«Заметки о папоротнике»

Вернуться в свой старый дом после стольких лет на службе было странным ощущением. Особенно странным было идти к нему по улицам Троста, который ты ежедневно патрулируешь в роли солдата. Штаб квартира Гарнизона находилась в самом центре этого дистрикта, потому детские воспоминания о знакомых улицах уже давно стали лишь блеклой ностальгией и погасли под тяжестью точных расчётов и построений. Филикс подошла к двери и сразу же постучала. — Мам, это я. За дверью тут же послышался торопливый топот знакомых туфель, и вскоре она отворилась. Женщина смотрела на свою дочь так, словно видела её впервые, совсем не узнавая. Рост почти не прибавился, волосы остались всё такими же розовыми и волнистыми, глаза всё так же сияли янтарным. Может быть дело было во взгляде и осанке? — ..Ах, Филикс.. Она открыла дверь шире и ринулась обнимать своё чадо. Девушка даже не сразу среагировала, дёрнулась. Она не торопилась обнимать свою мать, что-то в этом действии теперь казалось чужим и даже странным. Но стоять как бревно было ещё хуже, потому принято было решение обнять в ответ хотя бы в знак вежливости. – Филикс, моя девочка.. Булочка моя, как же я рада.. Что ты? Как ты? Откуда ты здесь? К вопросам Филикс была готова. Отряд IS7 научил её быть готовой к любым ситуациям, в том числе к допросу командующего об очередном отчёте и действиях. — Живая. Я в порядке. Мне дали выходной, решила.. навестить. Голос к концу начал слегка смягчаться. Что-то в материнских объятиях было по своему особенное. Тепло какое-то? Может с непривычки? Девушка никогда не была в своей семье любимицей. Братья даже двоюродные отвоевали себе всю любовь ещё с самого рождения. Вероятно смерть большей части из них сказалась на матушке сильнее, чем ожидалось. — Как же ты изменилась, как похудела.. Святая Мария, да ты на лицо посмотри! Совсем как солдат, как военный.. – причитала мать, наконец-то отстранившись. Теперь же она держала свою дочь по рукам и осматривала, щупала, словно проверяла настоящая ли. – Я ведь и есть солд..- Закончить Филикс не успела, мать перебила раньше. – Ладно уж, совсем как отец.. А Эмиль? Эмиль же как? Совсем никаких вестей! Вот уж думаю, не случилось ли чего.. Как он там? Как Эмилюшка? Ощущение тепла исчезло, словно его и не бывало. Вместо него пришла ностальгия. Приятная, по своему, но колющая. Так было всегда, правда? Какое дело до дочери, что так и не смогла стать достойной невестой. – Здоров как бык. Он в порядке. Мам, я зайду, ладно? Словно обожжённая женщина отскочила назад, судорожно закивав. Она пропустила дочь внутрь и закрыла за ней дверь, шустро вытирая руки о фартук. – Конечно конечно! Иди иди! Я здесь буду, ты знаешь.. Филикс с облегчением выдыхает и снимает свой плащ, оставив его на вешалке. Матушка ушла жужжать над печкой и хлебом — стало спокойнее. Деревянные ступеньки с годами трещать не перестали, знакомый звук в компании запаха муки создавали знакомые образы из детства. Словно наяву Филикс видит, как бежит по этим ступенькам в свою комнату с огромной книжкой наперевес. Александр и Матиас кричат и дерутся, бегая друг за дружкой вокруг матери, пока та пытается их остановить и ругает без остановки. Эмиль сидит в коридоре, на подоконнике, и рисует какую-то карту. Кажется, клада. Из комнаты выглядывает чёрная макушка с большими очками и зазывает внутрь. Филикс открывает дверь и не спеша заходит. С момента её отъезда абсолютно ничего не изменилось: кровать всё так же застелена, полки всё такие же пыльные и заставлены всяким мусором и безделушками, найденными на улице. Кровать по соседству, к слову, тоже не изменилась. С того дня, как погибла сестра, мать к ней даже не прикасалась. Самая старшая и заботливая дочь из которой когда-нибудь, возможно, вышла бы идеальная мама. Александр ещё долго винил её в том, что она решила пойти в армию в след за отцом. Филикс же наоборот, гордилась свой старшей сестрой. Смелость, доброта, любовь к этому миру, забота. Все эти черты идеально описывали Кловер. Может когда-то Филикс и плакала, вспоминая о её смерти, но сейчас эта мысль уже не вызывала никаких эмоций. Ладонь скользит по столу, едва его касаясь. Хотелось бы, конечно, свести это к романтическому «воспоминания важнее», но после того, что Филикс видела наяву за все эти годы, грань между живыми и мёртвыми для неё просто стёрлась. Когда ты в двадцатый раз хоронишь кого-то важного для тебя, что-то в тебе ломается. Воспринимать мир по прежнему больше не получается, люди превращаются лишь в отголоски каких-то историй и баек. Обещания теряют свою ценность, а чувства и вовсе сгорают и рассыпаются пеплом на догорающем полигоне сотканном из твоих собственных сожалений. Филикс садится на кровать и она в ответ жалобно поскрипывает. Снова тишина. В последнее время Филикс постоянно находится в окружении каких-то сумасшедших событий. Что-то постоянно происходит и обязательно громко о себе заявляет. Вот только почему-то ночная тишина после таких дней запоминается сильнее. Кажется, словно она длится вечность. Филикс падает на кровать целиком, раскинув руки по сторонам. Тишина дома отличилась от тишины в штабе. Здесь голоса были тише.