь в его теле. Хочется довериться — разве может Рокэ, его Рокэ причинить ему боль? Даже в самую первую их ночь, когда Дикон замирал испуганно в ожидании боли, Рокэ подарил ему лишь слёзы радости и дрожь восторга от того, как после целовал его влажными, лоснящимися от Ричардовой влаги губами… Дикон лишь вздрагивает чуть, не пытаясь выпутаться из цепкой хватки, когда бережные ладони проскальзывают под сорочку, накрывают его грудь, и Рокэ произносит обжигающим шепотом в самое ухо, мешая талиг и кэналли: — Te ayudaré, не бойся, mi pequeño, все хорошо. Я помогу. И, подарив быстрый поцелуй в шею, исполняет свое обещание. Невозможно сдержать стона, когда пальцы сжимаются вокруг основания соска, тихонько, бережно, чтобы не навредить, сдавливают алую горошину — Дикон закусывает губу, всхлипывает, чувствуя, как выступают на ней первые светлые капли. Тело отвечает дрожью, словно он сгорает в болезненном жаре — но то другая дрожь, сладкая, томная, восхитительная, невыразимая; Дикон чувствует себя обнаженным — не только телом, но и всем собой; словно нет больше между ними тайн, и запретов, и стыда, и все сокровенное поведали они друг другу, даже то, дидериховское, сокрытое, entre la sombra y el alma, что лежит между тенью и душой. — Тшш, все хорошо, счастье мое, mi amor, — задушенным шепотом повторяет Рокэ, целует в шею, и надавливает сильнее. — Здесь нечего бояться, и совсем нечего стыдиться, поверь мне, хорошо? Разве можно ему не верить? Белесая дорожка стекает к животу — капельки влаги поблескивают, скатываются дождевыми слезами по оконному стеклу. Голова почти кружится от ощущений, на глазах выступает ещё больше соленых слёз, и Дикон осознает — между бёдер тоже становится влажно, так, словно лихорадка началась. Жар покалывает, и всем телом он горит в удерживающих его руках. Рокэ мягко накрывает рукой второй сосок — проделывает с ним все то же восхитительное, волнующее; массирует, поглаживает легонько, надавливает двумя пальцами между ареолом и алым бугорком, — нежно, не причиняя боли, но настойчиво; отпускает, через секунду сжимая вновь. Шепчет хрипло — о влаге хмельной, пьянящей дух, и вновь оставляет быстрый, успокаивающий поцелуй на шее. Комната утопает в лунном сиянии; не укрыть от глаз Рокэ ни мокрых следов на рубашке, ни лоснящегося блеска, ни того влажного, жаркого, горячего между бёдер, что оставляет на светлой ткани следы желания. Смазка Ричарда капает на простыни, стоит Рокэ чуть приподнять подол, умасливает пальцы, и они собирают влагу, чуть надавливают, но не проникают внутрь, лишь осторожно, бережно поглаживают, дразнят неосознанно, заставляя нетерпеливо дрожать. «Вы — бесстыдник и развратник», твердили ему в Надоре, когда Наль проболтался случайно, что Ричард принял от своего эра белоснежного коня, каких дарят обычно, прося руку и сердце. Тогда он не слушал: был далек мыслями от Надорского замка, ведь сердце тянуло его в столицу, в особняк на улице Мимоз, ставший родным; тянуло домой. А ведь они были правы, проносится в мыслях, пока он все ещё может думать хоть немного; он и впрямь бесстыдно разводит колени в безмолвной мольбе: ты так сильно нужен мне, пожалуйста-пожалуйста, Рокэ, прикоснись ко мне, не медли, разве не видишь — я твой, только твой, принадлежу лишь тебе, и будет так до последнего моего вздоха.. — Te amo, te quiero, — шепчет Рокэ в его шею, и Дикон отвечает лишь сорванным стоном, не в силах и слова произнести дрожащим голосом. Так дрожат струны под чуткими пальцами Рокэ, и Дикон повторяет за ними, вторит им, когда мир утопает в сладком мареве. Губы Рокэ осводят контуры оставленной им метки, тихонько зовут. Прижаться к нему теснее, развернувшись — сердце к сердцу; так, чтобы биение пульса было у них в один такт, поймать тёмный огонек, нет, закатное пламя, что горит в повлажневших у самых кончиков глазах. Благодарно мазнуть поцелуев в краешек губ, сорванно дыша, довольно тыкнуться в шею, стоит Рокэ скобками сомкнуть вокруг него руки. В воздухе переплетаются их запахи — пряные специи, соленый морской ветер — и сладость белых цветов, янтарного мёда; они врастают друг в друга, сплетаются тугим клубком дикого юга и неукротимого севера. Ритм дыхания сбивается, каждый вдох — заполошный, судорожный, словно грудная хворь вернулась, но истинный недуг у них один на двоих. Тот, что Рокэ произносит бархатным голосом, чуть вытягивая гласные, — «amor», и нет от него исцеления. И не нужно оно им вовсе.